Связанные

      В Выручай-комнате царил подсвеченный синевой прохладный полумрак.       Стены были заставлены стеллажами, которые уходили высоко под сводчатый потолок, теряясь в тени. На полках старинные фолианты с закладками из сушеной лаванды соседствовали с медными перегонными кубами, где внутри медленно циркулировала переливчатая ртуть. На заваленном чертежами столе среди россыпи прозрачных кристаллов кварца покоился обсидиановый резонансник, а рядом с ним стояла тарелка с черным шоколадом и несколько раскрытых коробочек с засушенными соцветиями ангелики. Источником освещения служили подвешенные к потолку стеклянные сферы с пойманными сгустками северного сияния. Мягкие ковры винного цвета заглушали любой звук шагов. Вдоль стен вились живые побеги светящегося плюща, обвивающие медные трубы, по которым с тихим тиканьем перемещались капли эфирных масел. Воздух благоухал озоном, старой бумагой и влажным лесным мхом.       Несмотря на обилие инструментов, комната казалась живой — в углу расположилось глубокое кресло, обитое потертым бархатом, а над столом парили самопишущие перья, замершие в ожидании новой формулы.       Драко стоял на пороге, ощущая, как сухость во рту становится отчетливее. Это место казалось знакомым, но откуда? Это призрачное голубоватое мерцание сфер…       …вспышка ярко-голубого света, разлетающееся от несуществующего ветра золото волос, приторный запах инжира…       — Ты воссоздала кабинет своей матери до мельчайших подробностей, — его голос прозвучал низко и глухо, отразившись от каменных сводов. — Зачем?       Луна обернулась от стола, глядя со своим обычным безмятежным спокойствием.       — Для этого должна быть причина?       Ее безмятежность в этом месте показалась ему почти кощунственной — Луна выглядела так, будто просто пригласила его на чашку чая, а не в эпицентр своей личной трагедии. Это сбивало с толку. Это злило. Это выбивало почву из-под ног. Драко привык, что за каждым действием аристократа стоит расчет, а за каждым ритуалом — цель. Но Луна… Луна не видела в воссоздании этого места боли.       — Здесь ее разум чувствует себя в полной безопасности. Здесь она дома, — стоящая рядом с Луной Падма чуть склонила голову, и ее темные локоны скользнули по шелку мантии. — И она впустила тебя в свое самое сокровенное место не для того, чтобы ты читал ей мораль о прошлом.       Луна взглянула на Падму с искренней благодарностью, и Драко почувствовал себя лишним в этом безупречном натюрморте из кристаллов и девичьих тайн. Пока он тонул в запахе вербены, не смея подойти ближе чем на три фута, Патил следила за ее разумом, говорила за нее так уверенно, словно владела ключами от всех дверей в ее сознании, и знала, где она чувствует себя дома — а он был здесь просто как… кто?       — Ладно, давай я тебе все объясню, — Луна шагнула к столу. — Сейчас мы на этапе стабилизации нейронного отклика. Я уже вычислила нужные пропорции бета-эндорфина и научилась синтезировать изоляционный слой из гамма-аминомасляной кислоты. Осталась только полевая проверка на устойчивость фильтра при внешнем магическом давлении.       Драко застыл, вглядываясь в чертежи, при свете парящих сфер похожие на карту чьего-то препарированного разума. Термины, которые она произносила с такой легкостью, вязли в его сознании, словно мухи в янтаре: бета-эндорфины, нейронные отклики, изоляция — это не была магия, к которой его готовили в Малфой-меноре. Это было нечто среднее между маггловской биологией и высшей алхимией.       — Что именно ты синтезируешь? — почти прошептал он. — Ты создаешь анестезию? Объясни мне доступно: к чему ты готовишься, что тебе понадобилась эта устойчивость?       — О, почти анестезию, — Луна склонила голову набок. — Это не совсем то же самое. Если говорить просто, это заклинание, которое временно делает человека устойчивым к иллюзии боли. Применив его, в течение двух часов становишься устойчивым к Круциатусу. Ты его просто не чувствуешь, и если его используют против тебя — достаточно изображать крик.       Устойчивость к Круциатусу, мысленно повторил Драко, пытаясь это переварить. Сначала она создала заклинание, имитирующее пыточное, разделяя разум надвое, чтобы его использовать, а теперь пошла дальше, решив создать от этого щит, и говорила об этом так, будто рассказывала волшебную сказку.       Он перевел взгляд на Падму. Та стояла неподвижно, и ее темные глаза были полны холодного спокойствия, которое взбесило Драко еще больше — они препарировали самую страшную магию в мире, и обе выглядели так, словно изучали свойства сушеных златоглазок.       — Круциатус — это магическая перегрузка каждой нервной клетки. Если твой изоляционный слой даст трещину под напором ярости Беллатрикс или Темного Лорда… от твоего разума не останется даже пепла, — он протянул руку так, что пальцы замерли в миллиметре от ее скулы, дрожа от сдерживаемого порыва схватить ее и увести прочь из этой комнаты, из этого замка, из этой войны.       — Когда заклинание будет готово, его прочность будет зависеть от опыта и ментального контроля мага, — согласилась Луна с той же безмятежностью. — Первокурсник с этим не справится, а волшебник уровня Дамблдора или Снейпа сможет удерживать этот щит дольше двух часов. Кроме того, если Круциатус применяется не в дуэли, а когда жертва, например, в плену, это еще и вопрос актерских способностей.       Драко наконец преодолел последний миллиметр и коснулся ее скулы подушечкой большого пальца — кожа Луны была теплой, живой и невыносимо нежной на фоне его ледяных рук. В затылке разлился медовый жар.       — Если ты собираешься это тестировать, ты не сделаешь этого одна. И не с Патил, — он бросил короткий взгляд на Падму, которая продолжала сохранять невозмутимость. — Если ты хочешь знать, выдержит ли щит, ты испытаешь его на мне.       Луне стало еще более… странно. Это было почти смешно: она знала десятки слов для описания самых разных состояний — от смутной меланхолии до острого интеллектуального восторга, от щемящей ностальгии до ледяного ужаса — но сейчас, пытаясь найти определение тому, что творилось у нее внутри, утыкалась в одну и ту же скудную, общую и слишком детскую формулировку. То, что он был здесь, было странно, то, что он касался ее — было странно, то, что он делал это в обществе Падмы, было тем более… странно. И то, что он хотел…       — Заклинание создаю я, — сказала Луна, отступив назад. — Пока оно в процессе синтеза, только я могу контролировать амплитуду воздействия на нейронную сеть. О ком-то другом не может быть и речи.       Зрачки Драко расширились так сильно, что радужка превратилась в тонкое стальное кольцо, обрамляющее черноту. Сухость во рту стала невыносимой, мешая словам сорваться с губ. Она снова исключала его из уравнения собственной безопасности, превращая в пассивного наблюдателя, пока сама собиралась ступить на раскаленные угли.       — Ты хочешь сама нажимать на курок, чтобы проверить, выдержит ли бронежилет? — Драко остановился в опасной близости. — Лавгуд, это уже просто высокомерие. Если ты ошибешься в расчетах хотя бы на один процент, твоя нейронная сеть превратится в выжженную пустошь, а я не собираюсь стоять рядом и смотреть, как ты гаснешь.       Теперь ей было не только странно — стало еще и неловко. Когнитивный диссонанс усилился. Он серьезно требовал, чтобы это испытывали на нем? Потому что… почему? Потому что влюбился? И что? Разве это было поводом для него, чтобы рисковать? В открытом бою, возможно (и то только потому, что так работал аддитивный резонанс), но в лаборатории? Слова «Малфой» и «лаборатория» даже не сочетались в одном предложении; она думала, он просто постоит у стола, будет закатывать глаза на шоколад и ворчать на Падму, а он с порога начал требовать участия в контрольной группе. И как ей на это реагировать? Позволить ему этот тест? Но какой смысл? Она создатель чар. Только она пока что знает, как это работает. Она была уверена, что это сработает, и ее беспокоила не вероятность боли от Круциатуса, а риск ментальной комы.       И это было ее заклинание. Она его создала. Она его придумала, и именно она должна была его проверить.       Драко протянул руку, с силой сжав край стола рядом с ней — так, что костяшки побелели.       — Наложи это на меня, — повторил он, и в его глазах вспыхнул почти безумный огонь ледяной решимости. — Моя магия достаточно плотная, чтобы выдержать ошибку. Твоя — нет. Ты не имеешь права рисковать единственным, что удерживает меня в этой реальности. Если ты не доверяешь мне свою боль, значит, наш резонанс для тебя — действительно лишь способ оптимизировать графики.       Манипуляция, отметила Луна. Теперь он начал называть ее приворот «их резонансом», будто это было не ее несанкционированное вмешательство, а какое-то судьбоносное для обоих событие… но напомнить это было бы, наверное, оскорбительно.       Прекрасно, теперь они просто тратили время на непонятные выяснения отношений, которых у них даже не было. При этом он говорил с ней так, как будто они встречались, причем не один год, или будто вообще были женаты.       — У нас нет времени на твои приступы гиперопеки, Малфой, — отчеканила Падма, словно прочитав ее мысли. — Луна — архитектор этих чар. Только ее сознание сейчас способно удерживать сложную цепочку между ГАМК-рецепторами и магическим катализатором. Если мы перенесем фокус на тебя, нам придется пересчитывать всю систему под твою массу и плотность магии, а это займет недели, которых у нас нет.       Луна прикрыла глаза на секунду, благодаря всех на свете богов и мироздание за существование Падмы.       — Вероятность осечки — всего два процента, — продолжила та. — Луна проработала структуру так, что ее нервные волокна просто не зарегистрируют входящий импульс. Она почувствует тепло, статику, что угодно, кроме боли. А теперь отойди и не мешай калибровке.       Внутри него все сжалось от невыносимого ледяного бешенства. Сухость во рту стала колючей. Сначала она просто рисковала собой, ничего ему не сказав, а теперь его просто поставили перед фактом: смотри и не мешай, потому что ты тратишь время, а если бы он не услышал их в библиотеке — ему опять бы ничего не сказали, потому что она не считала нужным говорить.       И ему должно было быть все равно, но…       Но даже если бы он не чувствовал влюбленность — она провела тот ритуал, она связала их, а он вырос на убеждении: то, что связано с тобой ритуалом крови и разума — принадлежит тебе и потому должно быть в абсолютной безопасности. Луна теперь была частью его территории, но постоянно пыталась из этой территории ускользнуть.       Драко сделал шаг назад, выходя из круга света, отбрасываемого сферами, и сливаясь с тенями стеллажей.       — Если ты не почувствуешь боли — хорошо. Но если ты почувствуешь хоть искру… если эти твои два процента сработают… Я не заземлю этот сигнал. Я сожгу в этой комнате все, что не является тобой. Начинай свой чертов эксперимент.       Луна медленно вытянула ладони над столом.       — Драко, — ее голос прозвучал тихо, но он отчетливо услышал сквозь гул в голове. — Нужно фиксировать малейшие изменения преломления света в кристаллах. Если кварц начнет менять прозрачность на молочно-белую — подай сигнал.       Падма замерла напротив Луны, и ее взгляд стал расфокусированным. Драко застыл, не в силах отвести взгляд — пространство вокруг нее начало искажаться.       Ее волосы взметнулись без ветра — золотистые, серебряные, будто живые, будто в них запуталось северное сияние, переливаясь на кончиках так, что невозможно было понять, где начинается магия, а где кончается она. Ладони засветились изнутри теплым молочным светом, как фарфор перед лампой, кожа стала полупрозрачной, и Драко показалось, что по ее венам струится чистый свет. Ресницы Луны отбрасывали длинные тени на скулы, и эти тени двигались сами по себе, сплетаясь в узоры, которых он никогда не видел в реальном мире. Губы шевелились, произнося формулы, и ему чудилось, что ее шепот доносился отовсюду сразу — из стен, из пола, из его собственного затылка, где медовый жар становился все горячее…       Драко замер, не смея моргнуть.       Она… действительно была не из этого мира. Она была воплощенной энергией, тонкой материей, самой магией… Он был влюблен в существо, которое случайно приняло человеческую форму, но каждую секунду было готово выскользнуть из нее и вернуться туда, откуда пришло — в звезды, в туман, в тишину, в бесконечность вселенной…       Кварц на столе оставался прозрачным.       Падма, не мигая, следила за ней, и ее пальцы мелко дрожали, корректируя невидимый баланс.       — Началась фаза сопряжения, — бесстрастно констатировала она. — Драко, следи за центральным кристаллом. Сейчас.       Он сжал пальцы, вонзая ногти в ладони, и послушно перевел взгляд на центральный кристалл.       Кварц задрожал — сначала это была лишь легкая вибрация, но затем камень начал впитывать свет, исходящий от ладоней Луны, и внутри грани кристалла начала зарождаться искра, похожая на запертую в ловушку звезду. Она вращалась, набирая скорость, и грани кварца начали преломлять лучи так, что на груди и плечах Драко заплясали радужные блики.       Медовый жар в затылке превратился в тягучий поток. Луна была так близко, и в то же время на расстоянии световых лет. Ее ладони светились все ярче, тонкие магические нити обвивали запястья, волосы струились и переплетались, поднимаясь в неподвижном воздухе, будто она стояла на дне океана…       Это было красиво. Это было чудовищно. Это было то, ради чего он готов был стоять здесь вечность, лишь бы это сияние не погасло.       — Чисто, — прохрипел Драко, почти не узнавая собственный голос. — Кристалл прозрачен. Свет… он идеален.       Луна не ответила. В глазах Падмы отражалось мерцание ее ладоней.       — Удерживай внимание, Драко, — приказала она. — Если ты отведешь взгляд, нить может оборваться.       Он и не собирался отводить взгляд. Он смотрел на Луну и думал, что если она сейчас откроет глаза, то он увидит в них всю структуру мироздания, которую она сейчас держала в голове как одну из своих формул — и был готов поклясться, что это не преувеличение.       Неужели она была настоящей?..       Губы Луны вдруг шевельнулись, и до того неразличимый шепот начал обретать ясность. Драко ожидал услышать из ее уст слова на каком-то древнем наречии, но вместо латыни, германских диалектов или древнегреческих формул услышал совсем другое.       — Дух Окуня спрашивал у духа Вертикальной Зари, что значит полуденный дождь… — певуче заговорила она, так нежно, будто каждым словом признавалась кому-то в любви. — Послекнига… ее страницы с ароматом кукурузной грозы вместо слов…       По его предплечьям пробежала волна колючего холода. Это звучало, как бред сумасшедшей, но… медовый жар в затылке сменился свежим запахом озона и мокрой земли — той самой кукурузной грозы. Центральный камень, до этого идеально прозрачный, вдруг наполнился изнутри золотистыми искрами, напоминающими чешую мифической рыбы.       Он увидел — или почувствовал? — медленную золотую пыльцу, падающую сквозь теплый воздух. Капли дождя плыли вниз, застревая в лучах чего-то очень широкого и светлого, напоминающего летнее солнце, но как будто увиденное сквозь сон… и страницы книги, шершавые, пахнущие кукурузными полями после ливня; текст на них перетекал, складываясь в новые предложения каждый раз, когда он пытался прочесть…       — Дух Каминной Полки спрашивал у духа Джорджа Мэллори, что значит теплый полуденный дождь… — Луна улыбнулась с закрытыми глазами. — Капли, что не боятся высохнуть, коснувшись горячей травы и кожи каменных Будд…       Джордж Мэллори? Кто это?       Драко увидел эту полку; она была простой и выщербленной временем, на ней стояла глиняная кружка, и внутри плескался тот самый теплый полуденный дождь. И руки, которые ее подняли, не руки Луны — слишком большие, с обкусанными ногтями… И еще каменные Будды с закрытыми глазами, и капли стекали по их каменным векам, как слезы…       — Дух Горы Дэ-Джи спросил у духа Слепого Дождя, что значит теплый полуденный дождь носить на руках, — не открывая глаз, Луна чуть склонила голову, будто говорила с кем-то невидимым. — Дух Слепого Дождя тихо засмеялся… он стал тем, кто ласково пролился в полдень над горой Дэ-Джи…       В сознании Драко больше не было четких картинок — только ощущения, слишком реальные для того, чтобы быть порожденными его собственной фантазией. Он почувствовал гору; не увидел — именно почувствовал. Огромную, древнюю, нагретую солнцем так, что камни отдавали тепло даже сквозь воздух, и ее вершина уходила в облака, теплые, как шерсть спящего зверя. У горы был дух, и это было невозможно описать словами.       Дождь возникал из ниоткуда, прямо в воздухе, и капли повисали, не спеша касаться земли. Этот дождь был слепым, потому что не нуждался в зрении — он и так ощущал гору каждой своей частицей, знал каждый выступ, каждую трещину и каждую травинку на склоне.       Слепой Дождь засмеялся тихим шелестящим смехом, похожим на то, как ветер перебирает бамбуковые стволы: неужели кто-то не знает, что значит носить дождь на руках?       Значит — позволить ему упасть. Не ловить, не удерживать, не отталкивать, просто позволить лечь на ладони.       Капли коснулись нагретой солнцем горы и стали золотистым паром, обволакивая каменные плечи, как ткань. Дух Горы принял дождь, дал ему стечь по своим склонам, напоить мох, заполнить трещины, уйти в недра…       — В тот день я шла поблизости, и не было ни туч, ни гор, ни дождя, — Луна заговорила тише, но очень четко. — Все, что я увидела тогда — двух призраков, научившихся держаться за руки.       И открыла глаза, глядя прямо на Драко, но видя не его, а, похоже, те горы, духов и полуденные дожди.       Ему показалось, что его ударило током — не больно, но так резко, что в глазах на миг потемнело. Чувствовал он себя так, будто его только что протащило сквозь изнанку мира, где понятия времени, боли и тела были не более чем условными знаками на полях той самой послекниги.       — Лавгуд… — хрипло прошептал Драко.       Пока он не мог даже пошевелиться, Падма шагнула к Луне и уверенно коснулась ее лба между бровями, потом скользнула рукой ниже, прижимаясь к яремной ямке, потом — к области солнечного сплетения и ниже.       У Драко потемнело в глазах.       — Убери от нее руки, Патил, — процедил он сквозь зубы.       Падма даже не обернулась.       — Узлы стабильны, — бесстрастно констатировала она. — Она чиста.       Луна мягко моргнула, постепенно возвращаясь в реальность. Увидела Падму, увидела Драко, посмотрела на свои руки и снова подняла взгляд.       — Все прошло успешно, — почти весело сказала она. — Я закончила настройку. Я успешно воссоздала вкусовые дескрипторы шоколада и химическую имитацию эндорфинового отклика через внутренние магические триггеры, но нейронная сеть отказывалась фиксировать контур без эмоционального катализатора, — объяснила Луна специально для Драко. — Мне критически не хватало окситоцинового заземления. Синтетический окситоцин, который мы пытались извлечь из шоколадной эссенции, оказался слишком нестабильным, так что я пришла к выводу, что наиболее эффективным способом завершить синтез будет использование импринтированной памяти о безопасности. Эта акустическая сигнатура сработала как идеальный стабилизатор и запустила естественную секрецию окситоцина. Теперь цепь замкнута.       В его затылке медовый жар мешался с острой прохладой кукурузной грозы, создавая пьянящий коктейль, в ее глазах все еще отражались горы Дэ-Джи, но она говорила так, что чудо, свидетелем которого он только что стал, превращалось в холодную чертежную схему.       — Прекрати это, Лавгуд. Ты только что выглядела как божество, сошедшее с неба, а теперь говоришь так, будто пересказываешь инструкцию к артефакту из лавки «Борджин и Беркс», — Драко подошел почти вплотную, игнорируя Падму, которая все еще стояла рядом. — Переведи на человеческий. Что это была за акустическая сигнатура?       — Колыбельная, — улыбнулась Луна. — Папа пел мне ее в детстве.       Драко замер, глядя на ее улыбку, и почувствовал, как внутри него что-то рушится — она использовала не древние фолианты и не мощь стихий, она создала защиту от величайшей агонии, просто вспомнив голос отца… его охватило почти болезненное желание коснуться ее, просто чтобы убедиться, что эта чистота не рассыплется от его собственного внутреннего холода.       — Теперь можно переходить к тестированию, — заключила Луна. — Риск осечки вместо двух процентов составляет уже полтора. Падма, ты же готова?       Секунды три она раздумывала о том, не попросить ли об этом Драко — он должен был намного лучше разбираться в механике Круциатуса, но из-за созданного ею приворота это было вряд ли возможно. Эта магия работала так, что он должен был защищать ее, а не наоборот, и противоречие могло создать конфликт.       — Готова, — мрачно ответила Падма. — Но хотя бы не смотри на меня так. И не смотри мне в глаза. Моя прана уже протестует против самой идеи направлять в тебя пыточное заклинание, так что будь добра, не усложняй мне задачу еще сильнее.       Луна опустила взгляд.       Драко смотрел только на нее: ее волосы все еще сохраняли остатки магического статического электричества, обрамляя лицо нимбом… и сейчас это неземное божество, которое только что шептало о кукурузных полях, поразит самое грязное заклинание в мире?       — Если она хоть раз вскрикнет… если ты промахнешься мимо своих узлов, Патил, — процедил он, — я не посмотрю на то, что ты — ее подруга. Я вырву тебе язык.       Падма бросила на него быстрый и полный ненависти взгляд, но тут же вернула внимание Луне, вскинув палочку.       Не думая, что делает, Драко тут же рванулся вперед, почти схватив ее за запястье, но Падма тут же сделала молниеносный выпад, с силой вонзив пальцы в сплетение нервных окончаний на его шее. Мир мгновенно замер — тело просто перестало ему подчиняться, и он застыл в полушаге от Луны, способный двигать только зрачками.       — Не мешай, Малфой, — ледяным тоном бросила Падма, не оборачиваясь. — Твоя прана сейчас слишком хаотична. Стой и смотри.       Плевать-на-Лавгуд. Должно быть плевать. Лавгуд — это просто досадный сбой, ошибка в расчетах, сумасшедшая девчонка с верой в несуществующих тварей…       Но… не плевать. Совсем не плевать.       Это неземное создание только что препарировало нежность колыбельной, чтобы выстроить щит против ада, и стояла между мирами, готовая принять в себя багровую ярость Круциатуса с улыбкой, полной кукурузной грозы… Богиня, вышедшая из тумана, или демон, решивший поиграть в человека… она правда это делала?       А если ей будет больно?       Падма взмахнула палочкой.       — Круцио!       Комнату озарила яркая рваная вспышка багрового света.       Луна смотрела не на Падму и не на Драко — на луч, ударивший прямо в солнечное сплетение. Красный, похожий на молнию, он должен был быть горячим, выжигая внутренности и ломая кости, но…       …но боли не было. Было просто тепло. Почти приятно. Разум оставался ясным, в теле разливалась легкость, как после медитации, на душе тоже было легко… как будто она стояла под полуденным дождем.       Получилось?       Спустя вечность — а на деле всего через десять секунд — Падма опустила палочку.       — Проверка завершена, — прошелестела она. — Ты… ты действительно ничего не почувствовала.       Луна стояла неподвижно, все еще глядя на свою мантию, где не осталось даже следа гари.       Она… действительно это сделала?       Это же не только от Круциатуса… Как и Vox, это могло пригодиться и не для военного времени. Это была идеальная замена заклятиям оцепенения при тяжелых магических травмах или операциях, чтобы человек оставался в сознании и сохранял контроль над телом… Это помогло бы исследователям, работающим в условиях агрессивной среды — например, в кратерах магических вулканов или на дне океана — сохранять ледяную ясность рассудка… Эти чары можно было адаптировать для блокировки еще и эмоциональных триггеров, что позволило бы жертвам войн или катастроф заново пережить свои воспоминания без риска психического срыва…       Падма коснулась шеи Драко, снимая блок, и он рухнул вперед на колено, чуть не сбив стол с кристаллами и едва успев выставить руку, чтобы не врезаться лицом в край дубовой столешницы.       Луна восторженно ахнула, всплеснув в ладоши.       — Получилось! — вслух воскликнула она, подпрыгнув на месте. — У меня получилось!       …она радовалась?       Драко ожидал увидеть ее сломленной, дрожащей и нуждающейся в его защите, и был готов собирать ее по частям, но… но нет. Хотя она только что перешагнула через запретную грань человеческой природы и обманула саму смерть, ее первой реакцией был исследовательский восторг.       Это было почти оскорбительно.       — Драко, ты в порядке? — вдруг обернулась она к нему. — Извини, я должна была это предусмотреть.       Драко поднялся с колен, ощущая, как в мышцах разливается тяжелая свинцовая усталость, — так всегда бывает, когда магический паралич отпускает тело слишком резко. Слова «Ты в порядке?» казались ему сейчас верхом абсурда. В его голове все еще стоял багровый сполох Круциатуса, а она — она сияла и просила прощения за его физический дискомфорт, в то время как он только что пережил ее возможную смерть.       Не выдержав, он шагнул вперед и притянул ее к себе за локоть, чтобы убедиться, что она теплая, а не превратилась в прозрачный призрак из своих видений.       — Ты… — Драко всмотрелся в ее глаза, ища там хоть каплю страха, но увидел лишь отражение собственного искаженного лица. — Ты смеешься, Лавгуд? Ты только что стояла под Круциатусом, а теперь прыгаешь от радости, как будто нашла какой-то редкий гриб в лесу?       — У меня получилось! — Луна мотнула головой, будто отгоняла его слова. — Понимаешь? Это же… это уже второй раз. Уже второе мое заклинание! Я его придумала, я его создала… мы с Падмой создали…       — Основная заслуга принадлежит Луне, — негромко подала голос все еще бледная Падма. — Я лишь помогала с расчетами векторов и стабилизацией потоков, но структура… и сама идея обмануть болевой рецептор через подмену магического оттиска… это все Луна.       — Без тебя ничего бы не получилось! — возразила Луна, оборачиваясь к подруге. — В первый раз, и сейчас тоже!       Драко разжал пальцы, и его рука бессильно опала вдоль бедра. Ощущение собственной бесполезности жгло изнутри: он стоял в центре этой лаборатории как дорогой, но совершенно бесполезный предмет интерьера. Его единственной функцией было смотреть на кусок кварца, пока две девчонки переписывали законы мироздания, и теперь Луна ворковала с Патил, а его, похоже, даже не замечала.       — Потрясающе, — процедил он. — Значит, вы вдвоем сотворили чудо. А я был здесь для чего? Чтобы смотреть на кристалл, пока ты рискуешь рассудком?       Луна замерла, не уверенная, что ответить: по сути, он был прав. Но он сам прицепился к ним в библиотеке, ей пришлось привлечь его к этому, у них просто не было для него никакой другой задачи, но если бы она так сказала — он бы обиделся. Наверное. Потому что он, похоже, хотел что-то сделать, но он правда ничего не мог сделать, и даже держать ее за руку не пришлось, она обошлась без тактильного якоря.       — Не обесценивай свою роль, Малфой, — спокойно произнесла Падма. — Кристалл впитывал в себя избыточные колебания только потому, что твоя воля направляла их туда. Если бы твой взгляд дрогнул, эти разряды разорвали бы сознание Луны изнутри. А еще ты — единственный, кто может провести нас мимо патрулей после отбоя.       Драко немного расслабился, и Луна снова прикрыла глаза, благодаря вселенную за то, что рядом с ней есть Падма Патил.