Связанные

      Над головой Драко раскинулось серебряное небо из листвы.       Деревья здесь не походили ни на одни из тех, что он знал. Стволы изгибались плавно, без сучка и корявой коры, будто выточенные из матового металла, и уходили вверх, теряясь в переплетении ветвей. Листва беззвучно пела где-то на границе слуха, кроны смыкались так плотно, что неба не было видно, но света хватало — сияние лилось сверху, растворяясь в золотистой пыльце, висящей неподвижно, будто время здесь остановилось или забыло, как течь.       Вместо земли под ногами стелился ковер из крошечных цветов; как и деревья, они были не были похожи на обычные — слишком бледные, почти прозрачные, с легким свечением изнутри. Когда он сделал шаг, цветы не примялись — будто он шел по облаку, которое не жаловалось на тяжесть. Гравитация не тянула вниз, скорее… будто вежливо интересовалась: не желает ли он опуститься? Или предпочтет парить?       Драко сделал еще шаг — и показалось, что он оттолкнулся слабее, чем нужно, но пролетел дальше, чем рассчитывал. Серебристые стволы расступались, открывая естественные залы — без стен, но с четкими границами, обозначенными столбами света из невидимых источников. В одном из таких залов Драко увидел скамью, выросшую из земли саму по себе, обвитую теми же бледными цветами.       Он не сел, просто стоял и смотрел вверх, где золотистая пыльца медленно кружилась, не падая и не поднимаясь, просто существуя в своем собственном ритме, и была того же оттенка, что ее волосы в лучах заката. Драко протянул руку — пыльца словно обтекла его ладонь, оставив ощущение сухого тепла, как если бы он коснулся ее руки, а она уже ушла.       Здесь все пахло ею: вербеной, медом и легкой горчинкой ангелики, которую он научился узнавать по коробочкам на ее лабораторном столе. Там, где стволы расступались шире, он увидел куст черники — ягоды висели гроздьями, крупные, с сизым налетом, и пахли не сладко, а терпко, как тогда, в теплице, когда она пережимала стебли зверобоя, а он стоял в тени.       Если бы она увидела его сейчас — наследника Малфоев, который стоит под серебряными деревьями и рассматривает волшебную пыльцу на собственных пальцах, — она бы, наверное, спросила: «Ты знаешь, что коэффициент преломления света в этой субстанции на семнадцать процентов выше, чем в обычной атмосфере?» И он бы ничего не ответил, потому что не знал.       Вдали между стволами мелькнуло что-то золотое, и Драко напрягся, но не испугался — в этом лесу не хотелось бояться. Обман зрения? Или лес играет с ним, показывая то, что он и так носит в затылке? Он знал, что это не она. Она не могла быть здесь — но золотой отблеск растворился в свете, и на секунду Драко почудилось, что лес улыбнулся, а потом он услышал смех. Серебристый, как стволы деревьев. Тихий, с закрытыми глазами…       Драко обернулся — никого. Лес смеялся сам. Луны здесь не было, но он чувствовал ее здесь — в каждом цветке, в каждой золотой пылинке, в серебристом смехе, который уходил глубже в чащу, где деревья росли еще ближе друг к другу, и свет становился гуще, как разлитый мед.       Еще несколько секунд на сетчатке догорало серебро неземных деревьев, а в ноздрях стоял фантомный аромат вербены и солнечной пыльцы — но реальность обрушилась грубо и безвкусно шорохом полога, скрипом половиц и чересчур бодрым голосом Нотта.       Драко лежал неподвижно, глядя в каменный потолок спальни Слизерина, и чувствовал, как внутри закипает холодное раздражение — после чистоты того леса интерьер спальни казался загроможденным и пыльным. Тяжелые изумрудные портьеры, пахнущие сыростью подземелий, громоздкие сундуки и вид сонных сокурсников вызывали почти физическую тошноту.       Крэбб, копошащийся у своего сундука, обернулся, глядя с привычным тупым недоумением. Драко даже не удостоил его взглядом, сев в постели и опуская ноги на холодный пол.       — Ты сегодня в ударе, Тео. Неужели Гринграсс пообещала тебе не только танец на Рождество, но и благосклонность своего отца? — иронично спросил Забини, стоя у зеркала и поправляя манжеты.       — Заткнись, Блейз, — буркнул Тео, лихорадочно перебирая пергаменты на тумбочке. — У нас сегодня совместный обход с Гриффиндором и Когтевраном. Дафна сказала, что они с Асторией будут у теплиц. Я должен успеть передать ей записи по трансфигурации.       Суетливость Нотта и его какая-то почти болезненная собственническая сосредоточенность на Дафне выглядела жалко… но чувства Нотта были предсказуемы и взаимны, а что было у него? Луна не давала ему клятв и не обещала верности. Для нее он был гомеостатическим агентом — важным, возможно, даже приятным, но все же элементом ее грандиозного магического уравнения, потому что она строила новые миры, в которых его существование было лишь переменной. Он был готов убить любого за косой взгляд в ее сторону, в то время как она оцепенела именно от его, Драко, приближения.       Ему нужно было увидеть ее — просто чтобы убедиться, что серебряный смех из сна не был предсмертным бредом его собственной Окклюменции.

***

      Луна стояла у высокого стрельчатого окна, разглядывая иней, узорами ложащийся на переплеты рам, и бледное октябрьское солнце превращало ее волосы в ослепительный нимб из платины и золота. Она казалась существом из того самого серебряного леса, случайно забредшим в этот замок.       Драко замер — в его затылке тут же разлилась паточная сладость, пальцы непроизвольно сжались, сминая край мантии, в горле стало сухо; он смотрел на ее шею, на тонкие запястья, видневшиеся из-под рукавов мантии, и чувствовал, как внутри него сворачивается тугая пружина.       Она обернулась, будто почувствовала тяжесть его взгляда, и Драко почувствовал, как по спине пробежал жар, вопреки сквознякам, гуляющим по залу.       — Лавгуд, — произнес он одними губами, не надеясь, что она услышит.       Луна смотрела на него.       Октябрьское солнце, скупое на тепло, не жалело золота для его волос, высвечивая до оттенка холодного пламени и очерчивая скулы, острые и четкие, как лезвие ритуального ножа. В глазах у него было что-то глубокое, тягучее и невыносимо печальное, он смотрел на нее так, будто она только она была здесь живой, и Луна почувствовала, как внутри нее что-то дрогнуло. Драко чуть склонил голову, и его зрачки расширились, почти полностью поглотив серую радужку.       Вдруг ей захотелось подойти и коснуться пальцами его щеки, чтобы проверить, такая же его кожа холодная, какой кажется, или в нем еще осталось живое тепло.       Но если бы она подошла даже просто поздороваться… в этом не было ничего такого, но они не были друзьями. Он обязательно сказал бы что-то гадкое. Луна привыкла, что ей говорят гадости, и не обращала на это внимания, но в этом случае… наверное, она бы действительно обиделась. Если бы ее унизила Падма, или Джинни, или Эли, Невилл — она бы обиделась, но они и не унизили бы, а Драко… нет, лучше не подходить.       Мало ли, почему он выглядит грустным, может, просто не выспался или не хочет идти на уроки, а на нее смотрит потому, что она стоит возле окна. Может, он и не на нее смотрит, а на окно, и его расстраивает погода, не всем же нравится солнечная погода в октябре.       Медовый резонанс в его затылке вдруг стал прозрачным, как чистый свет, проходящий сквозь хрустальную призму.       Драко медленно двинулся по пустынному коридору, не замечая ничего вокруг — пространство сузилось до одного-единственного оконного проема и тонкого силуэта, залитого осенним золотом.       Остановившись на расстоянии в не более полуметра, он смотрел сверху вниз, отмечая маленькую родинку у ее виска, серебряную серьгу в форме сливы, легкую дрожь ее тонких пальцев, замерших на подоконнике. Луна смотрела на него с каким-то новым выражением — робким любопытством и долей… нежности? Она рассматривала его скулы, подбородок, растрепанные светлые волосы…       Его зрачки расширились, стирая серый цвет радужки и превращая глаза в два глубоких провала, в которых тонуло солнце.       — Лавгуд, — повторил Драко; обычно холодный и ровный голос прозвучал с надрывом, который он не смог скрыть. Медленно подняв руку, он остановил кончики пальцев в сантиметре от ее лица, и тень от его ладони легла на ее губы.       — Малфой, — тихо сказала Луна, склонив голову набок. — Доброе утро.       Драко почувствовал, как в затылке разливается настоящий обжигающий жар, пахнущий свежим липовым медом. Сухость во рту стала почти невыносимой. Кончики пальцев, зависшие в воздухе, охватила мелкая неконтролируемая дрожь — хотелось прижать ладонь к ее щеке, чтобы убедиться, что она — не галлюцинация.       — Оно действительно… доброе, — хрипло ответил он, почти не узнавая собственный голос.       Луна смотрела, как его зрачки, и без того расширенные, окончательно стерли границы радужки, превращая взгляд в две бездонные воронки, и что-то внутри нее начинало снова теплеть. Он сам подошел к ней, не сказал ничего гадкого, поздоровался, и, хотя это не вписывалось в ее картину мира, это было, наверное… мило? Хотя что особенного в том, что человек с ней просто поздоровался?       Драко подался вперед, сокращая дистанцию до опасного предела, от чего мышцы пресса непроизвольно напряглись, а по спине пробежала волна колючего холода от осознания того, как сильно он от нее зависит. Касаться ее он не стал, но прижал ладонь к подоконнику совсем рядом с ее рукой, почти накрывая ее мизинец своим, и ощущение тепла, исходящее от нее, заставило его пальцы судорожно сжаться, впиваясь в старый камень.       — Ты знаешь, что делаешь со мной, Луна? — прошептал он как-то обреченно.       Ей пришлось поднять голову — он стоял так близко, что свет из окна падал на его лицо под непривычным углом, освещая жесткие скулы и ямочку на подбородке, которую она раньше не замечала. Ресницы у него оказались длиннее, чем она запомнила, и отбрасывали тени на скулы, делая его лицо почти болезненно-острым.       Он был… красивым. Она знала, что он красивый, но почему зафиксировала это только сейчас? Или нет… зафиксировала заново? Почему?       Потому что он был таким… сбитым с толку? Потому что стоял здесь, прижав ладонь к подоконнику рядом с ее рукой, и не смел коснуться?       — Я не знаю, — сказала она немного растерянно. — Я ничего не делаю. Но ты почему-то нервничаешь… да?       Драко еще сильнее сжал пальцы на камне. Она была права. Она ничего не делала. Вообще. В этом была высшая несправедливость — ей не нужно было колдовать и шептать заговоры; ее простого присутствия в солнечном круге было достаточно, чтобы превратить его кровь в жидкий огонь, а мысли — в хаос.       Медленно наклонившись к ней, он опустил ладонь на подоконник по другую сторону, фактически заключая ее в кольцо из его рук и черного шелка мантии.       — Я не нервничаю, — проговорил он ей прямо в лицо, чувствуя на губах аромат вербены и солнца. — Я нахожусь на грани катастрофы. И самое страшное, что ты — единственная, кто может меня от нее спасти. Или окончательно столкнуть вниз.       Его лицо было слишком близко. Луна видела, что под глазами у него темнели тени, что ресницы дрожали, что губы были приоткрыты… он казался больным, и это было неожиданно и совершенно неправильно.       Он не должен был так смотреть, как будто зависит от ее ответа. Ему не могло быть больно из-за нее. Когда он злился, чего-то требовал и смущал ее, все было как-то иначе, и, наверное… проще. Тогда она чувствовала себя совсем по-другому, и отвлекалась от анализа его и своих чувств на неловкость от чрезмерной близости и собственное раздражение, а сейчас…       А сейчас он… выглядел безоружным?       Он не злился. Он… тонул? Он вцепился в подоконник так, словно это была последняя опора, и наклонился к ней будто потому, что не мог держаться прямо. Будто его тело падало в ее сторону, потому что силы кончились. Он не просил спасти и не требовал удержать — просто замер на краю и разрешил ей смотреть.       И если бы она сказала что-то научное, или попросила отойти, или ушла сама — он бы, конечно, никуда не упал, он бы выжил, он бы выпрямился, одернул мантию, криво усмехнулся той самой своей холодной усмешкой и ушел бы, не оглядываясь, и с ним все было бы хорошо, но что-то внутри у него тогда бы умерло безвозвратно.       Но почему?.. Потому что она просто стояла здесь и сказала ему «доброе утро»?       — Я…       Луна запуталась.       Как она могла спасти его? Что она могла сказать ему? Ей все еще хотелось коснуться его щеки, но что, если бы тогда он оттолкнул ее или просто рассмеялся?       Или… может, это приворот начал действовать сильнее, проникая в его кровь все больше, и потому он начал терять контроль над собой и теперь ему по-настоящему плохо и то, что он на грани катастрофы — не метафора, а прямая просьба провести ритуал отсечения тени как можно скорее?       Но что, если это метафора, а она скажет про отсечение и ранит его?       — Драко, — снова попыталась она, глядя ему в глаза. — Я…       — Отойди от нее, Малфой!       Луна вздрогнула всем телом, дергаясь назад от неожиданности. Драко мгновенно выпрямился — секунду назад он был сломлен, а теперь перед ней снова стоял ледяной принц Слизерина, и только судорожно сжатые до белизны костяшек пальцы выдавали, каких усилий ему стоило это возвращение маски.       Стремительно приблизившись, Невилл встал между ними, фактически закрывая Луну спиной.       — Лонгботтом, — процедил Драко; голос, секунду назад дрожащий от надрыва, теперь был острым, как лезвие. — Ты деградируешь в манерах быстрее, чем в Зельеварении.       — Не смей ее трогать. Мне плевать на твои россказни про Розье и кровное родство, — не слушая его, Невилл сделал еще полшага вперед, сокращая дистанцию до предела, за которым обычно начиналась дуэль. — Даже если Луна твоя кузина, это не дает тебе права так ее зажимать.       Луне снова стало страшно — если Невилл сделает какую-то глупость, это будет плохо. Драко в Хогвартсе заведомо сейчас в выигрышной позиции, а Невилл среди всех них наиболее подозрительный. Джинни, как девушка Гарри, тоже была под ударом, но к чистокровным девочкам, даже из семей предателей, относились заведомо мягче, а с Невиллом не стали бы церемониться.       Если бы Луна могла выбирать, с кем продолжить разговаривать, она бы выбрала Драко, но в нынешних условиях…       — Невилл, — тихо сказала она, тронув его за руку, и тут же быстро зачастила, — Это совсем не то, что ты думаешь. Я… я просто проводила замер мидриаза. Мне необходимо было зафиксировать степень расширения зрачков как показатель нейрологической реакции на новый состав зелья ангелики… а Драко… э-э-э… обладает наиболее стабильной фиксацией взгляда среди присутствующих в радиусе десяти метров.       …замер мидриаза, значит.       Драко застыл, и медовый резонанс в затылке сменился горечью озона. Что и требовалось доказать… для нее он был не мужчиной, который рассыпался перед ней на части секунду назад, а стабильной точкой фиксации.       Она вообще человек или действительно существо из иных миров?!       Невилл меж тем даже не пошевелился, не сводя с Малфоя презрительного взгляда — или теперь уже откровенно ненавидящего.       — Хватит, Луна! — отрезал он. — Не смей его защищать. Ты же всегда начинаешь говорить так, будто читаешь справочник, когда тебе страшно. Когда ты на грани!       Драко застыл.       На грани? Страшно?..       Луна крепче сжала предплечье Лонгботтома, будто пыталась удержаться.       — Посмотри, до чего ты ее довел, — бросил Невилл. — Она боится тебя настолько, что прячется за учебником по нейрологии!       Прячется…       Он считал это высокомерием, ледяной броней ученого, который препарирует его чувства, как редкое насекомое — а она пряталась?       — На грани, значит, — повторил он надтреснутым шепотом.       — Раз уж ты назвался ее кровью, ты должен знать, как с ней это происходит, — Невилл опасно понизил голос. — Когда на кладбище убили Седрика, Луна три часа подряд читала лекцию о необратимой денатурации белков при воздействии заклятия Авада Кедавра и биохимических маркерах мгновенного прекращения синаптической передачи. После Министерства, — он почти перешел на шепот, но Драко слышал каждое слово, — когда Гермиону чуть не выпотрошило заклятием Долохова, Луна сидела у ее кровати и рассуждала о морфологии рваных ран и химическом составе проклятой крови, чтобы не сойти с ума от страха. Даже когда Амикус заставил ее пытать ту девочку с пятого курса… потом она взахлеб рассказывала Джинни что-то запредельно сложное про биологические связи дочерей с отцами!       — Невилл, — пробормотала Луна, крепче сжав пальцы на его руке.       — И сейчас ты наверняка собираешься сообщить мне что-то об аномальном повышении уровня адреналина в синаптических щелях или о рефлекторном сокращении мышечных волокон, — Невилл горько усмехнулся, глянув на нее сверху вниз. — И не вздумай сказать мне, что это неправда!       Ее бледное лицо, обрамленное светлыми волосами, казалось Драко прозрачным в лучах октябрьского солнца.       — Снижение когнитивного контроля при резком выбросе катехоламинов — это… — Луна осеклась, но заставила себя закончить, — это естественная реакция на дезорганизацию внешней среды.       Она действительно говорила так, когда… боялась. Сейчас она испугалась не его — наверное… но раньше?       Драко сделал шаг назад так резко, что почти споткнулся.       — Я… — с усилием выговорил он. — Я полагаю, дальнейшая фиксация данных… бессмысленна.       Развернувшись, Драко стремительно зашагал прочь, чувствуя, как черный шелк мантии плетью бьет по ногам.

***

      «Это аддитивный кровный резонанс…»       «Снижение когнитивного контроля…»       «Фотопериодизм Лугнасада…»       Драко закрыл глаза, прислонившись затылком к холодному камню стены в пустом коридоре. Раньше он считал ее высокомерной, и его бесило, что девчонка, чья репутация в школе балансировала на грани безумия, смеет говорить с ним — наследником Малфоев — как с неисправным котлом на уроке Зельеварения. Он видел в этом ледяную отстраненность демиурга, который без разрешения залез в чужую кровь и теперь зачитывает инструкцию по эксплуатации… но когда он впервые заговорил с ней, она заговорила терминами в ту же секунду, как он сократил дистанцию до пары дюймов.       Она не знала, ударит он ее или проклянет, и ее мозг мгновенно выбросил облако научных чернил, чтобы ослепить хищника. Каждый раз, когда он сокращал дистанцию, она выдавала новую порцию теории, и ее зрачки расширялись при каждом его движении. Она не была холодной, она была на грани обморока от ужаса, а он… он нависал над ней и требовал объяснений, почему черника кажется ему слишком сладкой.       А потом… она же начала отвечать про перестановку атомарных связей, как только он заговорил о ее отсутствии. Раньше он злился на ее отстраненность, но теперь он видел: она стояла на башне одна, ночью, после того как две недели балансировала на грани ментального саморазрушения и только что создала чары, которые могли выжечь ее мозг. Когда он появился, ее разум мгновенно включил режим алхимии, чтобы не дать ей просто упасть на эти камни от усталости… а он угрожал ей другой женщиной и пытался вызвать ревность у человека, который только что рисковал душой.       Эта ее работа, даже при всей ее гениальности… это же была колоссальная нагрузка. Чтобы совмещать обычные уроки, где нужно соответствовать ожиданиям профессоров, и разработку революционной ментальной магии, Луна была вынуждена разделить свой разум на несколько изолированных отсеков. У нее буквально не оставалось свободных нейронов, чтобы обрабатывать его вспышки гнева и тем более чтобы ревновать.       И к кому? К Панси? Теперь он осознавал — это было все равно что требовать от северного сияния, чтобы оно ревновало его к кухонной свече. Это было глупо и почти кощунственно.       И это ее отсутствие ревности… что, если она была в панике от того, что связала его с собой, считала себя виноватой и искренне пыталась убедить себя, что он может быть счастлив с Паркинсон? Что, если она предлагала ему антидот и Панси от отчаяния, потому что хотела вернуть ему свободу, которую, как она считала, украла у него?       Он отказался от всех ее предложений прервать связь, но сам ворвался в ее пространство и начал диктовать условия, не имея на это никакого права, кроме магической нити.       Она же…       Он совершенно не учел, что Луна — ученый. Она не живет импульсами, она строит мир по кирпичику, и его страсть была для нее внезапным радиационным всплеском, который выводил из строя все ее приборы. Она не была холодной — она просто не успела адаптироваться к его температуре. Она была… перепуганной богиней, и прятала свой страх за формулами, а он, Малфой, был единственным, кто мог стать ее якорем в физическом мире, если бы только перестал вести себя как капризный наследник.       Он обвинял ее в том, что она прячется в лаборатории, но не дал ей ни единого повода выйти оттуда в его объятия. Он требовал от девушки, чтобы она любила монстра, который только и делал, что кричал на нее и прижимал к очередной стене.       Он вел себя как варвар, пытающийся измерить тончайший шелк кованым мечом. Он хотел признания, но все, чего он добился, — это заставил ее выстраивать ментальные баррикады, и если продолжит в том же духе, то никогда не увидит настоящую Луну — только ее блестящий научный интерфейс.       Настоящая же Луна… он же знал, какая она, и понимал: она была аналитиком только с ним. Для отца она была любимой дочерью, для друзей — бесценным союзником, а перед ним единственным выставляла щит из латыни и биологических терминов… потому, что он был для нее угрозой с самой первой секунды, когда обвинил ее в привороте, хотя не хотел снимать эту связь.       Медовый жар в затылке стал его личным наркотиком и единственным спасением от тьмы Метки, и он ни за что бы от этого не отказался, но при этом требовал от Луны любви, одновременно называя ее поступок преступлением.       Драко прикрыл глаза.       Нужно было срочно менять тактику.       Он будет рядом, но на расстоянии вытянутой руки, приносить нужные ингредиенты еще до того, как она о них попросит, и молча прикрывать ее перед Кэрроу, не требуя благодарности.       В конце концов, он это умел. Его учили искусству обольщения так же тщательно, как и этикету за столом французских министров, и в его распоряжении были вековые традиции ухаживаний, когда один взгляд стоил дороже признания, а вовремя поданная рука заменяла клятву верности. В старинных фолиантах о куртуазной любви из библиотеки менора говорилось, что рыцарь служит своей даме безмолвно, защищает ее тень и приносит ей дары, не требуя взгляда в ответ.       Это было красиво. Это было достойно его крови.       Луна этого заслуживала.       Гул в голове наконец утих, оставив кристальную ясность, и Драко оттолкнулся от стены, выпрямив спину и привычным жестом поправляя безупречные манжеты.       Из трещины между плитами пола вырос цветок белой вербены, распустился, обдав его волной аромата, и тут же рассыпался сверкающей пылью.