Связанные

      Утром на своей прикроватной тумбочке Луна обнаружила фолиант в переплете из синего бархата — на обложке не было названия, лишь тонкое тиснение серебряной нитью по углам. Рядом лежал небольшой букет, перевязанный шелковой лентой цвета стали: еще не раскрывшийся бутон белой розы, окруженный хрупкими синими фиалками и свежими листьями мяты.       От папы?       Луна невольно улыбнулась, открывая книгу, и пространство наполнил аромат кожи, мускуса и вековой пыли. Внутри раскинулось небо XVI века. Звезды были выложены микроскопической алмазной крошкой, и когда она осторожно провела подушечкой указательного пальца по линии Ориона, камни показались ей колкими и живыми. Стоило задержать касание, и алмазные точки пришли в движение: созвездие начало медленно вращаться, смещаясь в соответствии с истинным ходом небесных тел, подчиняясь скрытой внутри механике или древним чарам. Это было безупречное научное пособие, облеченное в форму ювелирного искусства.       Папа точно знал, чего она хотела. О том, что это может быть не Ксенофилиус, Луна даже не подумала, потому что — кто еще? Только отец мог дарить ей что-то не на Рождество или день рождения, а просто так.       Хотя… цветы для папы были странным подарком. Он скорее прислал бы ей пористый шоколад с пыльцой флаттерби, от которого мысли становились легкими, как облака, или мятных жаб с чарами левитации — съешь одну и на минуту будешь парить над полом, или коробку шоколадных лягушек с коллекцией карточек с забытыми алхимиками, которых официальная история магии считала сумасшедшими… но не цветы.       И, если рассмотреть этот букет с точки зрения флориографии… фиалки означали скромность, верность и искренность, мята — привязанность, теплые чувства и гармонию, а бутон белой розы… очарование красотой и первую робкую влюбленность.       Нет, это не мог быть Драко. Вчера он ушел, отшатнувшись от нее так, будто она была прокаженной, и за ужином в Большом зале она на него не смотрела, чтобы не привлекать внимание — и потому что боялась увидеть в нем ту же сломленность, что и тогда. Или еще хуже — понять, что в нем действительно что-то умерло. Но если бы он сам смотрел на нее пристально или выглядел плохо, Падма бы заметила это и сказала ей, а Падма ничего такого не говорила. Значит, с ним все было в порядке.       Может, это Невилл? Без намека на какие-то чувства, кроме дружеских, чтобы поддержать ее? Или Терри, или Майкл, им было намного проще оставить подарок в башне своего факультета…       Луна еще повертела букет в руках, изучая, и вдруг из глубины цветочного сплетения выскользнул узкий прямоугольник верже. Подписи на записке не было — только одна строка, выведенная острым каллиграфическим почерком:       «Эксперимент требует стабильности среды. Начни с этой системы координат».       Она растерянно моргнула. Круг подозреваемых сузился: это был кто-то, кто выражался на языке науки. Драко не выражался на языке науки, он терпеть такое не мог, значит… кто? Может, Энтони? Может, это не для нее, а для Падмы или любой другой девушки, но домовик перепутал тумбочку?       Ладно, подумала Луна, это никак не выяснить. Она просто оставит это у себя, и если это предназначалось не ей, рано или поздно даритель осознает, что ошибся, и тогда она вернет это той, кому подарок был адресован. Если же это было ей, то ошибки нет, и тогда тот, кто это прислал, как-то себя проявит, хотя бы чтобы понять, получила ли она эти вещи.       Луна бережно положила букетик рядом с атласом и погладила обложку кончиками пальцев.       — Мерлин, Луна… это что, настоящее серебро на переплете?       Эли стояла у изножья кровати, затягивая галстук, но, увидев блеск атласа, подошла ближе. Луна подняла взгляд на подругу.       — И эти цветы… — Эли наклонилась, рассматривая нежные лепестки фиалки. — Белая роза, мята… Это же викторианский код. Кто-то решил поиграть в рыцаря?       — Может, это не мне, — смущенно пробормотала Луна. — Я просто оставлю пока у себя.       — Не говори глупостей, — вмешалась Падма. — Это серебро, этот бархат… и звезды. Эли дарят засахаренные фиалки и шелковые ленты, потому что она любит нежность, мне присылают благовония для медитаций или золотые браслеты из дома, а Тессе… — она кивнула в сторону четвертой кровати, где сонная Тесса Вон с копной рыжих кудрей и вечными пятнами от чернил на пальцах пыталась найти свой потерянный галстук, — редкие перья и свитки для ее бесконечных исторических эссе. Но этот атлас… Он не из магазина «Флориш и Блоттс», он из среды старой знати. И в нем заперто небо.       Луна ощутила себя неловко — будто она была главной героиней какой-то мелодрамы. Это была совершенно не ее роль, тем более такого масштаба; она привыкла к ролям даже не второстепенным, а гораздо дальше, она всегда была наблюдателем в этой жизни, но если Драко (или кто-то другой) дарил ей подарки, она невольно становилась участником, и не была уверена, хочет ли этого.       Но атлас ей нравился, и ей было бы искренне жаль, если бы пришлось его отдать.       — Кстати, тебе не показалось странным поведение нашего ледяного принца вчера за ужином? — насмешливо продолжила Падма. — Он же сидел так прямо, будто проглотил серебряную кочергу своего деда, и изучал содержимое своего кубка, словно там были по меньшей мере слезы феникса, а не тыквенный сок.       — Он вчера на меня обиделся, — печально констатировала Луна. — Я его не понимаю. Совершенно. Он всегда на меня обижается, и я просто не знаю, что говорить.       — У человека, который обиделся, аджна не фиксируется на одном кубке весь ужин с таким видом, будто от тыквенного сока зависит устойчивость мироздания. Его манас был слишком напряжен, — Падма покачала головой. — Он все время пытался удерживать контроль над вниманием и при этом не смотреть в твою сторону, потому что прана у него реагировала на тебя быстрее, чем он успевал это скрыть.       — Ты хочешь сказать, что… — Луна вскинула глаза.       — После того как человек принимает внутреннее решение, прана меняет течение, — задумчиво произнесла Падма. — У Малфоя вчера это было видно слишком отчетливо… а теперь он начал ухаживать за тобой так, как умеют только древние семьи — без слов и лишнего шума, подстраивая свою реальность под твою.       Луна печально посмотрела на букет.       — Но я не хочу, чтобы кто-то подстраивал под меня свою реальность. Это же не перестановка в комнате… я и того, чтобы кто-то для меня делал перестановку, не хочу, — проворчала она.       Тесса, наконец справившаяся с галстуком, подошла к ним, на ходу вытирая чернильное пятно с ладони.       — Аристократы вроде твоего… кузена, — она выделила последнее слово с легкой усмешкой, — никогда не делают ничего наполовину. Если Малфой решил, что ты — его приоритет, он перекроит карту Хогвартса под твои шаги. Панси вчера чуть не раздавила свой бокал, когда увидела, как он замер, когда ты вошла в зал. Она вьется вокруг него, как акромантул, а он смотрит сквозь нее, выискивая в толпе твою макушку.       — Если он продолжит в том же духе, — Эли лукаво прищурилась, — скоро у дверей нашей башни начнут гулять павлины, а пол будет устлан лепестками редких лилий. Малфой не умеет быть чуть-чуть преданным.       Да он вообще не преданный, чуть не закричала Луна. Он привороженный! Они же ничего не знали, а эта магия, возможно, переходила в реально опасную стадию, если вчера он выглядел больным, за ужином нервничал, а теперь начал дарить ей подарки… может, его воля угасает не сразу, а постепенно, и поэтому все так происходит. Может, Эли права, и такими темпами он правда начнет дарить ей павлинов… и это хорошо, павлины очень милые, но для него это ужасно. Это отключение разума. Это полная концентрация на ней, возведение ее в центр вселенной, невозможность зафиксировать внимание на другой и постоянное желание сближения.       Это очень-очень плохо.       Нужно срочно начинать разрабатывать отворот. Отложить в сторону работу над чарами от Веритасерум и приступить к этому. Сегодня же, сразу после уроков. Вместо обеда и ужина. Ритуал отсечения тени требует присутствия Драко, это сложно, и до Самайна целый месяц, и это не поможет, если чувства уже вошли в терминальную стадию. Надо действовать как можно быстрее.       Сначала снять приворот. Основой была триада: мед, черника и ее кровь. Чтобы разомкнуть кольцо, нужно ввести деструктивную переменную, которая заставит магию отторгнуть саму себя. Аддитивный деструктор. Экстракт белены, разведенный в ледяной воде — белена дает эффект серой пелены. Создать вербальную формулу, которая свяжет образ ее лица с этим расплывчатым фильтром, чтобы стать в его глазах невыразительным пятном, которое мозг просто откажется фиксировать. Потом уксусная эссенция, насыщенная солями кобальта. Это химически и магически свернет мед. Принцип температурного шока: сладость должна была смениться резкой кислотой, чтобы при попытке подумать о ней, Драко ощущал на языке вкус металлической желчи.       Кровь…       Кровь — это уже сложнее. Это самый опасный этап. Использовать пепел сожженных писем или старого пергамента, смешанный с раствором соли. Соль — это для очищения и стерильности. Вместо узнавания должно возникнуть отторжение, как при переливании несовместимой группы крови, чтобы добиться эффекта чужеродного белка: когда он увидит ее, его кожа будет покрываться холодной испариной, а мышцы сводиться судорогой, сигнализируя об опасности.       Формулировка: Nihil. Идеально.       Но это снимет резонанс. Если чувства есть и без резонанса — они останутся, даже если он не будет замечать ее и испытывать к ней отвращение. Чувства будут, просто он перестанет понимать, к кому. Чтобы их отменить — нужен другой процесс.       Температурный коллапс. Чувства — это тепло. Прижать к коже лед, смешанный с солью, создав физический болевой шок. Дальше стимуляция отвращения. Задействовать миндалевидное тело мозга. Для этого понадобится запах тлена или формалина, чтобы на уровне нейронных связей закрепить физическое отторжение организма. И наконец, гормональный блок. Синтезировать в себе состояние животного ужаса. Вонзить иглу себе в ладонь, чтобы боль спровоцировала мгновенный выброс адреналина. Она терпеть не могла прокалывать пальцы, а ладони — это еще больнее, но это было необходимо. Это почти как акупунктура, только до крови.       Формулировка… Zero Absolutum. Идеально.       Луне захотелось плакать.       Она не хотела это синтезировать. Она хотела обрадоваться атласу и цветам, пойти завтракать и ловить на себе взгляды Драко, потом поблагодарить его за подарок, и, может, поговорить о чем-то… обычном, а не слушать, какая она плохая. Но если это вошло в терминальную стадию, она забрала чужую волю, а это почти как убить.       — Луна… — позвала Падма дрогнувшим голосом, невольно прижимая ладонь к шее. — О чем ты думаешь? Я чувствую, что тебе хочется кричать. То, что ты сейчас проектируешь в своей голове… это требует слишком большой крови. Ты предчувствуешь боль так ярко, будто боль уже здесь.       Тесса и Эли замерли, переглянувшись.       — Это просто теория, — Луна встряхнула головой, заставляя себя вернуться в реальность. — Идемте завтракать.

***

      Потолок Большого зала был затянут неподвижными грозовыми тучами. Вдоль стен застыли магические мертвенно-голубые огни, отбрасывающие резкие тени. Лицо Снейпа было бледным до прозрачности — он выглядел изможденным, словно каждая минута поддержания хрупкого порядка вытягивала из него все силы.       Луна сидела за столом, стараясь не смотреть по сторонам, и уныло ковырялась в яичнице с беконом, почти не чувствуя вкуса.       Вдруг кто-то остановился у нее за спиной; эта близость ощутилась как статическое электричество, и по коже пробежала волна мурашек. Луна уловила запах дорогого мыла и холодного металла.       — Лавгуд, — прозвучал в тишине низкий голос.       Луна прикрыла глаза.       Драко положил ладонь на спинку ее скамьи, касаясь плеча краем мантии.       — Я полагаю, атлас помог тебе уточнить координаты? — он наклонился так, чтобы то, что он говорил, слышала только она. — В это воскресенье я буду в Хогсмиде. Сопроводишь меня? Нам нужно обсудить некоторые… научные аспекты твоего последнего эссе.       Нужно было отказаться. Сказать, что занята. Она правда была занята, у нее были домашние задания, собрание АД и разработка проклятого отворота, но она хотела в Хогсмид, и он был так близко, и от него исходило тепло, и… и все равно на синтез сразу двух заклинаний уйдет время. Даже если Драко в терминальной стадии, этот процесс не происходит моментально. Невозможно создать чары за два дня, а эти чары были сложнее даже Vox. В том случае у Луны было вдохновение и искреннее желание; работать без вдохновения было каким-то особым видом психологической пытки.       Да и приглашение в Хогсмид — это еще не предложение руки. Это пока не похоже на кризис. Человек в состоянии неконтролируемого обожания не диктовал бы условия, он просто умолял бы объект привязанности хотя бы удостоить его взглядом, а Драко сам принимал решения. Подарок — тоже решение. Осознанное действие. Она же не просила этого, он сам это выбрал, сам решил, что ей понравится атлас, и какие цветы вложить в букет.       Луна обернулась, глядя на Драко снизу вверх. Свинцовый свет превращал его платиновые волосы в расплавленное серебро, ледяные серые глаза отражали мерцание факелов, в уголках губ затаилась тень не то усмешки, не то затаенной нежности; от него исходила такая уверенность, будто он сам начертил созвездия в той книге.       Если это не приворот, если это он сам…       Нет, оборвала себя Луна. Нельзя полагаться на эмпирические данные, полученные в условиях незавершенного эксперимента.       — Это прекрасный атлас, — сказала она, невольно улыбаясь — уголки губ растянулись просто сами собой. — И цветы… очень красивые. Спасибо, это было очень неожиданно, и очень-очень приятно, и я с удовольствием схожу с тобой в Хогсмид.       Драко расправил плечи, слегка приподнял подбородок, и серое серебро в глазах вспыхнуло триумфальным блеском. От его ладони на спинке скамьи Луна ощутила почти осязаемый жар.       — В одиннадцать в вестибюле, — произнес он каким-то рокочущим голосом. — Постарайся не опаздывать, Лавгуд. У меня большие планы на это исследование.       Луна хотела сказать, что вообще-то никогда не опаздывает, потому что ее внутренний хронометр откалиброван с точностью, которой позавидовали бы астрономы из Гринвичской обсерватории, но, не дождавшись ее ответа, Драко коротко кивнул и отошел от стола Рейвенкло, направляясь обратно под зеленые знамена.       — О, научные аспекты, конечно, — лукаво произнесла Падма ей на ухо. — Кажется, Малфой только что изобрел самый сложный и дорогостоящий способ пригласить девушку на свидание в истории Хогвартса. Он звучит так, будто собирается не в Хогсмид, а завоевывать небольшое королевство.       Луна хихикнула; терминальная стадия аддитивного резонанса не должна была быть смешной, но Падма всегда знала, что сказать, чтобы ее рассмешить. Вдруг погасший было вкус бекона ощутился заново, и аппетит начал возвращаться.       — Ты видела, как он расправил плечи, когда ты улыбнулась? Еще немного, и просто начал бы светиться, — лукаво сощурилась Падма. — Будь осторожна в воскресенье: если ты похвалишь его галстук, он может случайно купить тебе всю деревню.       Луна замерла.       Точно. На этом свидании можно проверить границы его зависимости! Провести социальный эксперимент.       Например, попросить его угостить ее горячим шоколадом или какой-то другой сладкой ерундой в чайной «У мадам Паддифут». Если он закажет для нее что-то, что угодно, лишь бы она улыбнулась — это плохо. Если откажется — это норма. Хотя… нет, у нее не получится, у нее есть свои деньги, она не сможет лезть в чужой кошелек.       Другой вариант: если он не позволит ей платить — это тоже тревожный звоночек зависимости; да, пока что это личный выбор, но это гиперболизированная защита. Если он спокойно отреагирует, что она платит за себя — это хорошо. Это значит, что кризис пока не наступил.       А еще она может засмотреться на витрину с перьями или чем-то еще. Не просить купить, просто задержаться и любоваться товаром. Если он заметит и купит ей то, что на витрине — плохо. Если не заметит или, что еще лучше, скажет нечто вроде: «Чего ты тут застряла, Лавгуд, пошли дальше» — все отлично.       Потом она сама купит ему что-то в «Сладком Королевстве», но не то, что он любит. Надо будет выяснить, что ему, наоборот, не нравится. Может, имбирные тритоны? Кому они вообще могут нравиться? Она предложит ему одного тритона, и если он спокойно съест — это будет очередной красный флаг. Если скажет, что это гадость — хорошо, а особенно хорошо, если при этом добавит колкость в ее адрес.       Хотя он вроде бы никогда не говорил ей колкостей.       Луна удивленно моргнула, перебирая в памяти пять последних лет. Ее обзывали постоянно, это была норма, она никогда не обращала на это внимания — разве что иногда те, кто дразнил ее, вели себя громко, и тогда это раздражало. До четвертого курса почти все в школе называли ее лунатичкой или чокнутой гораздо чаще, чем по фамилии, но Драко вроде бы… ни разу?       Все равно, про имбирного тритона он промолчать не сможет. Никто бы на его месте не смог. Хотя ей нравились имбирные тритоны, но ее вкусы всегда были странными, и он мог бы оскорбить не лично ее саму, а ее предпочтения; например: «Лавгуд, я всегда подозревал, что твои вкусовые рецепторы так же дезориентированы, как и твой разум, но это… это уже за гранью». Или «Если ты надеялась отравить меня этим имбирным недоразумением, то тебе стоит поучиться у Кэрроу — у них пытки хотя бы не оставляют такого мерзкого послевкусия. Только ты могла решить, что это съедобно».       Самое идеальное — если он язвительно поинтересуется, не нашла ли она рецепт этой дряни в очередном номере «Придиры», чтобы приготовить своему сумасшедшему отцу. Это будет ужасно обидно, но это будет по-настоящему. Это будет в его стиле.       Точно! «Придира»!       Она возьмет с собой последний выпуск. Если они сядут где-то посидеть — достанет, чтобы полистать. Он просто обязан сказать что-то мерзкое о журнале или ее папе. Даже Гермиона выражалась в сторону «Придиры» с презрением, и уж тем более так должен сделать Драко. Если он промолчит — она сама заведет разговор об этом и покажет ему какую-то статью. Если он просто скривится и переведет тему, это будет очередной красный флаг, а если ничего не ответит, или, что совсем плохо — поддержит светскую беседу — это уже настоящая сирена воздушной тревоги, и тогда надо будет срочно синтезировать оба заклинания, работая и вечером, и по ночам, чтобы справиться как можно быстрее. Чтобы не спать на уроках, пить зелье бодрости…       Она еще ничего не начала делать, но ощутила такую свинцовую усталость, что чуть не расплакалась прямо в тарелку с яичницей.       — Луна? — Падма коснулась ее локтя. — Ты вся побледнела. Ты уверена, что хочешь этого похода в Хогсмид?       — Мне понадобится стимуляция марм, — тихо ответила Луна. — Воздействие на стхапани и тала-хридая, и принудительное поддержание праны.       Падма смотрела на нее с нарастающим ужасом: такие техники требовали колоссальной отдачи. Это была работа на износ, когда магическое тело начинало поглощать физическое, чтобы поддержать искру разума.       — Это же самоубийство, — прошептала она, сжимая ее локоть. — Ты хочешь использовать допинг бодрости? Зачем?       Луна подняла на нее отчаянный взгляд.       — Мне нужно ускорить синтез двух деструктивных формул, не снижая когнитивной точности, а в условиях дефицита времени это требует перевода вегетативной нервной системы в режим непрерывного малого стресса с регулируемыми гормональными пиками.       — Ты сошла с ума, — Падма сильнее сжала ее локоть. — Посмотри на него! Он только что стоял здесь и смотрел на тебя так, будто ты — единственный свет в этом зачумленном замке. Он дарит тебе звезды и цветы. Какая когнитивная точность? Какой малый стресс? Тебе нужно просто пойти с ним и позволить ему быть тем, кем он хочет быть рядом с тобой, а ты выглядишь так, будто готовишься к казни, а не к свиданию.       — Ты не понимаешь, — Луна помотала головой. — У него терминальная стадия. Если он съест имбирного тритона, купит мне перо и не скажет, что мой папа — сумасшедший…       Падма смотрела на нее с таким отчаянным непониманием, словно Луна вдруг заговорила на мертвом языке.       — Тогда он поведет себя как нормальный парень, который хочет радовать свою девушку, бережет ее чувства и не считает нужным хамить ее семье! — перешла подруга на яростный шепот, перебивая ее. — Ты так привыкла к яду и насмешкам, что считаешь вежливость признаком магического распада?       Луна моргнула.       С одной стороны, Падма была права — Драко воспитывали как джентльмена. Но… но не со всеми же. То, что он ни разу не оскорблял ее, могло значить, что у него всего лишь не было повода.       И ему не обязательно оскорблять ее прямо, достаточно просто… быть собой. Ничего ей не покупать, не поддерживать беседу на заданные ею темы, перебивая или хотя бы просто не слушая, не предлагать выбор, куда пойти или что съесть, а ставить ее перед фактом и вести за собой — это тоже был неплохой сценарий.       — Я не его девушка, — прошелестела Луна. — У него нет причин меня радовать и быть вежливым. Никаких. Если он купит мне перо — это…       — Это значит, что он просто хочет сделать тебе приятное! — не выдержав, Падма встряхнула ее за руку.       — Это значит, что он теряет личность, — она помотала головой. — Я начала это и я это закончу. Я верну все обратно. Это был импульсивный эксперимент, и это моя ответственность, так что либо ты стимулируешь мне эти точки, либо я обойдусь зельем бодрости.       Падма встряхнула Луну за плечи так сильно, что ее светлые локоны рассыпались по спине, словно выцветший шелк.       — Да очнись же ты! Ты сама рассказывала мне, что он отказывался это прекращать. Не единожды! Ты предлагала ему разрыв связи, предлагала откат, но он вцепился в это как в единственный способ не сойти с ума. Ему это нравится! Ему это нужно. Это его свобода, а не потеря личности!       — Если ему это нужно, значит, зависимость глубже, чем я предполагала, — Луна упрямо сомкнула губы. — И это делает мой долг еще более очевидным. Если я не сделаю этого, у меня больше не будет права заниматься наукой, потому что я перешла те грани, за которые переходить нельзя.       — Если это сделаешь, я немедленно напишу Ксенофилиусу, — прошипела Падма ей в лицо.       Луна замерла. Это был запрещенный прием.       — Папа… — тихо пролепетала она. — Он сейчас пишет статьи о защите сознания… он боится, что за ним придут. Если он узнает, что я…       — Если он узнает, что его единственная дочь сознательно доводит себя до магического истощения и играет в бога с собственной нервной системой, он просто не выдержит, — безжалостно закончила Падма. — Ты знаешь, в каком он состоянии. Ты хочешь, чтобы он бросил все и явился в Хогвартс прямо в руки Кэрроу, пытаясь тебя спасти? Ты этого хочешь?       Луна представила, как дрожат руки папы, когда он вскрывает письмо, как он сразу же приезжает сюда, как суетится здесь… он и так места себе не находил, потому что она уехала в Хогвартс, а не сменила школу… она не писала ему даже про то, что создала те два заклинания, хотя это была ее победа, но он бы перепугался, а это… и Падма не блефовала, она боялась за нее, она бы действительно написала папе, понимая, насколько разрушительны ее идеи…       — Нет, — дернулась Луна всем телом. — Не надо. Пожалуйста. Я не буду ничего делать, я… я просто подожду. Понаблюдаю. Но если все станет совсем плохо…       — Если все станет совсем плохо, — Падма снова понизила голос, — мы пойдем к Снейпу.       Луна резко подняла на нее глаза. Выход оказался на поверхности, причем очень хороший.       — Точно! — она в ответ сжала руки Падмы. — Он лучший в Зельеварении! Он должен найти способ провести откат мягко! У него есть доступ к лабораториям и ингредиентам, которых у меня нет!       — Но только если это действительно будет необходимо, — с нажимом уточнила Падма и взяла Луну за руку, переплетая свои пальцы с ее. — А до тех пор — просто иди в Хогсмид. Позволь ему купить это перо. Прими это не как симптом болезни, а как… ну, как его личную попытку быть кем-то большим, чем просто цепной пес Лорда.       Луна молча смотрела в тарелку.       Рассыпанные крупинки сахара на скатерти вдруг сложились в четкое очертание созвездия Дракона.