В плену собственных фантазий

      Темный Лорд ступал неслышно по холодному мрамору коридоров особняка Малфоев. Волдеморт шел, но не величественно, как хозяин всего в этом мире, — он сбегал. Бежал от тепла, от запаха черных волос, от дрожи юного тела под его руками, от огненного всплеска чистой, неискушенной магии, которой Джинни-Элла неосознанно одарила его в момент высшего наслаждения. — Элла.       Имя вспыхнуло в сознании как проклятие, как молитва. Не «девчонка Уизли», не «пленница кольца». Элла. Он оставил ее… не в силах терпеть этот жар, который она пробудила.       Он ворвался в библиотеку, махнув рукой — тяжелые дубовые двери с грохотом захлопнулись, защелкнулись десятком заклятий. Тишина обволакивала его, лишь треск поленьев в камине нарушал покой просторной комнаты. Волдеморт упал, не в кресло, а на колени перед пылающим огнем. Длинные, бледные пальцы впились в собственные виски. — Что я наделал?       Это был не вопрос раскаяния. Это был вопль ужаса перед последствиями. Он позволил ей забраться себе под кожу. Темный Лорд ощущал ее повсюду. В крови. В самом темном уголке того, что когда-то было его душой. Желание обладать ею целиком, как… женщиной. Оно было огненным, животным, невыносимо сильным. Оно смешивалось с другим, древним, изъеденным временем и болью желанием — вернуть Эллу Гамильтон. Ту единственную, кого он, Том Реддл, мог любить всей своей изуродованной, жаждущей любви душой.       Именно ради этой женщины, ради возможности любить ее так, как она того заслуживает, он начал поиски! Тогда, в юности, когда крестражей было всего два — дневник и кольцо. Он был полон надежды вернуть душу, чтобы быть достаточно целым, чтобы принять ее любовь. Он представлял, как предстанет перед ней совершенным, сильным, способным любить так же, как и она любила его.       Но Элла покинула его. Она умерла, бросила его. И тогда… тогда все потеряло смысл. Целостность? Любовь? Пустые слова. Осталась только ярость. Ярость на мир, отвергший его. На маглов, отнявших жизнь у его возлюбленной. И на саму Эллу, на ее беспечность. Почему в ту ночь она не трансгрессировала, почему шла домой пешком? Крестражей стало больше — кулон, диадема… Каждый новый осколок не приносил силы, он разрушал его самого, его разум, его способность чувствовать что-либо, кроме ненависти и холодной жажды власти. Он становился монстром, теряющим человеческий облик с каждым рассечением души, с каждым убийством невинных.       А теперь… теперь этот огонь в жилах. Эта безумная тяга! Чтобы обладать, чтобы чувствовать по-настоящему, нужна была душа, а не коллекция якорей против смерти. Но собрать осколки обратно… Мысль о слиянии, о том хаосе сознаний, воли, страхов, который его ждал, вызывала первобытный ужас. Шанс на свободу от безумия, возможность получить желаемое, обрести силу жизни? Или… бессмертие, но бессмысленное и одинокое? Что если ничего не выйдет — полное уничтожение при попытке воссоединения? Страхи, которые он так тщательно искоренял, вцепились в горло холодными когтями. Бессмертие оказалось ловушкой. — Ненавижу… — прошипел он в тишину, но кого? Себя? Эллу, пробудившую этот кошмар? Мир? Всех сразу. Он схватился за голову, ощущая, как мысли путаются, бьются внутри с холодной жестокостью. Он был Лордом Волдемортом, живым трупом с разорванной в клочья сущностью. — Долохов! — голос сорвался на крик, полный отчаяния, а не приказа.       Антонин появился беззвучно, как тень. Его острые черты выражали глубокую тревогу. Он видел Повелителя в гневе, в триумфе, и лишь раз — в разбитом состоянии. Коленопреклоненным над телом любимой женщины. — Мой лорд? — голос Долохова был тише обычного, лишенный привычной язвительности.       Волдеморт поднял голову. Глаза, обычно горящие красным, почернели. — Сядь, Тони. — Фраза прозвучала по-новому, как равному. Как… другу? У Тома Реддла были друзья — Орион, Абраксас, Антонин. А у Волдеморта? У него были лишь слуги. Долохов был ближе всех, единственным, кому он мог доверять.       Мужчина медленно опустился в кресло напротив, не сводя глаз с Повелителя. Волдеморт не стал вставать. Он остался на полу у огня, его силуэт казался неестественно хрупким. — Она… вернулась… — вырвалось у него, голос надтреснутый. Он не смотрел на Долохова, а уставился в пламя. — Тот же огонь. Та же… чистота. — Он не назвал имени. Не нужно было. Долохов понял. — Джинни Уизли — это Элла Гамильтон… — тихо констатировал он.       Волдеморт кивнул, резко, как будто имя причиняло боль. — Я хочу ее, Антонин. Она должна быть рядом, не как слуга или сторонница. Я хочу обладать ею. Чувствовать ее. И… и я хочу… Я хочу вернуть то время. То чувство… — Он замолчал, сжимая кулаки так сильно, что ногти врезались в кожу. — …Каждый крестраж — это гвоздь в крышку гроба того, кем я мог быть. Собрать их обратно… это безумие. Это смерть…       Долохов смотрел на величайшего темного мага всех времен, сломленного страхом перед собственной смертью. Он видел не Повелителя, а Тома Марволо Реддла — испуганного, одинокого мальчика, ненавидящего мир за свою боль. — Том, — произнес Долохов тихо, рискуя всем. Использование настоящего имени могло стоить жизни. Но сейчас это было нужно. Это был ключ. Волдеморт вздрогнул, поднял глаза. В них не было гнева, только бездонная боль и вопрос. — Том, — повторил Долохов тверже. — Ты всегда шел на риск. Ты разорвал душу, потому что боялся смерти больше всего. Но что есть жизнь без желания? Без… чувств? — Он выбрал слова с невероятной осторожностью. — Ты стал могущественнее всех. Но ты завис между жизнью и смертью. Джинни Уизли… она разбудила в тебе то, что ты похоронил с Эллой. Страсть. Жажду жизни!       Волдеморт слушал, не дыша. Его глаза были прикованы к Долохову. — Страх слияния… он реален, — продолжал Антонин, его голос обрел странную, почти отеческую твердость. — Но полужизнь — не страшнее? Ты создал крестражи, чтобы избежать смерти. Но избежал ли ты небытия? Ты — тень, Том. Величественная, ужасающая, но тень. Элла… она солнце. Мимолетное, опаляющее, но солнце. — Долохов наклонился вперед. — Рискни. Не ради власти. Ради себя. Ради того чувства, которое сожгло тебя сегодня. Собери осколки. Если это безумие — ты сильнее его. Если это смерть… разве жизнь в этом расколотом состоянии не хуже смерти?       Он замолчал, переводя дух. Произнесенное висело в воздухе — ересь, измена всему, во что верили Пожиратели Смерти. Призыв к самоуничтожению ради чего?       Волдеморт не двигался. Буря бушевала в нем. Страх смерти бился в агонии перед вечным холодом одиночества, с ненавистью к своей слабости. И над всем этим — обжигающее воспоминание об Элле.       Вдруг его рука дрогнула. Он протянул ее к Долохову не как Повелитель, а как просящий. — Пергамент, Тони. Тот, что она дала тебе. — Заметив недоумение на лице друга, Темный Лорд добавил: — Ты никогда не умел скрывать свои мысли от меня.       Долохов, не колеблясь, достал из складок мантии тонкий, мерцающий магией свиток и протянул своему повелителю.       Руки больше не дрожали. Волдеморт спрятал лист в карман. Он поднялся. Тень страха еще цеплялась за его черты, но ее вытесняла ледяная, фанатичная решимость. Целостность или гибель. Обладание или вечная пустота. Ритуал воссоединения. Он знал, как это сделать. Теория была готова давно. Нужно лишь место и все крестражи.       Он посмотрел на Долохова. В его взгляде не было благодарности. Было признание. Признание в том, что Антонин заглянул в самую бездну его существа и нашел слова, толкнувшие его в пропасть. — Уходи, — прозвучало холодно, но без угрозы. — И… забудь этот разговор. Навсегда.       Долохов поклонился, глубже и искреннее, чем когда-либо. — Как пожелаете, мой лорд. — Он растворился в тенях библиотеки.       Волдеморт стоял неподвижно. Эхо страха еще вибрировало в костях, но его уже перекрывал нарастающий гул магии — его собственной и той, что подарила Элла. Он чувствовал, как она движется в ответ на зов.       Он повернулся к дверям. Время колебаний прошло. Нужно все продумать и тщательно подготовиться. Ему нужны пути отхода, план: «Что делать с Волдемортом и пожирателями, когда вернется Том Реддл? Я должен все просчитать… выверить каждый шаг». Путь был выбран. Обратной дороги не было.

***

      Хогвартс после каникул казался Джинни чужим и слишком шумным. Тени прошлой встречи с Темным Лордом, боль и странное триумфальное опустошение висели над ней. Она механически отвечала на вопросы Гермионы о «тихом Рождестве у Сириуса», что-то говорила о пыльных архивах, чувствуя жар колечка на пальце и холодный взгляд Тома-призрака внутри него. Два осколка души — после ночи в лондонской квартире вели себя тише, но их присутствие ощущалось сильнее, как натянутая струна.       Свиток Эллы, спрятанный в потайной карман мантии, нагрелся и затрепетал в один из вечеров, когда Джинни сидела в укромном уголке библиотеки. Сердце ушло в пятки. Развернув его дрожащими пальцами, она увидела знакомый, острый почерк, выводивший слова не чернилами, а будто тенью на пергаменте:

Полнолуние. Вход в Тайную Комнату. Полночь.

Принеси Крестраж.

Не опаздывай.

Ни подписи. Ни угроз. Только приказ, звучавший как вызов и… обещание. Джинни спрятала бумагу, и выдохнула: «Он готов». Сомнения и страх отступили перед волной решимости, смешанной с воспоминанием о его ледяной коже, безумном взгляде и той искре… искре чего-то, что не было чистой тьмой.       Ночь полнолуния была холодной и безветренной. Лунный свет заливал заброшенный туалет на втором этаже, выхватывая из тьмы знакомый змеиный узор на медном кране. Джинни стояла у входа в Тайную комнату, закутанная в плащ. В кармане лежал дневник — холодный и молчаливый, и диадема, она слегка вибрировала, чувствуя опасность.       Проход открылся, и вышел он. Не в мантии Пожирателя, а в темном, строгом костюме, напоминавшем одежду его юности, но сшитом из какой-то странной, поглощающей свет ткани. Его змеиное лицо было непроницаемо, но черные глаза светились в лунном свете, уставившись на нее с такой уверенностью, что у Джинни перехватило дыхание. Между ними повисло напряжение — густое, живое, пропитанное памятью о той ночи, о боли, о наслаждении, которое было и проявлением власти, и отчаянной попыткой вернуть прошлое. — Ты пришла, — его голос был тише шелеста крыльев совы, но резал тишину как нож. — Не испугалась, маленькая львица? — Бояться уже поздно, — ответила Джинни, заставляя свой голос звучать ровно. Она встретила его взгляд, не опуская глаз. — Я принесла то, что ты просил. — Она показала кольцо, подняв руку так, чтобы лунный свет скользнул по черному камню.       Черные глаза сузились, скользнув по кольцу, потом вернулись к ее лицу. Взгляд был оценивающим, почти… голодным. — А другие? — спросил он, делая шаг вперед. Расстояние между ними опасно сократилось. Джинни почувствовала холод, исходивший от него, и странное, едва уловимое эхо того бешеного тепла, что было в квартире. — Дневник? Диадема? Они у тебя, верно?       Джинни достала дневник. Старая кожаная обложка казалась ледяной. — Дневник… колеблется, — признала она честно. — Он помнит тебя другим. Боится потерять себя. Диадема… — Она сделала паузу, чувствуя, как холодный гнев, не принадлежащий ей, кольнул в виски. — Диадема против. Сильнее всех. Она видит в этом слабость.       Темный Лорд издал короткий, сухой звук, похожий на смешок, но в нем не было веселья. — Слабость? — Он снова шагнул вперед, теперь они стояли почти вплотную. Его пальцы, длинные и бледные, протянулись, но не к дневнику, а к ее щеке. Джинни замерла, не отводя взгляда. Прикосновение было ледяным, но в нем была странная, пугающая нежность. — Она боится чувствовать, Элла. Как боялся я. До той ночи. Ты показала мне… цену бесчувствия. — Его голос понизился до шепота, губы почти касались ее уха. — Я больше не хочу этой боли. Я хочу… целостности. Силы, которую ты обещала. Силу целого. Я хочу чувствовать тебя… будучи живым с полноценной душой.       Джинни закрыла глаза на мгновение, сосредоточившись. Внутри кольца молодой Том, ее Том, волновался. Она послала ему мысленный импульс — образы их общих воспоминаний, их связь, их будущее, возможное только если ритуал состоится. Образ новой жизни, не отравленной безумием. Она почувствовала его сопротивление, его страх… и затем — слабую, дрожащую волну согласия. — Пойдем? — прошептал Волдеморт, беря ее за руку.

***

      Внутри царила гнетущая тишина и полумрак. Гигантские каменные змеи по сторонам зала казались готовыми ожить в свете факелов. Посреди зала, на холодном каменном полу, Волдеморт палочкой начертал сложную руническую окружность, переплетенную с символами, которые Джинни не знала — древними, острыми, дышащими мощью и риском. В центре круга он поместил диадему Когтевран. Она лежала, сверкая тусклым светом, излучая волны ледяного сопротивления. — Кольцо и Дневник — в круг, — приказал он, его голос звучал напряженно. — Ты якорь. Для всех частей. Особенно… для тех, кто в кольце. Они знают тебя. Доверяют тебе.       Джинни стянула кольцо с пальца, чувствуя отклик двух осколков. Она положила его и дневник на край круга, напротив диадемы. Сама встала вне круга, вне рун, но близко.       Волдеморт встал в центр, над диадемой. Он поднял руки и начал произносить слова на древнем языке, от которого стыла кровь и содрогался камень. Руны на полу вспыхнули кроваво-красным светом. Из дневника, кольца и диадемы потянулись тонкие, мерцающие нити — серебристые от дневника, золотисто-красные от кольца (два потока, сплетенные в один) и ледяного, ядовито-зеленого от диадемы. Нити устремились к центру круга, к нему.       Первым вошел поток от кольца. Два осколка — растворились в нем почти без сопротивления, с ощущением… возвращения домой. Внутри Волдеморта что-то дрогнуло, его тело выгнулось, он издал сдавленный стон. Его черты на миг исказились, мелькнуло что-то знакомое, юное, но тут же было поглощено маской Владыки Тьмы.       Затем потянулась серебристая нить из дневника. Она вплелась в него, и на этот раз боль была сильнее. Он закричал — коротко, хрипло, падая на колени. Его руки вцепились в камень пола. Из его носа потекли черные струйки — не кровь, а что-то вроде сгустившейся тьмы. Он смотрел на Джинни, и в его глазах мелькнул чистый, шестнадцатилетний ужас ее Тома. — Элла! — эхо его голоса прозвучало у нее в голове, а потом стихло, поглощенное целым.       Диадема сопротивлялась. Ядовито-зеленая нить билась, как пойманная змея, не желая вливаться. Она олицетворяла Тома в расцвете сил, уверенного в своем пути Тьмы, презирающего слабость и сантименты. Волдеморт скрипел зубами, из его ушей сочилась темная субстанция. Он из последних сил тянул к себе зеленую нить, бормоча заклинания, голос срывался на хрип. Диадема на полу треснула. — НЕТ! — закричал голос сорокалетнего Тома, эхом разнесшийся по залу, полный ярости и страха. — Это предательство! Это конец всему! Она обманывает! Она… — Прошу тебя, Том! — крикнула Джинни, вкладывая в голос всю силу, всю свою веру, всю боль и страсть, связывавшую ее с Реддлом. Она шагнула к самому краю круга, ее рука была протянута к нему. — Том! Это не конец! Это НАЧАЛО! Начало настоящей силы! Силы без боли! Без безумия! Вспомни… Вспомни, кем ты хотел быть! Владыкой — совершенным, непобедимым!       Ее слова, подкрепленные эхом, достигли цели. Зеленая нить на миг замерла… и затем рванулась в центр. Она впилась в Волдеморта, как раскаленный клинок.       Он взревел. Нечеловеческий, полный нестерпимой агонии вопль сотряс Тайную Комнату. Его тело буквально вспыхнуло изнутри. Он корчился на полу внутри рунического круга, который теперь пылал ослепительно белым светом, сдерживая и направляя бушующую внутри него энергию. Кости трещали, плоть пульсировала и перестраивалась в муках. Джинни, ослепленная светом и ужасом, поняла — он не выдержит. Магия сожжет его изнутри раньше, чем завершится слияние.       Кровь Феникса. Последний этап ритуала — очищение, возрождение, мощнейший целительный эликсир. Без раздумий, движимая чистой паникой и инстинктом, Джинни вытащила склянку из кармана. Она подбежала к корчащемуся существу в центре света. Его лицо было нечеловеческой гримасой боли, глаза — двумя кровавыми углями. — Выпей! — закричала она, прижимая пузырек к его искаженным губам. — Том! ПЕЙ!       Слепая ярость боли на миг сменилась осознанием. Его рука, обугленная и дрожащая, схватила ее запястье с силой, ломающей кости. Но губы разжались. Он сделал глоток… затем другой… выпил все до дна.       Эффект был мгновенным и ослепительным. Ярко-белый свет, уже заполнявший круг, рванулся ввысь, затопляя всю Тайную Комнату, выжигая тени до самых углов. Он не горел, а очищал. Джинни зажмурилась, отбрасываемая волной чистой энергии. Внутри света слышались крики — но не боли. Это были голоса: все осколки говорили разом, что-то древнее и первозданное. Они спорили, сливались, отрицали и принимали друг друга в ослепительном горниле огня и крови Феникса.       Свет погас так же внезапно, как и вспыхнул. Воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Пыль медленно оседала в лунных лучах. Рунический круг был выжжен в камне, почерневший и мертвый. Диадема и дневник лежали оплавленными, бесформенными кусками. Камень в кольце раскололся надвое.       В центре круга, на черном камне, лежало обнаженное тело.       Это был юноша. Лет двадцати, не больше. Худощавый, но с четкой линией мышц. Кожа — бледная, но чистая, без следов ожогов или тьмы. Волосы — черные как смоль, густые, слегка вьющиеся, падали на высокий, чистый лоб. Лицо… Лицо было прекрасным, но совершенно незнакомым. Это не было лицо ни Тома Реддла из воспоминаний, ни Волдеморта. Оно было более резким, с высокими скулами, сильным подбородком, но в то же время… уязвимым. И глаза… Когда веки дрогнули и открылись, Джинни увидела глаза цвета глубокого, темного индиго — как ночное небо перед рассветом. В них не было ни красного огня, ни холодной тьмы юного Реддла. Были только глубочайшая усталость, растерянность и… чистота незамутненного сознания.       Он слабо повернул голову, его темно-синие глаза нашли Джинни, стоящую на краю круга, застывшую, с мокрым от слез лицом, которых она не замечала. Губы юноши дрогнули, сложившись в слабую, едва уловимую улыбку. Голос, тихий, хриплый, но чистый, прозвучал в гробовой тишине: — Кажется… все получилось… маленький львенок…       Глаза закрылись. Он потерял сознание. На каменном полу Тайной Комнаты лежал не Темный Лорд, не призрак прошлого. Лежал кто-то новый. Лежал Том. Цельный. И Джинни, шатаясь, подошла к нему, понимая, что самая опасная игра только что перешла в новую, совершенно неизведанную фазу. Исцеление души свершилось. Была только тишина, лунный свет и рука, нерешительно потянувшаяся, чтобы проверить пульс на его шее. Он бился. Ровно. Живо. Джинни сняла свой плащ и укрыла его обнаженное тело. — Все будет хорошо… — она гладила его по голове, перебирая пальцами черные пряди, напевая колыбельную.