В плену собственных фантазий

      Холод камня Тайной Комнаты просачивался сквозь тонкую ткань. Она сидела на коленях рядом с бесформенной фигурой, укрытой ее плащом; пальцы все еще дрожали, касаясь его волос. Она слышала ровное сердцебиение.       Он лежал без сознания, черные волосы растрепаны, лицо — незнакомое. Высокие скулы, резкий подбородок, но без привычной надменности или холодной расчетливости. Теперь — лишь усталая бледность и глубокая тень под глазами цвета индиго. Цвета, который вытеснил адское пламя. «Живой», — пронеслось в голове Джинни. Но что это значило? Сохранились ли воспоминания? А главное — кто проснется? Волдеморт, собранный в единое целое? Юный идеалист, раздавленный виной? Или… что-то совершенно новое?       Страх, триумф, изнеможение — все смешалось в тяжелый ком в горле. Она выиграла битву за его душу, но война только начиналась. Война за его будущее, их будущее.

***

      Пробуждение было мучительным. Не физически — тело, созданное магией крови Феникса и силой слияния, было целым и невредимым, лишь слабым, как после долгой болезни. Больше мучило сознание. Оно было… тесным. Раньше мысли текли по отдельным руслам, словно реки в параллельных мирах. Теперь все слилось в один бурный, неконтролируемый поток.       Он открыл глаза. Высокий сводчатый потолок Тайной Комнаты. Каменная пыль в носу. И… тепло. Чье-то тепло рядом. Он повернул голову. — Элла… — имя сорвалось с губ хрипло, неуверенно. Голос был другим — молодым, чистым, без привычной змеиной шипящей нотки, но и без юношеской звонкости. Голосом человека, пережившего слишком много.       Она встретила его взгляд. В ее зеленых глазах он прочел бурю эмоций: облегчение, страх, бесконечную усталость и… надежду. Ту самую опасную надежду, что поселилась и в нем. — Том? — спросила она тихо, как будто боясь спугнуть.       Он замер. «Том». Имя отзывалось эхом в его новом, едином сознании. Оно принадлежало и шестнадцатилетнему гордецу из дневника, и сорокалетнему властолюбцу из диадемы, и тому, кто любил Эллу, кто начал все это ради любви. Волна воспоминаний обрушилась на него — не хронологически, а калейдоскопом ужаса и красоты: боль расчленения души, триумф победы над смертью, холод власти, жар прикосновения Эллы, ледяная пустота после ее смерти, ярость, направленная на весь мир… и снова — боль. Невыносимая боль от осознания всего, что он совершил. От осознания себя.       Он застонал, вцепившись руками в голову, пытаясь сдержать натиск. — Том! — Джинни обняла его. — Дыши! Просто дыши. Это пройдет.       Ее прикосновение, твердое и теплое, стало маяком в океане этой неразберихи. Он сосредоточился на нем. На звуке ее голоса. На ощущении камня под спиной. Постепенно буря внутри начала стихать, оставляя после себя опустошение и острую, режущую ясность. — Все… я все помню, — прошептал он, глядя в потолок. Его темно-синие глаза были огромны от ужаса. — Каждую смерть. Каждую каплю страха. Каждое… безумие. Элла… — Он посмотрел на нее, и в его взгляде была бездонная мука вины. — Я уничтожал врагов, убивал всех, кто мне мешал… — Да, но у тебя появился шанс все исправить!       Он отшатнулся от ее слов, как от удара. Шанс? После всего? Мысль казалась кощунственной. Он видел лица жертв — маглов, волшебников, тех, кто стоял у него на пути. Слышал их крики. Чувствовал холодную радость от их страданий, которая теперь вызывала в нем приступ тошноты. — Как? — спросил он срывающимся голосом. — Как можно жить с этим? Как ты можешь… смотреть на меня? Джинни вздохнула. Ее лицо было печальным, но решительным. — Потому что я вижу не только монстра, Том. Я вижу того, кто ошибался. Кто заплатил страшную цену. И я вижу… — она коснулась его щеки, заставив вздрогнуть, — Этого нового человека. Того, кто только что родился. Кто может выбрать иной путь.       Ее вера обжигала сильнее любого проклятия. Он закрыл глаза, чувствуя, как слезы — настоящие, человеческие слезы — подступают к горлу. Он не плакал десятилетиями. Это ощущение было одновременно мучительным и… очищающим.       Из Тайной Комнаты они выбрались в Запретный лес под покровом ночи, добрались до Хогсмида. Джинни решила, что ему лучше остаться в «Визжащей» хижине — туда вел потайной ход прямо из замка. Ей не хотелось оставлять Тома надолго одного в логове Салазара Слизерина; им столько предстояло обсудить, узнать друг друга снова.

***

      Первые дни были временем хрупкого перемирия и мучительной адаптации.       Том (он все еще не мог думать о себе иначе, хотя имя звучало теперь как приговор) избегал зеркал. Свое новое отражение — молодое, прекрасное, лишенное змеиных черт и красных глаз — было чужим. Оно напоминало ему о потере могущества, о той уязвимости, которую он так ненавидел.       Элла стала его мостом в реальность. Она была рядом, когда его накрывали приступы паники от воспоминаний, когда вина душила его по ночам. Она напоминала ему о простых вещах: вкусной еде, тепле огня, восходе солнца.       Но больше всего Том цеплялся за тишину в своей голове. Отсутствие шепота осколков, их споров, их безумия. Была только одна линия мысли. Его мысли. И это было… свободой. Страшной, ответственной, но свободой.       Однажды вечером, сидя в полумраке гостиной (он все еще избегал яркого света), Том заговорил первым. Джинни читала что-то у камина, стараясь не давить на него. — Я не могу вернуться туда, — сказал он тихо, глядя на языки пламени. — К власти. К… тому, что было.       Джинни замерла, сердце заколотилось. Это был первый раз, когда он сам затронул будущее. — Ты имеешь в виду Пожирателей? Войну? — спросила она осторожно. — Все, — он сжал кулаки. — Методы. Путь по трупам. Я… помню вкус этой власти. Холодный, металлический. Он опьянял. Но теперь… — он посмотрел на свои руки — молодые, сильные, чистые от крови, но не от памяти о ней, — Теперь он отравлен. От него тошнит. — Его голос дрогнул. — Я не хочу этого снова, Элла. Ни для себя. Ни для тебя. Ни для… мира.       Ее глаза наполнились слезами облегчения. Это было то, что она так отчаянно хотела услышать. — Но что тогда? — спросил он с тоской. — Кто я теперь? Беглец? Изгой? Тот, кого весь мир будет искать, чтобы уничтожить? Как мы можем быть… вместе… в таком мире? Как я могу быть рядом с тобой, не подвергая тебя опасности лишь фактом своего существования?       Вопросы висели в воздухе, тяжелые, как свинец. Джинни отложила книгу, подошла и села рядом с ним на диван, осторожно, как к раненому зверю. — Вместе мы сможем найти выход! — сказала она твердо. — Ты не Волдеморт, но ты и не просто Том Реддл. Ты возродился и можешь выбрать иной путь, если захочешь. Она взяла его руку. Он не отдернул. — Твоя сила… и ум — они не исчезли, Том. Ты все еще величайший волшебник нашего времени. И тебе решать, что в наш мир принесет эта сила — разрушение или созидание. — Мир ненавидит меня. И не без оснований. — Мир ненавидит Волдеморта, — поправила она. — Мир не знает этого человека. — Она ткнула пальцем ему в грудь. — И он не должен узнать его как Волдеморта. Ты должен стать… кем-то другим. Совершенно другим. С новым именем. С новой историей.       Идея казалась безумной. Невыполнимой. Но в ее глазах горела такая непоколебимая вера, что он почувствовал, как ледяной ком страха внутри начал таять. — Как? Новое имя, новая жизнь… — прошептал он.       Джинни улыбнулась настоящей, хоть и усталой улыбкой. Она помолчала, сжимая его руку. — Нужно хорошенько все продумать. Твоя внешность изменилась — это дар. Мы можем сказать, что ты… выжившая жертва Пожирателей? Сирота? Иностранец? Или… исследователь древних магических существ, вернувшийся из долгого путешествия? — Кажется, ты не раз об этом думала? — он нахмурился. — Я слишком долго тебя ждала, было время на мозговой штурм.       Он долго смотрел на нее, на ее сияющее решимостью лицо. И было ее тепло. Ее рука в его руке. Ее любовь. И та самая хрупкая, почти невыносимая надежда, что когда-то испугала его до бегства. Теперь она была его единственным компасом. — Это будет адски сложно, — сказал он наконец, и в его голосе впервые прозвучал слабый отголосок старой, ироничной интонации. — Они все еще могут меня узнать. Кто-то почувствует мою магию… Дамблдор. — Тогда мы будем осторожны, — ответила Джинни. — И я буду с тобой. И пообещай, что ты не станешь решать проблему «Альбус Дамблдор» привычными тебе методами? — Даю слово. — Он перевернул ее руку, смотря на тонкие линии на ее ладони. — А если я оступлюсь? — спросил он шепотом, полным страха перед самим собой. — Если старая ярость… если жажда власти… — Тогда я остановлю тебя, — сказала Джинни твердо, без тени сомнения. — Я не стану смотреть, как ты повторяешь прошлые ошибки, не буду молчаливой тенью, что следует за тобой во Тьму. Я просто не смогу! Я сделала все, чтобы ты вернулся ко мне, предала свою семью, друзей, теперь твой черед — вернуть нам нормальную жизнь, — ее голос смягчился, — Я знаю, у нас все получится!       Он поднял глаза и встретил ее взгляд. В темно-синих глубинах горело желание оправдать веру Эллы, веру в него.       Том не ответил. Он лишь кивнул, сжимая ее руку чуть сильнее. Это был не конец пути. Это было хрупкое начало самой опасной и важной авантюры в его новой жизни — пути к искуплению. Теперь Элла рядом, и он сделает все, будет тем, кто достоин ее любви, ее веры и поддержки.

***

      Неделя… Всего семь дней с того момента, как они покинули Тайную Комнату. Семь дней, превративших ее жизнь в изматывающий нервный марафон на грани срыва. День принадлежал Хогвартсу: его шумным коридорам, бесконечным урокам и притворству. Она улыбалась Гермионе, кивала Гарри, перебрасывалась с Роном замечаниями о Снейпе, но мысли ее были далеко — в покосившейся хижине на холмах Хогсмида. Заклинания Флитвика сливались в монотонный гул, формулы зельеварения расплывались перед глазами в кабинете Слизнорта. Каждый звонок с урока был для нее освобождением, сигналом к обратному отсчету: сколько часов осталось до отбоя? До возможности снова рискнуть всем? И почувствовать себя живой, полноценной.       Потайной ход под Гремучей Ивой стал ее крестом и спасением. Единственной нитью, связывавшей два полюса ее разорванного существования. Каждую ночь, дождавшись, когда в гостиной Гриффиндора стихнут последние споры и смех, а патрули старост и ненавистного Филча прокатятся по коридорам как гроза, Джинни начинала свой опасный путь.       Сидя в темноте за балдахином своей кровати, она прислушивалась к дыханию спящих подруг. Сердце стучало так громко, что казалось, вот-вот разбудит всю башню. Минуты тянулись, как смола.       Теплая, темная, немаркая одежда. Поверх — мантия-невидимка (любезно предоставленная Долоховым; она, конечно, не могла сравниться с мантией Гарри, но тоже была достаточно хороша), ее вторая кожа, ее щит и крепость. Под ней мир сужался до серых очертаний, а собственное дыхание превращалось в гулкий, влажный грохот в ушах.       Она научилась двигаться, как тень: ставить ногу с носка на пятку, прижиматься к стенам в нишах статуй, замирать, сливаясь с гобеленами при малейшем шорохе впереди. Тени оживали, превращаясь в Филча, в Снейпа, в Дамблдора с его всевидящим взглядом. Самое опасное — подобраться к корням древнего, опасного дерева; она знала о «рычаге», который «успокаивает» Иву, что значительно облегчало ее путь.       Темнота туннеля была абсолютной, сдавливающей. Воздух стоячий, тяжелый, пропитанный вековой плесенью и пылью. Она двигалась медленно, ладонью скользя по прохладной, шершавой стене. В другой руке она держала палочку; лишь крошечная искорка Люмос на кончике освещала несколько сантиметров земли под ногами. Наконец — выход. И — Он. Том. Ее якорь в этом безумии, источник ее страха и надежды, ее главная, сокрушительная тайна. И ее величайшая любовь. Эти несколько ночей, проведенных вместе, казались компенсацией за годы разлуки. Все становилось неважным, были только она и он, остальной мир переставал существовать.       Однажды ночью, едва выбравшись из туннеля и еще не успев распрямиться, Джинни чуть не вскрикнула. В метрах десяти, спиной к ней, стоял Филч! Он ворчал, освещая фонарем основание Ивы, его кривые плечи напряжены. Рядом, как зловещий страж, сидела миссис Норрис. Уши кошки торчали, как локаторы, а желтые глаза, казалось, смотрели прямо в упор на Джинни, прижавшуюся к холодному, мшистому стволу. Кровь ударила в голову, заложило уши. Сердце колотилось так бешено, что она была уверена — Филч вот-вот услышит его стук. Он что-то бормотал про нарушителей, грязные следы и выпоротые спины. Миссис Норрис медленно повернула морду в ее сторону и уставилась в темноту. Джинни замерла, не дыша, мысленно умоляя всех богов, чтобы кошка не учуяла ее запах, не почуяла страх, витавший вокруг нее плотным облаком. Секунды растягивались в минуты. Наконец, Филч пнул корень ногой, буркнул: — Чепуха, Норрис, пойдем! Тьфу! — И, фыркнув, побрел прочь, уводя недовольную кошку.       Джинни выдохнула, дрожа как осиновый лист, и только через несколько долгих минут, когда тишина и мрак окончательно поглотили фигуры смотрителя, смогла двинуться дальше. Этот случай добавил ей пару седых волос у висков и заставил в последующие ночи быть предельно осторожной, выжидая лишние пятнадцать минут перед выходом.       В последние дни атмосфера в хижине сгущалась. Том теперь казался сжатой пружиной. Он стал замкнутым, отстраненным. Часами сидел у камина, не читая принесенных Джинни книг, не разговаривая. Он смотрел в угасающие угли, а в его темных глазах, казалось, бушевали бури, о которых Джинни могла лишь догадываться. Она чувствовала, как он отдаляется, как его мысли крутятся вокруг чего-то огромного, опасного и совершенно недоступного ей. Она пыталась расспрашивать, делиться новостями (о новом задании Макгонагалл, о выходке Пивза, о том, как Дамблдор снова загадочно улыбался за обедом), но он отмахивался или отвечал односложно, не отрывая взгляда от огня. Его пальцы иногда нервно перебирали складки мантии. — Том, — голос Джинни сорвался на шепот в одну из ночей, не выдержав гнета молчания. Она села напротив него на скрипучий ящик. — Что происходит? Ты… ты снова думаешь о… прошлом? О Волдеморте?       Он медленно, очень медленно поднял на нее взгляд. В его глазах не было прежней муки, той бездонной вины, ни той хрупкой надежды, что светилась там в первые дни. Была холодная, отточенная, как лезвие, решимость. Та самая, что когда-то заставляла трепетать целые народы. Джинни почувствовала, как ледяная волна страха прокатилась по ее спине. — Я думаю о том, кто я есть теперь. И о том, что бездействие, — он произнес слово с презрительным шипением, — худшая из стратегий, Элла. Мы не можем вечно прятаться здесь. Особенно я. Мне хорошо с тобой, здесь, но реальный мир ждет… У меня много работы, время может сыграть против нас. — Он притянул ее к себе и поцеловал в макушку.       На седьмую ночь, когда Джинни, едва переставляя ноги от изнеможения, прокралась наконец в хижину, ее встретила ледяная пустота и тишина. Камин потух, лишь горстка мертвых углей тускло чернела в очаге. Холод пробирал до костей сильнее, чем в тоннеле. Ее взгляд метнулся по знакомым углам — пусто. Сердце упало, превратившись в комок льда.       На грубом деревянном столе, придавленный пустой склянкой от сливочного пива (которое она приносила), лежал клочок пергамента. Надпись была сделана знакомым, четким, каллиграфическим почерком, но без прежней вычурной изысканности — резко, по делу:

«Элла.

Дальше скрываться — бессмысленно. Для нас обоих. План созрел. Не ищи. Не беспокойся. Вернусь, когда смогу. Доверься.

Твой Т.»

      Холодный ужас, настоящий, физический, обрушился на Джинни. Ноги подкосились, она схватилась за край стола, чтобы не упасть. «План? Какой план? Куда он пошел?! Доверься? ДОВЕРЬСЯ?!» — Мысли неслись вихрем, цепляясь за самые страшные догадки. Она метнулась к единственному маленькому окну, затянутому грязной мешковиной. Рванула ткань. Ледяной ветер заполнил комнату, но не успокоил сердце, которое бешено билось в груди. Конечно, она доверяет ему, но он снова оставил ее в неведении, решил действовать самостоятельно…       Где-то там, в ночи, гораздо дальше от хижины, чем она могла представить, Том Реддл стоял на опушке. Лунный свет, пробивавшийся сквозь рваные облака, бросал на землю призрачные, зыбкие пятна. Он не оглядывался. Его лицо было маской спокойствия, но под кожей играли мышцы, выдавая внутреннее напряжение. Он сжал в руке свою палочку — ту самую. Тисовую. Тринадцать с половиной дюймов. С пером феникса в сердцевине. Орудие стольких смертей. Теперь — инструмент отчаянной лжи.       Он поднял ее не для клятвы, а как хирург — скальпель. И зашептал. Заклинание вырывалось из его глотки негромко, но вибрировало темной, древней силой. Воздух вокруг него сгустился, заколебался, как над раскаленным камнем. Магия, тяжелая и чужая, обвила его, проникла в каждую клетку. Джинни, будь она рядом, почувствовала бы знакомый, леденящий душу холод — ауру непоправимого зла.       Она не видела, как кости слегка хрустнули, меняя положение. Как кожа натянулась, истончилась, приобретя мертвенно-серый, почти прозрачный оттенок. Как черты лица сгладились, исказились, приняв ужасающе знакомые очертания: змееподобные скулы, красные, лишенные век, глаза-щелки, плоские ноздри на месте носа. Рост увеличился, фигура вытянулась, став неестественно высокой и худой, почти эфемерной. Его скромная одежда растворилась, сменившись струящимися черными мантиями, которые колыхались в несуществующем ветре.       Иллюзия была совершенной. Не просто видимостью. Она источала сущность — тот самый холодящий душу, парализующий волю ужас, смесь абсолютной власти и нечеловеческого зла. Ту самую ауру, что заставляла падать ниц преданных Пожирателей смерти.       Волдеморт. Темный Лорд. Точь-в-точь каким его знал и боялся мир, возник из ночного мрака. Но если бы кто-то посмел заглянуть в глубину этих адских красных глаз (чего не смел бы никто), он увидел бы не безумную жажду разрушения, а холодный, безупречно контролируемый расчет. И гениальный, чудовищный в своей дерзости план, который он не посмел доверить даже той, ради кого, возможно, и затеял всю эту авантюру искупления. План, детали которого жгли его разум, но который требовал возвращения в самое пекло.       Он не колебался. Один скользящий, бесшумный шаг — и призрак Темного Лорда растворился в тени гор, направляясь туда, где его ждали те, кто все еще верил в его возвращение. Один шаг назад во Тьму ради призрачного шанса на будущее? Или роковой шаг на старую, скользкую дорогу власти? Даже он сам, под этой маской, в глубине своего нового, хрупкого Я, не мог дать точного ответа. Он шел играть с огнем, в котором однажды уже сгорел дотла. Шел навстречу своей судьбе, дерзко перекраивая ее по своему замыслу.       А Джинни осталась стоять у окна холодной, пустой хижины. В дрожащей руке она сжимала клочок пергамента, слово «…Доверься…» жгло пальцы, как лед. За спиной зияла темнота туннеля под Ивой — символ ее изматывающих ночных подвигов. Все ее усилия, бессонные ночи — все это осталось позади. Ей оставалось только верить в него и ждать, а это она умела лучше всего.