stay-here.mp3

Для Сатору долгие разъезды не были чем-то непривычным. Да и случались нечасто — соревнования между университетами проходили раз в полгода и длились около месяца, который был насыщен изнурительными тренировками, напряжёнными матчами и переездами из города в город. Изредка временные неудобства можно было перетерпеть, хотя стены своей альма-матер всегда дарили спокойствие и уверенность в победе. Ту малую долю свободного времени, что оставалась, Сатору проводил либо лицом в подушку, либо строча глупые сообщения Сёко или Сугуру. И если Сёко стала намеренно его игнорировать после двадцатой эсэмэски за день, то Сугуру долго держался. Только к концу третьей недели, видимо, сдулся: перешёл к сухим и односложным ответам, а потом и вовсе замолчал. Сатору, тем не менее, это не остановило. Беспокойство появилось только после возвращения в родные стены. Сугуру исчез, словно его никогда не существовало: на сообщения не отвечал, а звонки игнорировал. В кампусе его тоже видно не было. Неужели Сатору перегнул палку и написал что-то неуместное? Не мог же Сугуру обидеться на него и бросить в чёрный список? Мучимый этими вопросами, не находя себе места, Сатору решил докопаться до истины, поэтому заявился к Сугуру поздней ночью. Оказавшись перед его дверью, Сатору не стал медлить и настойчиво постучал. Ответа не последовало. — Сугуру! — попробовал он ещё раз. — Я знаю, что ты дома. Тишина за дверью тягучей жидкостью расползалась по коридору, разбавляемая приглушёнными битами откуда-то сверху, будто вся жизнь сконцентрировалась в полупьяной комнате несколькими этажами выше — в переливающихся огоньках, стучащих по стеклу. В окнах комнаты Сугуру горела только темнота. Сатору, выйдя на улицу, зачерпнул горстку щебня из клумбы неподалёку и отошёл подальше, прицелился. Первый камушек звонко отскочил от стекла, приземлившись где-то в траве. — Сугуру! За ним последовал второй и третий. — Впусти меня! — прокричал он, подпрыгивая для усиления эффекта. — Ты же не хочешь, чтобы твоё окно пострадало? Отсутствие реакции говорило либо о безграничном терпении, либо об отсутствии хозяина дома. Ни в первое, ни во второе Сатору не верил, поэтому упорно продолжал метать камушки. До тех пор, пока не послышался оглушительный звон стекла. Сатору замер. Не совсем то, что он планировал, но Гето сам виноват. Наконец загорелся свет, послышалась сдавленная ругань, но вместо знакомой фигуры среди осколков стояла девушка, хрупкая на вид, но определённо готовая запустить камнем или чем потяжелее в голову виновника. Ой. — Сатору? — в соседних окнах мягко вспыхнул ночник, подсвечивая бледное, усталое лицо. — Что ты творишь? — Сугуру! — рваный выдох сорвался с губ. — Наконец-то… Нескольких секунд было достаточно, чтобы подняться на второй этаж и ввалиться в комнату Сугуру, нервно щёлкнуть замком — на всякий случай. Сердце вот-вот готово было вырваться из груди, не то от радости, не то от страха о возможной расплате за своё ребячество — за стенкой всё ещё слышались истеричные возгласы. В темноте сложно было что-то рассмотреть, особенно лицо Сугуру, но в этом не было необходимости. Чтобы увидеть чужие эмоции, достаточно было прислушаться к себе. Сатору внутренне напрягся, готовый к чему угодно: к тошноте из-за тревоги, мигрени из-за недоумения или боли в сердце из-за гнева. Часы, висевшие в коридоре, громко отсчитывали последние секунды до взрыва. Щелчок — и ничего. Сугуру развернулся, скрываясь в темноте, оставляя Сатору с гнетущим чувством неразрешённости. Тянущим, неприятно трепыхавшимся где-то в груди, что хоть кожу и плоть рви, но достань, как послание из бутылки. Вот только внутри ни воды, ни даже размокшей бумаги — пустота. Холодная и безразличная, больше похожая на чёрную дыру, что пожирает саму себя и кричит. Кричит до потери голоса, пока связки не начинают кровоточить, в агонии моля о смерти и одновременно боясь её. Никто не слышит. Сугуру нашёлся в спальне, свернувшимся на кровати. Сатору шагнул вперёд и вздрогнул от странного треска, а посмотрев вниз, замер в нерешительности: ночник у окна освещал одноразовые тарелки, раскиданные тут и там, немытые чашки на письменном столе, ком грязного белья, сваленный на кресло в углу, пустые коробки из-под пиццы чуть ли не в центре комнаты. От прежнего игривого настроения не осталось и следа. Сатору присел на краешек кровати. — Сугуру… — он поправил скомканное одеяло. — Ты заболел? Почему ты мне не отвечал? Решил начать издалека, не акцентируя внимания на бардаке вокруг. От стенки глухо отскочило: — Всё нормально. Я просто немного устал. — Что-то не похоже на «нормально». Сатору ещё раз окинул взглядом комнату, измождённую фигуру и вздохнул. Препарировать душу не хотел, копаясь в её тонких переплетениях и выворачивая наизнанку, но оставить всё как есть и уйти просто не мог. Поэтому сделал первый надрез. — Что случилось? Меня не было всего лишь месяц, — он подвинулся ближе, чуть склонился. Рука замерла в сантиметре от копны тёмных волос, дрогнула и легла рядом. Сугуру, казалось, не дышал. — Пожалуйста, поговори со мной. Почти на грани отчаяния. Небрежно, задевая артерии и вены. Однако кромсать долго не пришлось — раны вскрывались сами, одна за одной, понемногу. — Я устал. Сугуру перевернулся на спину. Мешки под глазами и искусанные губы было не скрыть даже при тусклом свете. — Я больше ничего не хочу. Взгляд устремлён в потолок, голос — глухой. Механический. — Не хочу это чувствовать. Тяжело… здесь. Ладонь опустилась на грудь, сжала футболку в кулак до побелевших костяшек, будто пытаясь вырвать проросшие там сорняки. Но пальцы цеплялись только за пустоту, царапали воздух в попытке выскрести всю гниль. Рваный вдох. К горлу будто подступила кровь. Особенно тонкие эмоции можно было уловить, только отрезав себя от внешнего мира — достаточно закрыть глаза и прислушаться к белому шуму, бегущему по мягким нервам. Сейчас же Сатору не чувствовал ничего, кроме холодка, пробежавшегося по спине. Это ужасало больше всего — привыкший к дурноте из-за печали или к чувству полёта от восхищения, Сатору готов был схватить Гето за плечи и трясти, трясти, трясти. Пока тот не разозлится, пока не ударит его. Добиться хоть какой-то реакции, потому что ощущать пустоту было… невыносимо. Кровать коротко скрипнула. Сатору в порыве отчаяния обхватил Сугуру за плечи, приподнимая и прижимая к себе. Тот не сопротивлялся, словно бесформенная масса, принимал любое положение, обмякший, сожми чуть сильнее — сломается, а отпусти — исчезнет. Сорвётся в бездну, где не встретит дна, только вечное падение, вечное чувство опустошения в груди. Слёз не было, только горячее дыхание, щекочущее шею, и острая боль между лопаток — как напоминание, что Сугуру всё ещё здесь. Всё ещё живой. — Мы что-нибудь придумаем. Справимся с этим. Как-нибудь. Подавленный всхлип и горячие капли на плече Сатору стали ответом.