В плену собственных фантазий

      Хогсмид окутал промозглый туман, превращая знакомые улочки в лабиринт теней. Все вокруг было окутано атмосферой приближающегося Рождества. В задней комнате «Кабаньей головы», запертой на все мыслимые замки (как физические, так и магические, поставленные Долоховым), Джинни слушала, не дыша. Запах старого эля и пыли смешивался с гвоздичным дымком от трубки Аберфорта, доносившимся из-за двери. — Вечер в особняке Малфоев, — Долохов выдохнул слова, как будто сам не верил в то, что говорит. — Через неделю. Повод — очередное «благословение» Темного Лорда на очередное кровавое дело. Соберутся все высшие: Беллатриса, Грейндж, Снейп, Люциус… и Он.       Джинни почувствовала, как кольцо на пальце стало теплее. Два осколка души внутри словно встрепенулись. — Как я проникну туда? — спросила она тихо, но твердо. Страх был, но он тонул в море решимости. — Маски, — пояснил Долохов. — Традиция. Позволяет скрыть лица и… развязать языки. Я достану тебе одну. И плащ с капюшоном. Ты будешь… «Дочерью Кумихо», призванной из дальних земель. Минимум вопросов, максимум таинственности — то, что любят Пожиратели. Твоя задача — привлечь его внимание. Не сразу. Показать силу, но не угрозу. Элегантность, уверенность… Ее уверенность. Он сделал паузу, его взгляд стал тяжелым. — Главное — разговор. Наедине. Я создам момент. Отвлеку. Но говорить будешь ты. Ты должна заставить его увидеть! Не Джинни Уизли. Эллу. Он уже видел кулон на тебе… он почувствует его, если приблизишься. Но слова… слова должны быть ключом. Вспомни что-то… что знали только вы двое. Что-то из прошлого. Из той жизни, что он похоронил.       Джинни кивнула. Прошлое выстроилось в ее памяти, всплывали кадры, как из фильма: запах старых книг в оранжерее, где они засиживались часами, когда Реддл навещал ее на каникулах; мелодия, которую он напевал, работая над сложным заклинанием; шепот обещаний в Выручай-комнате… — А потом? — спросила она. — Потом… предложение, — Долохов усмехнулся без веселья. — Предложи ему целостность. Не как слабость, а как новую, неслыханную силу. Силу, недоступную ему с разорванной душой. Силу, которую ты можешь дать. Ритуал соединения крестражей… как путь к абсолютному владычеству, лишенному боли и безумия. Он жаждет бессмертия? Докажи ему, что это бессмысленно, если его разум болен, если рядом нет никого, кроме жалких Пожирателей Смерти.       План был безумным. Опасным до мурашек. Но в нем была жуткая логика, понятная только тем, кто знал Волдеморта изнутри — его тщеславие, его страх перед собственной уязвимостью, его вечную жажду большего. — Для этого… мне нужно остаться на каникулах в Лондоне, — констатировала Джинни. — Родители никогда не разрешат. Особенно сейчас, когда Азкабан опустел. Том хмыкнул: «Вот тут-то и пригодится твой… драгоценный крестник. Его дом — крепость. А ты хочешь поддержать дорогого друга, ведь он будет один в Рождество».       Идея была рискованной. Обмануть Сириуса? Использовать его доверие и дом как базу для операции, целью которой было… спасти Волдеморта? Джинни сжала кулон. Она вспомнила боль в глазах Тома-призрака, отчаяние Долохова. — Я поговорю с ним, — решила она. — Скажу… пока не решила что.       Они договорились о способе связи — через парные свитки, которые создала Элла. Долохов исчез в тумане так же бесшумно, как и появился, оставив Джинни одну с бурлящими мыслями и тяжестью предстоящего.

***

      Гриммо-плейс 12 встретил Джинни привычным мрачным великолепием и возмущением портрета миссис Блэк. Сириус, однако, выглядел непривычно… живым. Отсутствие необходимости скрываться, снятое клеймо предателя — все это стерло с его лица годы отчаяния. Он все еще был худ и резок, но в глазах появился огонь. — Джинни! — обрадовался он, открывая дверь. — Я рад, что родители тебя отпустили. Я сказал, что мне не помешает помощь в «чистке», да и тебе полезно побыть подальше от Флер, как считает Молли. — Он рассмеялся. — Сейчас ваш дом полон гостей, верно? Французская родня невесты… ужас. — Он рассмеялся и повел Джинни вглубь дома. — Сириус, мне… нужна твоя помощь. Но это должно остаться между нами.       Они устроились в кухне. Кикимер исчез после грозного окрика Сириуса. Джинни решила быть честной с ним, насколько это возможно. — Значит, свидание? Тайная вечеринка и парень, которого ты должна увидеть? Я все правильно понял? — Глаза Сириуса сверкнули. — Джинни, это… Молли тебя разорвет, если узнает. — Поэтому и прошу сохранить все в секрете! — Джинни невинно улыбнулась, играя на полуправде. — Он старше меня… и я люблю его. Родители… они не поймут. Не отпустят.       Сириус замер. Он смотрел на нее, оценивая. Видел не испуганную школьницу, а девушку с твердым взглядом, готовую соврать семье ради встречи с парнем. — Этот… твой… Насколько ему можно доверять? — спросил он. — Он хороший, и я верю ему! — ответила Джинни честно, глядя ему в глаза.       Сириус долго молчал. Потом прошелся по кухне. — Я ведь должен присматривать за тобой, так что тебе придется взять меня с собой. — Это свидание, Сириус! Мне совсем не нужен соглядатай. Ты был когда-нибудь влюблен? — Ладно, — сказал он наконец, сдаваясь. — Ты можешь остаться здесь. Поможешь мне разобрать старые архивы Блэков для Ордена. А насчет твоего… предприятия… — Он посмотрел на нее строго. — У тебя будет три часа, и ты, как Золушка, вернешься домой до полуночи. И если ты опоздаешь хоть на минуту — все закончится. Я лично выкину тебя отсюда, и сдам родителям с потрохами! Договорились? — Договорились, — кивнула Джинни, с облегчением чувствуя, как часть тяжести спадает с плеч. У нее был тыл. У нее был союзник, пусть и не знающий всей правды. — Спасибо, Сириус. — Не благодари, — буркнул он, но в его глазах читалось беспокойство. — Просто… будь умницей и не наделай глупостей. ***       Время тянулось густой патокой, нервное ожидание. Джинни оттачивала магию с призраком Тома, пока копалась в бумагах Блэков — не боевые заклинания, а контроль, иллюзии, умение скрывать свою истинную силу и при этом излучать ауру таинственной мощи. Она репетировала слова, фразы, интонации, которые могли бы пробиться к тому, что осталось от Реддла в глубинах души Волдеморта.       Наконец наступил день «X». Долохов передал ей маску — изящное изделие из оникса, изображавшее лисицу, и тяжелый темно-синий плащ с капюшоном, сотканный из ткани, поглощающей свет. Под плащом — простое черное платье, не привлекающее внимания, но подчеркивающее ее грацию.       Портал, открытый Долоховым в условленном месте в Лондоне, перенес их в роскошные, но леденяще холодные залы особняка Малфоев. Воздух гудел от сдержанных разговоров, звенел бокалами и пропитался сладковатым запахом темной магии. Фигуры в масках и мантиях скользили, как тени. «Лисица» двигалась среди них с показной невозмутимостью, которую ей помогал сохранять тихий, направляющий голос Тома в голове: «Левее… Стой. Слушай этого — он пьян и болтлив… Игнорируй того — он слишком наблюдателен…»       И вот Он. Темный Лорд. Он восседал на импровизированном троне в дальнем конце бального зала. Не в маске. Его змееподобное лицо, лишенное волос и ноздрей, было страшнее любой маски. Красные глаза медленно скользили по толпе, холодные и оценивающие. Рядом, как тень, стояла Беллатриса, ее обожающий взгляд не отрывался от хозяина. — Жди сигнала, — прошептал Долохов, проходя мимо нее.       Сигнал пришел неожиданно. Где-то в другом конце зала раздался грохот, звон бьющегося стекла и истеричный смех заколдованного гоблина, которого кто-то из подвыпивших Пожирателей выпустил из клетки. На мгновение внимание всех, включая Волдеморта и Беллатрису, переключилось на хаос. — Сейчас! — прозвучал голос Долохова и Тома одновременно.       Джинни, используя замешательство и тени колонн, словно растворилась в воздухе и материализовалась в небольшой нише за тяжелой портьерой, в двух шагах от трона. Волдеморт, уже поворачивавший голову обратно, замер. Его красные глаза сузились, уловив движение. Беллатриса вскрикнула, хватаясь за палочку. — Кто осмелился?! — зашипела она.       Но Джинни уже сбросила капюшон. Маска все еще скрывала верхнюю часть лица, но губы, подбородок, осанка — все кричало о чуждой этому месту силе и спокойствии. Она не склонила головы. Она встретила взгляд Волдеморта. — Уходи, Белла, — тихо, но с ледяной властностью произнес Волдеморт, не отрывая глаз от незнакомки. Его голос был ровным, но в нем чувствовалось напряжение стальной пружины. — Но, Повелитель… — Я сказал — УЙДИ!       Беллатриса, побледнев, мгновенно ретировалась, бросив на Джинни взгляд, полный чистой ненависти.       В нише повисла тишина. Музыка и шум вечеринки звучали приглушенно. Волдеморт медленно поднялся. Его высокая, худая фигура казалась еще более грозной вблизи. — Ты играешь с огнем, незнакомка, — прошипел он. — «Дочь Кумихо»… выдумка Долохова? Или чей-то неуклюжий розыгрыш?       Джинни сделала шаг вперед. Ее сердце колотилось, но руки не дрожали. Она чувствовала тяжесть кольца на пальце. Она почувствовала, как часть души Тома в кольце напряглась, встретив взгляд своего целого, но искалеченного «я». — Выдумка? — Ее голос прозвучал низко, знакомо. Она позволила в нем зазвучать нотам, которых не было у Джинни Уизли. Нотам Эллы. — Том, неужели ты забыл, как мы в библиотеке Хогвартса читали историю магии Восточной Азии?       Волдеморт замер. Ни одна мышца на его лице не дрогнула, но красные зрачки сузились до булавочных головок. В них мелькнуло нечто — неверие? Гнев? — Что… ты сказала? — Его голос напоминал шипение, стал опасным и тихим, как шелест змеиной чешуи по камню. — Я сказала о книгах, Том, — повторила Джинни, делая еще один шаг. Она медленно подняла руку к кулону, но не стала его вынимать, лишь позволила пальцам коснуться его контура сквозь ткань.       Мгновение. Еще одно. Тишина сгущалась, становясь невыносимой. Джинни видела, как его пальцы сжали палочку так, что костяшки побелели. Видела, как в его глазах боролись ярость, недоверие и… что-то еще. Что-то древнее и глубже, чем злоба Темного Лорда. Боль. Рана. — Снова твои басни… — наконец вырвалось у него. Но в его голосе уже не было прежней уверенности. Было жгучее любопытство.       Джинни позволила себе слабую, печальную улыбку, видимую лишь ему ниже края маски. — Я вернулась. Не в том облике, но с той же душой. Я хочу вернуть тебя! Остановить твое падение. Ты хочешь этого? Или предпочитаешь вечно корчиться от боли раздробленного существования? Терять рассудок с каждым днем, позволяя жалкой кучке пожирателей возносить твое величие?       Она увидела, как он вздрогнул при слове «боль». Как его рука непроизвольно дернулась к виску. План Долохова работал. Она чувствовала это. А он слушал. Слушал голос из могилы, обещавший не смерть, а спасение. — Ты ведь и сам этого хотел! Искал способ и нашел…       Вечеринка Пожирателей Смерти продолжала бушевать за портьерой, не ведая, что в маленькой нише решалась судьба не только Темного Лорда, но, возможно, и всего волшебного мира. Игра началась. Самая опасная игра Джинни Уизли, где ставкой была душа Тома Реддла. И она решилась, схватила его за руку…       Холодный вихрь трансгрессии вырвал их из показной роскоши Малфоев и швырнул в Лондон. Квартира. Квартира Тома и Эллы. Воздух был насыщен тонким, вечным ароматом — высушенных роз, старого добротного дерева и тех самых духов, что она так любила. Книги стояли на резных дубовых полках безупречно ровно, корешки аккуратно выстроены, как солдаты на параде. Обивка дивана и кресел выглядела новой, без единой потертости. Даже цветы в хрустальной вазе на каминной полке сияли неестественной, зачарованной свежестью, будто сорваны минуту назад. Том запечатал не просто место. Он запечатал память, свою боль, свое человечное прошлое в идеальной, нетленной капсуле. Слабый свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь незавешенное окно, лишь подчеркивал мертвенную, музейную чистоту и порядок.       Джинни решила, что это место поможет Волдеморту принять единственно верное решение. Здесь, в этом доме, он был по-настоящему счастлив, и здесь же он похоронил свое искалеченное сердце.       Она едва успела сделать шаг, стряхивая с себя призрачное ощущение перемещения, как его руки впились в ее плечи. Железные тиски. Он развернул ее к себе. Маска была сбита одним резким движением, упав на безупречный паркет с глухим стуком, казавшимся кощунственно громким в этой тишине. Красные глаза пылали нечеловеческим огнем — смесью ярости, неверия, неутоленной жажды и чего-то дикого, первобытного, что десятилетиями гноилось в глубине его искалеченной души. — Элла… — Его голос был хриплым рычанием, больше похожим на звук раздираемой плоти, чем на имя. — Ты затеяла опасную игру, девочка. Ты вторглась в самое сердце ада и зовешь дьявола по имени.       Его губы обрушились на ее рот не поцелуем, а укусом, захватом, попыткой вдохнуть ее сущность, проверить на прочность, раздавить или поглотить здесь и сейчас, в этом священном для него склепе воспоминаний. В нем не было нежности, только всепоглощающая потребность — обладать, удостоверится в правдивости ее слов, наказать за дерзость. Джинни ответила не страхом, а встречной яростью, клокотавшей в ней от того, как судьба была несправедлива к ним. Ее пальцы впились в его черные одежды, рванув на себе, встречая его жесткость своей собственной. Послышался треск разрывающейся ткани. Холод его кожи, лишенной обычного человеческого тепла, обжег ее. Но под ним билось что-то — бешеное, неистовое. Он отбросил ее на диван. Его руки были повсюду — грубые, исследующие, сдирающие с нее остатки платья, оставляющие синяки и царапины на ее коже. Касания — не ласки, а заявки на владение. Каждое прикосновение было вызовом, проверкой: Кто же ты на самом деле? — Ты думаешь, это что-то изменит? Я снова буду прежним? — Он прошептал ей в ухо, крепче сжимая ее в объятьях. — Ты думаешь, твое тело — ключ к возвращению того, кто давно «мертв»? — Нет, — выдохнула она, встречая его безумный взгляд, ее глаза горели тем же огнем желания, что и у Волдеморта. Ее ноги обвили его бедра, притягивая глубже. — Это напоминание, Том. Напоминание о том, чего ты лишил себя. О плоти. О жажде. О жизни, которую ты променял на бессмертие трупа! Ты замуровал прошлое, как мумию. Я пришла его оживить — болью, если понадобится!       Ее слова вонзились в него острее любого ножа. Он издал звук, похожий на рычание раненого зверя, обрушиваясь на нее неистовым поцелуем. Джинни вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи, чувствуя, как волны наслаждения обволакивают ее. Но она не отводила взгляда. Она приняла его. Весь его гнев, его боль, его извращенное желание обладать тем, что он сам уничтожил.       Тишину нарушали только их хриплые стоны, шорох ткани и жалобный скрип дивана, не знавшего такой ярости. Одной своей ладонью Волдеморт обхватил ее запястья, заводя руки за голову. Его другая рука обхватила ее горло — не чтобы задушить, а чтобы чувствовать пульс, бешено стучащий под пальцами, чувствовать жизнь, жизнь Эллы, которой он так жаждал и которую так боялся. Его красные глаза прожигали ее душу насквозь, требуя полного подчинения. — Ты моя, — прошипел он, его дыхание обжигало ее лицо. Его ритм стал еще неистовее, глубже, почти невыносимым.       Джинни закинула голову назад, издав стон. Мир сузился до точки — до жгучей боли-наслаждения, разрывающей ее изнутри, до его тела, владеющего ею с первобытной силой, до его глаз, в которых бушевал ад. Она увидела не только Волдеморта. Она увидела Тома. Юного, красивого, отчаянного Тома, чье лицо исказила гримаса нечеловеческого экстаза и такой же нечеловеческой муки. — Всегда… твоя… — прошептали ее губы, и это была правда, насквозь пропитанная болью и фатальной связью, звучавшая как клятва и проклятие в этом доме, наполненном призраками давно ушедшего счастья.       Он рухнул на нее всем весом, его тело содрогалось в немых конвульсиях, его зубы впились в ее плечо, оставляя кровавую метку на алебастрово-белой коже.       Тишина. Густая, звенящая, окутала их. Холодный лоб Волдеморта прижался к ее горячей щеке. Его рука все еще сжимала ее запястья, но уже без прежней силы. Джинни чувствовала его сердце — бешено бьющееся, неистовое, живое. Она чувствовала его дыхание на своей коже — горячее, вопреки всей его ледяной сущности.       Джинни освободила руки, и прильнула к нему, нежно касаясь его разгоряченной кожи, провела ладонью по его лицу, и этот простой жест был полон любви и обещания, что эта любовь способна пересилить все, даже смерть.       Темного Лорда охватило странное чувство — не радость и не любовь. Нечто иное. Тонкая, хрупкая, почти невыносимая надежда. Она зародилась где-то в самой глубине его раздробленного существа, как первый зеленый росток сквозь мертвый камень его души. Слабая, дрожащая искра.       Он замер. Его тело напряглось. Он почувствовал это. Это чувство было чужим, забытым, опасным. Оно не было связано с властью над смертью или страхом перед ней. Оно было связано с… возможностью. С той самой картиной, что манила его в юности, до того рокового дня, когда он лишился всего… Он — повелитель волшебного сообщества. Она — рядом. Весь мир — у их ног. Цельный. Неразделенный болью. И все это — разгоралось с новой силой, с «новой» Эллой.       Он резко отстранился, отшвырнув ее руки. Вскочил на ноги, отступая к центру комнаты, как дикий зверь, напуганный внезапным светом. Его лицо было искажено не яростью, а… недоумением. Страхом перед этим новым, тихим врагом внутри — надеждой. Его взгляд метнулся к Джинни, лежащей на измятом диване — живому, дышащему, израненному воплощению прошлого и будущего.       Джинни лежала, дыша неровно, чувствуя тяжесть в каждом мускуле, липкость крови и семени на бедрах. Она видела его смятение. Видела, как его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, не для атаки, а от растерянности. Видела, как черные глаза, те самые, которые она так любила, все еще пылающие, но уже без прежней уверенности, блуждали по комнате, цепляясь за знакомые, застывшие детали, теперь несущие новый смысл.       Он не сказал ни слова. Не проклял. Не напал. Он просто стоял, полуобнаженный, посреди «склепа», в котором он когда-то похоронил Тома и Эллу. И впервые с тех пор его душа, разорванная на клочья, ощутила не боль разлома, а… зуд, словно края желали срастись. Зуд надежды. Жестокой, опасной, почти кощунственной надежды на то, что мечта юного Тома Реддла не была окончательно похоронена. Что Элла, вернувшаяся в теле Джинни Уизли, могла быть ключом не только к целостности души, но и к воплощению этой старой мечты.       Он взглянул на нее — на синяки, и царапины, оставленные им, на кровь, на ее уставшее, но непокоренное лицо, на разорванное платье. В его взгляде уже не было чистой ярости. Было что-то сложное, незнакомое, пугающее его самого. Это была тень той страсти, что когда-то жила в этих стенах, но преломленная через призму его нынешней мощи и боли.       И прежде чем она успела что-то сказать, он накинул темный плащ и исчез в вихре трансгрессии, оставив ее одну. Но зерно было посеяно. Самое опасное зерно из всех — зерно сомнения в душе Темного Лорда.       Холодные лучи предрассветного солнца едва пробивались сквозь туман над Гриммо-плэйс 12, когда Джинни материализовалась с тихим хлопком прямо перед входной дверью. Сириус, сидевший в кресле у давно потухшего камина с книгой, которую явно не читал, вздрогнул и мгновенно бросился в прихожую. Увидев ее, он замер.       Она была бледна как мел, тени под глазами казались синяками. Она была закутана в синий плащ, под которым прятала обрывки платья; на шее проступали синяки от длинных пальцев, заметные под низким воротником. Она шаталась от усталости, но в ее глазах горел странный огонь — смесь опустошения, смятения и… триумфа. — Джинни! — Сириус бросился к ней, забыв о палочке, схватил за плечи, боясь, что она упадет. — Мерлин, что они с тобой сделали?! Где ты была? Это твой приятель… он… — Я… в порядке, Сириус, — ее голос был хриплым, как после долгого крика. Она попыталась улыбнуться, но получилось криво. — Что он с тобой сделал?! — На лице мужчины застыла маска ярости. — Это… это не то, чем кажется… Правда. Меня никто не принуждал. Я все тебе расскажу… Но не сейчас. Пожалуйста. Я… я не могу сейчас.       Он увидел не только физические следы. Он увидел глубину пережитого в ее глазах, что-то, что заставило его сглотнуть комок в горле. Он не стал допытываться. — Ванна. Горячая. Сейчас же, — его голос стал мягким, но повелительным. Он обнял ее за плечи, осторожно, словно боясь сломать, и повел вверх по лестнице, мимо портрета миссис Блэк, который смотрел на Джинни с беспокойством. — Я уберу синяки… и принесу тебе виски.

***

      Горячая вода и ароматные соли сделали свое дело, смыв не только кровь, но и часть леденящего ужаса. Физическая боль утихла под действием исцеляющих чар. Облачившись в его старый, мягкий свитер и тренировочные брюки (огромные на ней), Джинни спустилась в кухню. Сириус возился у плиты, поджаривая тосты. Запах кофе смешивался с ароматом жареного бекона. — Садись, — кивнул он, не оборачиваясь. Его спина была напряжена, но движения точны. Он налил ей большую кружку горячего шоколада с зефиром. — Пей. Потом поговорим. Или не поговорим. Как захочешь.       Она молча взяла кружку, чувствуя тепло, разливающееся по ладоням. Благодарность к нему была огромной. Он не давил. Он просто был здесь и поддерживал, как умел. — Спасибо, Сириус, — тихо сказала она. — За все. За… за то, что позволил мне поступить так, как хотела. За то, что ничего не сказал родителям. За то, что не спрашиваешь лишнего…       Он поставил перед ней тарелку. Его серые глаза были серьезны. — Я твой должник, помнишь? — Он посмотрел на Джинни. — Так что спасибо ТЕБЕ. За то, что спасла мою шкуру и не только за это.       В этот момент дверь кухни распахнулась. На пороге стоял Гарри, запыхавшийся, с чемоданом в руке. Его глаза широко раскрылись при виде Джинни. — Джинни! Ты… ты уже здесь? Сириус сказал, ты помогаешь с архивами… — Его взгляд скользнул по ее лицу, заметил необычную бледность, тени под глазами. — Ты в порядке? — Мало сплю последнее время, Гарри, — быстро сказала она, отводя взгляд. — Слишком много копаюсь в пыльных бумагах. — Она почувствовала на себе тяжелый взгляд Сириуса, но он промолчал, жестом приглашая Гарри присоединиться к завтраку.       Трапеза прошла в напряженной тишине. Гарри пытался шутить, рассказывать новости, но его взгляд постоянно возвращался к Джинни. Она отвечала односложно, погруженная в свои мысли — в воспоминания о холодной коже, о боли и наслаждении, о той крошечной искре надежды в черных глазах. О том, что это работает. Том Реддл был там, глубоко внутри. И она нашла путь к нему. Теперь нужно было убедить его сделать последний, самый опасный шаг — слияние крестражей.       После завтрака Сириус нашел предлог уйти в подвал — проверить старые защитные руны. Гарри застал Джинни в гостиной, где она смотрела в зачарованное окно, изображающее солнечный лес. — Джинни… — он подошел, нервно сжимая руки. — Я… я рад, что ты здесь. Что мы оба здесь. Она обернулась. — Да, Гарри. Это… хорошо. Он сделал шаг ближе. — Я давно хотел тебе сказать… С прошлого года, а может, и раньше… Я… — Он запнулся, краснея. — Ты много для меня значишь… Я бы хотел… чтобы мы стали ближе…       Джинни закрыла глаза на мгновение, и мысленно простонала: — О нет. Не сейчас. Она посмотрела ему прямо в глаза. Ее взгляд был нежным, но твердым. Бескомпромиссным. — Гарри, — ее голос был тихим, но четким. — Ты замечательный человек. Ты мой герой. Но, ты… мне как брат.       Он отшатнулся, словно его ударили. — У тебя кто-то есть? Ты любишь кого-то другого… — Да, — честно ответила она. И этого никто и ничто не изменит, даже смерть. В ее глазах горела такая убежденность, такая преданность, что Гарри понял — спорить бесполезно. Это была не капризная девочка, а женщина, сделавшая свой выбор. — Но… ты не выглядишь счастливой! — вырвалось у Гарри, и он тут же пожалел, увидев, как она напряглась. — Мы не в любовном романе, Гарри. Отношения — это труд, иногда бывает сложно и больно, но я не откажусь от него. Никогда. — Она сделала шаг к нему, положила руку плечо. — Послушай меня. Ты заслуживаешь счастья. Настоящего, светлого. Ты заслуживаешь девушку, которая будет смотреть на тебя как на солнце. Которая будет рядом всегда, несмотря ни на что. — Она мягко улыбнулась. — И такая девушка рядом с тобой. Уже много лет. Гарри нахмурился. — Кто? — Гермиона, Гарри, — сказала Джинни мягко, но настойчиво. — Она умная, преданная, смелая. Она знает тебя лучше всех. Она прошла с тобой через все испытания. Она смотрит на тебя… так, как я никогда не смогу. Вы идеально подходите друг другу. И у вас может быть что-то настоящее. Прекрасное. — Гермиона? Но она… мы друзья! — растерялся Гарри. — Лучшие друзья. А это прекрасный фундамент, — улыбнулась Джинни. — Не упусти ее, Гарри. Не прячься за удобством дружбы. Пригласи ее на свидание. Настоящее. Скоро. Пока кто-то другой не увидел в ней то, что вижу я — самую удивительную девушку нашего времени.       Гарри смотрел на нее, смесь растерянности и странного облегчения на лице. Он хотел спорить, но та решимость в ее глазах, та непоколебимая вера в свой собственный, трудный путь и в его возможное счастье с Гермионой… она обезоруживала. — Я… я подумаю, — пробормотал он, отводя взгляд. — Не думай. Действуй, — мягко, но твердо сказала Джинни. Она сжала его руку и отошла к окну, давая ему пространство.       Он постоял еще мгновение, затем тихо вышел из гостиной. Джинни вздохнула, ей не хотелось ранить его, но это было необходимо. Он должен был двигаться дальше. К свету. К Гермионе.       Сириус вернулся, молча оценивая ситуацию. Он слышал финал разговора. — Ты сделала, что должна была, малышка, — тихо сказал он, подходя. — Самая жестокая правда лучше обманчивой надежды. Он сильный. Переживет. И, возможно, ты права насчет Грейнджер.       Джинни кивнула, глядя на свои руки. На миг ей показалось, что золотое кольцо с черным камнем на пальце слабо мерцает. Два осколка души. Искра надежды в любимых глазах. Это была маленькая победа. Опасная, хрупкая, купленная дорогой ценой, но победа. — Ты вернешься, Том, — тихо сказала она, больше себе, чем ему. — Том Реддл вернется ко мне. Я нашла путь. Теперь… теперь нужно убедить его сделать последний шаг. — Она сжала кулак, чувствуя холод металла кольца и теплую силу заключенных в нем душ. Дорога будет долгой и страшной, но свет в конце туннеля — не иллюзия.