Связанные

      Луна не собиралась наряжаться как-то по-особенному, в конце концов, это была всего лишь прогулка, даже не настоящее свидание (Драко же не был ее парнем), но Эли заявила, что она все равно должна выглядеть лучше прежнего, и взяла дело в свои руки. Вместо обычной мантии подруга подобрала Луне кремовую блузку с кружевным воротником, приталенный жакет оттенка переспевшей вишни и черную шерстяную юбку, на шее была тонкая бархатная лента с кулоном из синего камня, а в ее распущенные волосы Эли вплела несколько серебряных колокольчиков, которые теперь издавали тихий хрустальный звон при каждом движении.       Глядя на себя в зеркало, Луна не могла не признать, что выглядит красиво — почти как юная аристократка из забытых сказок. Нравится ей это или нет, она не знала. Она никогда не думала, как выглядит. Это было совершенно неважно — она просто следила за тем, чтобы быть ухоженной, а остальное было второстепенным. На ее интеллект внешний вид никак не влиял.       Внутренний хронометр не давал сбоев; Луна появилась в вестибюле за три секунды до назначенного времени.       Драко ждал ее у подножия парадной лестницы. Длинное кашемировое пальто угольного цвета подчеркивало бледную кожу, из-под распахнутых пол пальто виднелся темный костюм идеального кроя, и когда Луна ступила на последнюю ступень, он повернул голову, и его глаза вспыхнули жидким серебром. Зрачки мгновенно расширились, стирая серую радужку, словно он пытался впитать ее образ целиком.       — Лавгуд, — произнес Драко, и сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию так решительно, что Луна ощутила исходящий от него жар. Он пах дождем, дорогим табаком и чем-то металлическим, вроде бы снова похожим на серебро.       Совсем недавно он называл ее по имени, тогда, у окна, когда казался ей тонущим. Это звучало совсем иначе, непривычно, но приятно, и все же Луна была рада, что он снова начал звать ее по фамилии — это возвращало границы, значит, границы еще были.       — Ты пунктуальна, — он протянул ей руку ладонью вверх, предлагая опереться. — Хотя в этом наряде ты кажешься кем-то, кто не подчиняется времени. Идем.       — Способность к предиктивной калибровке пространственно-временных интервалов — неотъемлемый компонент моей исследовательской протокольной дисциплины, — пробормотала Луна, осторожно касаясь его руки.       Драко осторожно накрыл ее пальцы второй рукой и наклонился к ней так близко, что колокольчики в ее волосах отозвались испуганным звоном.       — Ты снова это делаешь, — произнес он с какой-то почти болезненной нежностью и тенью вины. — Тебе не нужно калибровать интервалы со мной. Я не Амикус Кэрроу. Сегодня нет протоколов. Есть только октябрь, Хогсмид и… мы.       Луна удивленно моргнула; научный тон вышел у нее сам собой, и она думала, что он снова обидится — мол, она даже в такой момент говорит, как по учебнику, но эта реакция была не по сценарию. Она даже не знала, как ответить, кроме как продолжить описывать свое чувство времени или рассуждать про октябрь.       Или спросить, как у него дела? Или это прозвучит глупо?       Драко выпрямился, не выпуская ее руки, и повел к выходу.

***

      Осенний полдень казался застывшим в янтаре. В солнечном свете украшения к Хэллоуину выглядели странно: оранжевые тыквы скалились вырезанными зловещими гримасами почти жизнерадостно, летающие свечи мерцали неровно, отбрасывая дрожащие тени, горгульи на карнизах лениво провожали взглядом редких прохожих, зачарованные флюгеры на крыше «Зонко» бестолково вращались, показывая сразу все стороны света.       Кафе-мороженое Флориана Фортескью стояло с заколоченными окнами. Ветер гонял по булыжной мостовой полусгнивший агитационный листок.       Драко шел по левой стороне дороги, закрывая Луну от редких встречных прохожих своим плечом.       Темы для разговора она так и не придумала. Спросить «как дела»? Это глупо. Они учатся в одной школе, едят в одном Большом зале, военное положение не изменилось, а Кэрроу не перестали быть садистами. У Драко все паршиво, но он жив, и этого было достаточно, чтобы не задавать ритуальных вопросов.       Рассказать про Падму? Он обидится. Он вообще не любит Падму.       Похвастаться юбкой? Она не Панси, чтобы говорить про наряды, даже если эта юбка из шерсти цвета полуночи — возможно, одна из самых удачных вещей в ее гардеробе. Но обсуждать это с ним? Абсурд.       Поделиться воспоминаниями о том, как они с папой прошлой осенью ходили в лес за чертополохом для зелий, а вместо этого три часа сидели на поваленном дереве и слушали, как дятел долбит сосну, потому что папа забыл зелье от сонливости? Он ее высмеет.       Спросить, почему он решил подарить именно звездный атлас? Это прозвучит навязчиво. Обсудить погоду? Обычно она не против говорить о погоде — ветер, облака, направление осадков, сезонные колебания температуры — но сейчас это прозвучит как издевательство.       Рассказать про чары для защиты от Веритасерума через медовый резонанс? Это слишком. Он не поймет деталей, а если поймет — испугается, что она снова рискует рассудком. Или обидится, что она работает над чем-то, не спросив его совета.       Если бы она гуляла с Невиллом, с Гарри или с Роном, или с кем угодно из знакомых мальчиков, она бы говорила… да о чем угодно. О том, что вон то облако похоже на кролика, а ее Патронус — кролик, и знал ли он, что кролик живет на луне, той, что в небе? Или о тыкве, которая болтается на двери «Флориш и Блоттс» — у тыквы улыбка совсем как у Слагхорна, когда тот чем-то доволен. Или о том, что из кофейни пахнет корицей, и не напоминает ли это ему зелье от простуды, которое его мать варила в детстве (потому что ее мать варила), но спрашивать об этом — слишком личное, он же не рассказывал ей о матери, и если она сейчас спросит, он подумает, что она лезет в душу…       Вдруг Драко остановился так резко, что полы тяжелого пальто хлестнули по сапогам, и повернулся к ней, заслоняя собой вид на пустую улицу и скалящиеся тыквы.       — Лавгуд, — он произнес ее фамилию медленно, словно пробуя на вкус. — Если ты продолжишь так интенсивно вычислять траектории молекул воздуха, ты просто сожжешь себя до того, как мы дойдем до «Сладкого Королевства».       Молекулы воздуха, подумала Луна, это смесь азота, кислорода, аргона и углекислого газа, и их траектории определяются броуновским движением. Но если бы она так сказала, он бы обиделся, и Луна ощутила себя в тупике.       Драко протянул руку и осторожно коснулся кончиками пальцев бархатной ленты на ее шее.       — Я чувствую, как в твоей голове ворочаются шестеренки. Ты ждешь удара? Ждешь, что я сорвусь и напомню тебе, кто здесь хозяин положения? — его губы искривились в горькой усмешке. — Перестань. Я просто хочу купить тебе эти чертовы сахарные перья и посмотреть, как ты будешь рассматривать их на солнце.       Одно было хорошо (пока) — он не казался слишком привязанным к ней. Звал по фамилии. Сам решал, куда они идут и что купят, не спрашивая ее. Сердился за молчание. Это не было похоже на терминальную стадию.       — Посмотри на меня, Луна. Не на меридианы, не на гипотетические риски. Просто на меня. Что я должен сделать, чтобы ты перестала прятаться за научными терминами? Приказать тебе расслабиться? — Драко коротко и зло усмехнулся собственной шутке. — Ты же знаешь, я не могу приказывать тебе. Магия сделала меня твоим щитом, но она же сделала меня самым уязвимым звеном в этой цепи. Каждое твое слово по учебнику для меня — как скрежет ножа по стеклу.       — Я не цитирую учебник, — буркнула Луна. — Я говорю не то, что выучила, а то, что думаю. Это получается само собой.       Брови Драко взметнулись вверх. Это прозвучало искренне, колюче и совершенно по-человечески — она просто злилась и защищалась, не прикрываясь щитами из латыни, и на ее щеках расцвел румянец живого раздражения.       Он опустил руку, но не отступил ни на дюйм, и сделал шаг, почти прижимая ее к заколоченной витрине кафе. Его тень накрыла ее целиком, заслоняя солнечный свет.       — Ты думаешь так? — Драко склонился ниже, ловя ее взгляд. — Думаешь пространственно-временными интервалами? Значит, когда ты смотришь на меня, ты видишь только дезорганизацию внешней среды?       Луна мгновенно напряглась. Он снова был слишком близко, ее снова это смущало, и как она могла сказать, что видит и дезорганизацию внешней среды, и симпатичного парня, который одновременно нравится и бесит, и гомеостатического агента, и волшебника, и слизеринца, и Пожирателя Смерти, и ловца сборной, и не-убийцу, и…       Драко перехватил ее ладонь в своей руке и сжал пальцы на запястье.       — Если это — твои мысли, то позволь мне дать им другой вектор. Перестань калибровать. Перестань анализировать. Мы в Хогсмиде, и все, что мне нужно сейчас — это чтобы ты просто выбрала направление. Любое. Куда ты хочешь пойти? К «Зонко», чтобы посмотреть на бестолковые флюгеры, или… — он сделал паузу, и его зрачки расширились так сильно, что радужка превратилась в тонкий серебряный ободок, — или ты хочешь уйти туда, где нет лишних глаз?       О, нет-нет-нет. Луна моргнула, стараясь не выглядеть испуганной. Где нет лишних глаз? Это на что был только что намек? Зачем им идти куда-то, где никого нет? И это было тревожно — он не решал сам, он отдавал право решения ей… но в то же время это звучало так, что в его тоне выбора у нее не оставалось. Или уединиться, или все будет не так хорошо, как он уже себе нарисовал.       Но — нет. Она, конечно, чувствовала вину, но не настолько, и даже вину эту чувствовала больше перед наукой, чем перед ним.       — Я не хочу тебя обижать, — Луна решила быть честной, — но мне кажется, что быть где-то… наедине пока что слишком рано. Я понятия не имею, как это делается, и папа даже не знает, что я… э-э-э… общаюсь с людьми противоположного пола… не только с теми, кто Невилл и… остальные.       Мысленно она поздравила себя с тем, что не сбилась на нейролингвистическое описание поведенческих паттернов пубертатного периода.       Взгляд Драко медленно скользил по ее лицу, и зрачки, и без того расширенные, теперь окончательно поглотили серый цвет радужки, превратив глаза в два глубоких колодца.       — Рано, — повторил он шепотом; прозвучало это как признание факта, который он пытался игнорировать.       Луна кивнула.       Он ослабил хватку на ее запястье, начиная ритмично и медленно поглаживать большим пальцем через ткань кружевного манжета. Луна чувствовала, какой он горячий — его кожа буквально пылала на фоне прохладного октябрьского ветра.       — Ксенофилиус Лавгуд, вероятно, проклял бы меня на месте, если бы узнал, кто именно стал этим человеком противоположного пола. И он был бы прав, — Драко горько усмехнулся и наконец отпустил ее руку, но лишь для того, чтобы убрать выбившуюся светлую прядь с ее лица.       Луна невольно улыбнулась, представляя реакцию папы. О… папа бы действительно его проклял. Драко даже не представлял себе, на что был способен Ксенофилиус, когда выходил из себя из-за дочери. Вслух произносить это она не собиралась, но неожиданно слова полились сами собой.       — Папа бы, скорее всего, заставил все твои сны транслироваться в Большом зале во время завтрака. Или вырастил бы тебе хвост павлина, который распускается каждый раз, когда ты пытаешься выглядеть серьезно, — заговорила она с искренней нежностью. — Или сделал бы так, что любое твое слово звучало бы на хеттском, а переводилось бы как «меня укусил за нос фестрал, и теперь я говорю только правду о своих чувствах». Или заколдовал бы твою мантию так, чтобы она меняла цвет каждые семь секунд на самый неожиданный — от нежно-розового до ядовито-зеленого, и ты бы ходил так до конца семестра…       Папа. Опять это детское «папа»… она ни разу не называла Ксенофилиуса иначе. Ему никогда не говорили об отцах в таком ключе. В мире Малфоев отец был монументом, авторитетом, источником власти и, в последнее время, источником смертельной опасности. Люциус любил его, Драко знал это, но эта любовь была требовательной и обжигающей, как клеймо, а Ксенофилиус, в описании Луны, казался кем-то из другой вселенной.       Драко представил себя с хвостом павлина или в розовой мантии, и его губы против воли дрогнули в почти настоящей улыбке.       — Твой отец… должно быть, очень счастливый человек, раз сохранил в себе столько света в такое время. А мой отец…       Луна смотрела на него и замечала, что зрачки сузились, а пальцы в черной коже судорожно сжались в кулаки, и ей захотелось тронуть его руку, но она не решилась — его взгляд стал отсутствующим, устремившись куда-то за пределы Хогсмида, в холодные залы Малфой-менора. Там был Люциус — осунувшийся, с лихорадочным блеском в глазах, живущий в вечном ожидании пытки или смерти… Драко боялся за отца так сильно, что этот страх стал фоновым шумом, который заглушала только связь с Луной.       — Мой отец не стал бы растить мне хвосты, — Драко снова посмотрел на нее. — Он бы просто запер меня в самой высокой башне, чтобы я не совершил больше ни одной ошибки. Но я рад, что ты росла иначе. Это объясняет, почему ты… такая.       — Какая? — спросила Луна прежде, чем успела подумать, и тут же мысленно хлопнула себя по лбу — это же прозвучало как кокетство!.. наверное.       Медленно убрав руку от ее лица, Драко засунул ладони в карманы пальто, словно пытаясь унять внезапно возникшую дрожь в пальцах.       — Настоящая, — наконец произнес он. — Ты… невыносимо настоящая. В мире, где каждый из нас — лишь маска, сотканная из страха, долга и лжи, ты кажешься чем-то, что невозможно сломать или подделать.       Луна хотела сказать, что все, кого она знает, не маски, но вовремя себя одернула; это прозвучало бы как попытка ткнуть его носом в лицемерие его окружения.       Драко сделал шаг назад.       — Ты задаешь вопросы, на которые я не должен отвечать, — его взгляд стал тяжелым и почти осязаемым. — Ты обсуждаешь нейрологию с той же страстью, с какой защищаешь полоумные теории своего отца. Ты — хаос, облеченный в форму безупречной логики.       На долю секунды Луна расслабилась: он все-таки сказал гадость — но тут же не выдержала:       — Если не все способны понять широту чужого мышления, это не значит, что теории, высказанные компетентным ученым, который сдал Т.Р.И.Т.О.Н. на двенадцать «Превосходно» — полоумные, и если ты еще раз скажешь что-то в таком роде, я сама прокляну тебя так, что ты сможешь говорить исключительно на хеттском.       На это Драко в ее представлении полагалось или выразиться еще жестче, пойдя на эскалацию конфликта, или бросить что-то гадкое, развернуться и уйти, оставив ее с тенью «полоумного отца», или — с вероятностью в 0,0001% — извиниться. Луна мысленно прикинула формулу этого заклинания-проклятия; она его знала, хотя ни разу не применяла, но была уверена, что получится.       Вместо злости на лице Драко вдруг отразилось нечто похожее на восхищение, и он сделал шаг вперед, снова нависая над ней и лишая доступа к солнечному свету.       — Значит, хеттский? — его голос стал совсем тихим. — Опасно угрожать Пожирателю Смерти проклятиями. Особенно тому, кто уже забыл, как звучит голос разума.       Формулировка: «Stultitia in Hittita». Пасс — короткий, пронзающий, если резче — действие заклинания будет чище. Луна ощутила, как акациевая палочка теплеет в рукаве; магическое оружие всегда чувствовало ее настроение.       Драко вынул руки из карманов и коснулся края ее сумки. От его рук исходил лихорадочный жар.       — Твоя лояльность к отцу… она поразительна. И то, как ты защищаешь его превосходные результаты, заставляет меня завидовать ему еще больше, — он склонился к ее уху, и его голос превратился в хриплый шепот. — Проклинай меня. Превращай мою речь в мертвые языки. Делай со мной что угодно, если это заставит твой взгляд гореть так, как сейчас. Но не жди, что я перестану называть вещи своими именами. Ты слишком долго жила в мире, где тебя считали безобидной.       — Называй вещи своими именами, пожалуйста, сколько угодно, — Луна шагнула назад. — Но если ты еще раз скажешь что-то плохое о моем отце, эти имена будешь произносить исключительно на забытом всеми наречии.       Драко решительно подался вперед, вновь накрывая ее тенью.       — Ты защищаешь его с такой страстью, которой не удостаиваешь даже собственную безопасность, — произнес он каким-то низким баритоном. — Это… похвально. И это единственная причина, по которой я сейчас промолчу.       Единственная причина — это ее палочка в рукаве, сердито подумала Луна. Он просто не хотел начать бормотать незнакомые слова, он же прекрасно знал, что она не блефует, он видел ее в действии; но если бы она не знала такого проклятия на самом деле, изобрела бы его специально!       Подняв руку, Драко коснулся кончиками пальцев серебряного колокольчика в ее волосах, вызывая в тишине кристальный звон.       — Не думай, что мертвые языки спасут тебя от того, что происходит в реальности. Ты можешь проклясть то, что я говорю, но не можешь проклясть то, как ты смотришь на меня, когда я подхожу слишком близко. Твой хеттский — это лишь слова, а я — твоя реальность, пахнущая медом и порохом. И сегодня эта реальность собирается купить тебе то, что ты хотела.       Он развернулся к дверям «Сладкого королевства», не оборачиваясь, но протягивая руку назад и предлагая ей следовать за ним.       «Stultitia in Hittita», мысленно повторила Луна, входя в открытую дверь.       Время здесь казалось законсервированным в сахарном сиропе. Обволакивающий аромат патоки перемешивался с едким запахом мятных жаб и искристыми нотками лимонного щербета. Солнечные лучи, падая сквозь высокие окна, дробились в бесконечных рядах стеклянных банок, превращая обычные леденцы в россыпи драгоценных камней, сахарные перья переливались всеми оттенками розового и лавандового, в углу безостановочно вращались золотистые чаны с тягучей ириской, издавая ритмичное поскрипывание.       Полки в секции импортных сладостей из Европы были полупустыми — маги из других стран закрыли границы из-за беспорядков в Великобритании.       Луна остановилась у витрины с лакричными палочками, подумав, что может применить здесь тот трюк с пристальным взглядом на товар, и Драко либо купит ей это, либо проигнорирует, либо поторопит, но он вдруг сделал что-то четвертое.       — Две упаковки «Ледяных капель», — проговорил он, разрезая приторную тишину. — И сахарных мышей, которые пищат в тональности до-мажор.       Перед растерянно замершей Луной на прилавок ложились плитки шоколада с вкраплениями настоящих искр из подземелий, мешочки с «Прыгающими помадками», целая охапка сахарных перьев… Драко не смотрел на ценники, заваливая ее сладостями. Наконец он выложил на стойку банку с «Мерцающими кристаллами», меняющими цвет в зависимости от настроения того, кто на них смотрит — внутри стекла чешуйки переливались то теплым золотом, то холодным ртутным блеском его собственных глаз.       — Это тоже, — отрезал он, глядя на продавца так, что тот чуть не выронил щипцы.       Луна даже не успела открыть рот, чтобы сказать, что заплатит сама.       Вдруг он повернулся к ней, приближаясь так резко, что она снова ощутила исходящий от него сухой лихорадочный жар, и опустил взгляд на ее губы. Почему-то Луне показалось, что она почувствовала этот взгляд, хотя это было невозможно.       — Ты хотела сахарное перо, — сказал Драко, — но ты получишь все, что способно сделать этот день хоть немного менее невыносимым. Считай это моим способом калибровать реальность.       Игнорируя присутствие продавца, он провел кончиком пальца по ее ладони, оставляя след обжигающего тепла.       Луна задумалась над тем, когда она говорила, что хочет сахарное перо… может, он через связь как-то поймал ее мысли о перьях? Но она думала не о сахарных. Если резонанс дал сбой, это, наверное, хороший знак? Значит, связь не такая безраздельная? Если бы он находился в терминальной стадии полного слияния, он должен был бы уловить даже мимолетную мысль или фоновый образ, а он уловил не то, о чем она на самом деле думала.       А если она попросит что-то, интересно, он купит? Или скажет, что с нее хватит?       Скорее второе, еще и отметит, что она и от этих сладостей должна растолстеть. Это была неправда, у нее был быстрый обмен веществ, она могла съесть двойную порцию купленного и не поправиться ни на грамм, потому что ее базальный метаболизм, ускоренный постоянной ментальной активностью, конвертировал избыточные калории в поддержание многозадачных нейронных связей, а не в липидные отложения.       Тратить чужие деньги Луна не хотела, но вероятность того, что он согласился бы, составляла 0,0008%, так что она смущенно указала на плитку пористого молочного шоколада.       — Драко… пожалуйста, можно еще это?       Он будто замер, переводя взгляд с нее на шоколад.       Луна приготовилась: три… два… один…       — Можно все, Лавгуд, — произнес он. — Ты просишь так, будто я могу тебе отказать. После того как ты пообещала мне проклятие на мертвом языке, эта плитка — самая дешевая цена за то, чтобы ты продолжала говорить со мной по-человечески.       Луна моргнула. Это была не цена! Она не устанавливала цену! Она не специально говорила с ним не по-человечески! Она уже почти сказала это вслух, но тут Драко снова подошел ближе и наклонился так, что его губы оказались в считанных сантиметрах от ее уха. Серебряные колокольчики в ее волосах отозвались тихим звоном.       — Покупай все, что видишь. Опустоши этот магазин, если хочешь. Пока я здесь, тебе не нужно выбирать что-то одно, — он медленно взял шоколад и опустил его в переполненную корзину к лавандовым перьям и помадкам.       Это был тревожный знак… с одной стороны. С другой — не совсем. Он не просто покупал ей то, что она хотела, он ставил условия: «чтобы ты продолжала говорить по-человечески». Это не подчинение, это было похоже на… компромисс? Или заигрывание?       Ладно, если он не стал на это намекать, может, попробовать навести его на мысль самой?       — А если я растолстею? — Луна чуть склонила голову набок. — Съем все это и наберу килограммов десять? Или даже больше?       Драко издал короткий смешок, почти вызывающе окинув ее взглядом сверху вниз — от тонкой шеи с бархатной лентой до хрупких запястий, скрытых кружевом.       — Исключено, Лавгуд, — отрезал он. — Твой мозг потребляет столько энергии на генерацию бесконечных теорий, что сахар просто не успеет добраться до твоих бедер.       Луна расширила глаза. Серьезно? Он что… понял, как это работает?       Драко наклонился еще ниже, и его зрачки расширились еще сильнее — глаза стали бездонными серебряными зеркалами, отражая ее лицо.       — Ты сжигаешь калории быстрее, чем я успеваю произнести слово «окклюменция», просто пока думаешь о хеттском языке, — добавил он с долей собственнической гордости. — Все уходит в твои нейронные связи. Так что ешь. Если тебе понадобится больше энергии для защиты своего отца или проклятий в мой адрес, я куплю тебе еще десять таких плиток.       Выпрямившись, он кивнул продавцу, чтобы тот упаковывал гору сладостей.       Луне стало… странно. В который раз. Ей было приятно, очень, но в то же время она чувствовала себя как будто… обманутой? Социальный эксперимент пошел совершенно не так, как она ожидала, и это было хорошо, и это было неловко, и… и она правда была как будто юная аристократка на свидании?       Драко расплатился, не глядя на деньги, и не позволил Луне даже потянуться к самому легкому пакету, распределяя свертки в руках так, чтобы ладонь, которая была ближе к ней оставалась относительно свободной, чтобы в любой момент перехватить ее запястье или выхватить палочку из-под полы пальто. Когда они вышли из «Сладкого королевства» — зашагал чуть впереди, на полшага прикрывая ее своим телом.       — Зайдем куда-то? — спросила Луна. — Где удобно все это есть и где можно чего-то попить… я могу купить. Например, какао или сливочное пиво, или что угодно.       Драко даже не замедлил шаг. Сама мысль о том, что она достанет кошелек, пока он стоит рядом, показалась сродни физическому оскорблению.       — Твои галеоны сегодня останутся в сумке, — отрезал он. — Считай это частью моей исследовательской программы.       Луна чуть не сбилась с шага; это было еще одно доказательство свободы воли. В противном случае он сказал бы, что она может платить, а он запрещал, и это было… тоже приятно, хотя она все еще не хотела лезть в чужой кошелек.       Окинув взглядом главную улицу, Драко прикинул, куда бы зайти. «Три метлы» были забиты егерями и пьяными завсегдатаями, шумный гомон оттуда долетал даже до окраин, и он поморщился; в это месиво из дешевого перегара и сальных взглядов он вести Луну не собирался. Значит…       — Идем. Здесь есть одно место, которое Кэрроу считают слишком запущенным для проверок.       Он повел ее в сторону старой чайной, которая давно потеряла лоск и теперь стояла в тени высокого утеса, и вошел первым, толкнув дверь плечом. Внутри было пусто и прохладно; пахло старым деревом, сушеной лавандой и пылью, застывшей в косых лучах октябрьского солнца.       С глухим стуком Драко опустил гору сладостей на дальний столик в углу и медленно снял перчатки, обнажая бледные кисти.       — Садись, — он указал на кресло с бархатной обивкой. — Я принесу какао. И не вздумай спорить. Твоя единственная обязанность на ближайшие полчаса — поглощать глюкозу и не давать своим мыслям улетать слишком далеко от этой реальности.       Луна села, устроив сумочку на коленях.       Социальный эксперимент начинал все больше походить на свидание. Настоящее. Она читала про такие в книжках и видела в маггловских кино. Например, в «Дневник Бриджит Джонс» и «Четыре свадьбы и одни похороны». И… «Гордость и предубеждение», и книга, и экранизация с Колином Фертом, где мистер Дарси шел к Элизабет через поле в расстегнутой рубашке на рассвете. Это было крайне драматично и совершенно непрактично — в Хогсмиде не было полей, достойных такого прохода, а Драко вряд ли стал бы расстегивать рубашку на октябрьском ветру, рискуя заболеть ангиной, но… похоже, это все-таки было свидание.       Она пошла на настоящее свидание.       Папа упал бы в обморок. Нет, сначала превратил бы Драко в павлина, а потом упал бы в обморок. Потом очнулся бы, расколдовал Драко (не сразу, лет через десять) и утащил Луну домой отпаивать какао.       Вряд ли стоило писать ему об этом.       Луна отломила кусочек пористой шоколадки и отправила в рот. Сладость растеклась на языке, тая забавно лопающимися пузырьками.       Драко вернулся через несколько минут, неся два кубка. Для Луны он выбрал классический горячий шоколад, а себе взял крепкий черный чай с веточкой розмарина и долькой лимона, и опустился в соседнее кресло, почти соприкасаясь с ней плечом.       — Пей, — коротко приказал он, проследив за тем, как она тянется к своему кубку. — Там достаточно сахара, чтобы твои нейронные связи искрили до самого вечера.       — Розмарин, — сказала Луна, глянув на его чай. — Тебе не кажется, что он пахнет магией?       Драко крепче сжал кубок. Ослепительная синева моря, паруса, этот самый аромат — острый, чистый, обещающий исцеление… Он ощутил почти головокружительную близость той реальности.       — Пахнет, — хрипло ответил он. — Но не той магией, к которой я привык.       — Тонкие белые женщины мне сшили рубаху в предчувствии розмарина, без надрезов и швов… — певуче проговорила Луна, обхватив кубок ладонями. — Это песня про Яблочный Остров. Но ее никто нигде не поет.       Драко подался вперед и накрыл горячими ладонями ее пальцы. Кожа к коже — это выжгло все остальные мысли, оставляя в его голове только белый шум ее магии.       — Значит, Яблочный Остров, — он опустил взгляд на ее губы. — Остров исцеления. Скажи мне, исследователь… как долго я смогу прятаться там, прежде чем реальность ворвется внутрь? И что будет, когда этот розмарин перестанет перебивать запах гари?       — Никто не знает, — Луна посмотрела на него, чуть склонив голову набок. — Но лучше, чтобы как можно дольше.       Лихорадочно горячие руки скользнули выше, к ее локтям, сжимая ткань винного жакета.       — Я помню, — тихо произнес он. — Ты не оптимист. Ты реалист с… расширенным спектром восприятия. Но это не план, это отсрочка приговора, — Драко склонился так, что на секунду коснулся лбом ее лба. — В моем мире реальность не врывается, а выламывает двери. И когда розмарин перестанет помогать, мне придется стать тем, кем меня воспитывали. Но пока…       — Пока октябрь, Хогсмид, и… — Луна осеклась, не решаясь договорить.       — И мы, — закончил он.       В затылке у него разлилась золотистая патока. Свет лампы превращал ее волосы в поток золота и серебра, глаза цвета речной воды отражали огоньки свечей, длинные ресницы отбрасывали тени на скулы — он видел каждую ресничку, родинку у виска, тонкие пальцы с аккуратными ногтями без лака…       Она — вся, от этих колокольчиков в волосах до носков туфель — была самым прекрасным, что он когда-либо видел. Она переписывала законы магии, рискуя выжечь себе разум, угрожала проклясть его, защищая отца, а сейчас сидела в мягком кресле, пила горячий шоколад и смотрела на него так, будто он тоже был настоящим, и не существовало ни чайной, ни Кэрроу, ни висящей над ним Метки — только жар, исходящий от нее, и аромат розмарина.       — Пока октябрь… пока мы здесь… — Драко склонился к ее губам. — Я не позволю дверям вылететь. Даже если мне придется подпирать их собственным телом до самого конца.       Луна смущенно отпила глоток шоколада, пряча за кубком порозовевшие щеки. Он смотрел так, будто хотел ее поцеловать — он постоянно так смотрел — и она была бы, наверное, не против, но это казалось слишком быстро.       — Если я начну стесняться, — проворчала она, — я начну говорить что-то о кинетике теплового движения твоих ресниц.       Внутри него что-то болезненно и сладко натянулось, словно струна, вибрирующая в такт ее голосу. Лицо осветилось тенью хищной нежности, и Драко приблизился еще больше, зарываясь пальцами в ее светлые волосы, отчего серебряные колокольчики издали испуганный звон.       — Говори, — прошептал он прямо ей в губы. — Анализируй мои ресницы, измеряй температуру моей кожи, вычисляй траекторию каждого моего движения. Если это поможет тебе не отводить глаз — используй всю свою науку, Лавгуд.       Нельзя, снова напомнила себе Луна. Это неправильно. Она не какая-то… доступная, чтобы целоваться так быстро, даже если ей хочется. У нее есть гордость и самоуважение, но…       …но она создала целых два заклинания меньше чем за один месяц. Это было так сложно, почему она после этого не заслужила просто поцеловаться с кем-то, кто ей нравится? Первой Луна все же решила к нему не тянуться, но если он сам поцелует — подумала, что позволит ему это. И ответит, насколько умеет, она же видела это в кино.       И раз уж он сам сказал, чтобы она анализировала…       — Если рассматривать твои ресницы как биологический барьер, — начала она, стараясь звучать серьезно, — то амплитуда при моргании сейчас увеличилась на четырнадцать процентов. Это указывает на резкий приток микротоков к векам. А температура твоей кожи в районе скул сейчас выше нормы примерно на полтора градуса. Это… перераспределение энергии внутри твоих капилляров.       Драко коснулся носом ее щеки. Луна невольно хотела отодвинуться, но подумала — а почему? Он постоянно ее трогал, хотела она того или нет. Почему она не может его потрогать? Если не понравится — пусть отодвинется сам.       Протянув руку, она кончиками пальцев дотронулась до его виска, и тон голоса утратил всю серьезность, став певуче-мелодичным.       — Твои нейроны сейчас передают сигналы с такой интенсивностью, что если перевести это в звук, мы бы услышали гул высоковольтных проводов в грозу. Зрачки расширены настолько, что свет практически не отражается от сетчатки — ты сейчас буквально поглощаешь окружающую среду, чтобы компенсировать внутренний сенсорный голод… — она легонько погладила его скулу. — Твоя кинетика сейчас почти материальна. Я чувствую это как статический заряд на волосах.       В затылке Драко вскипела обволакивающая сладость меда, и реальность за пределами кафе окончательно перестала существовать. По позвоночнику пробежал электрический разряд, заставив спину мгновенно напрячься до предела. Он ощущал ее слова кожей; сравнение с гулом высоковольтных проводов было точным: внутри него началась настоящая буря, которую он больше не мог (и не хотел) контролировать.       — Этот твой статический заряд… выжигает меня изнутри, — прошептал он, и его голос сорвался, став низким и хриплым.       — А твой зрительный нерв передает в таламус сигналы повышенной интенсивности каждый раз, когда ты на меня смотришь… — продолжила Луна.       Он накрыл ее руку своей, прижимая ладонь к скуле еще крепче, склонился к ней, и аромат горькой вербены и розмарина вспыхнул в сознании ослепительной белой вспышкой.       — Если ты продолжишь так на меня смотреть и так препарировать мой голод… — его губы коснулись кончика ее носа, — Ты ошибаешься, я поглощаю не среду, а только тебя. Каждое слово… каждый твой нейронный импульс.       — У тебя сейчас тактильная гиперчувствительность. Ты ощущаешь мое прикосновение на несколько миллисекунд дольше, чем должен, потому что твоя нервная система задерживает сигнал, пытаясь проанализировать его на предмет… угрозы? — Луна склонила голову. — Как ты думаешь, она определяет мои прикосновения как угрозу или как вознаграждение?       Драко судорожно сжал пальцы на ее волосах. По позвоночнику прошла волна статического напряжения, сухость во рту стала невыносимой, и он непроизвольно сглотнул, чувствуя, как кожа на скулах горит под ее ладонью.       — Ты сама знаешь ответ, исследователь, — он, переместил ладонь с ее затылка на щеку и наклонился еще ближе, так что губы оказались в миллиметре от ее губ. — Если ты продолжишь называть мою жажду тактильной гиперчувствительностью, мне придется продемонстрировать тебе, на что способна эта система, когда окончательно отключает логику и переходит в режим чистого выживания.       — Если ты имеешь в виду, что хочешь меня поцеловать, — сказала Луна, — я… я не против. Совсем. Хотя я не умею и результат может оказаться…       Она не договорила, обрывая фразу на полуслове.       Драко подался вперед хищным и стремительным рывком, словно сорвавшаяся с цепи гончая, и накрыл ее рот своим, целуя с властностью аристократа и отчаянием приговоренного.       Поцелуй оказался совсем не таким, как она себе представляла — не нежным, не робким, а голодным, как будто он ждал этого так долго, что больше не мог сдерживаться. У него были горячие, сухие и немного шершавые губы, и он прижался к ней с такой силой, что ей пришлось упереться ладонями в его грудь, чтобы не опрокинуться вместе с креслом. Куда деть руки, Луна не знала — одна замерла на его груди, второй она скользнула к его затылку, туда, где волосы были короче и мягче.       Драко отстранился на долю секунды и снова припал к ее губам — уже не так требовательно, скорее лихорадочно исследуя и словно запоминая ее вкус (шоколад, карамелизированное молоко, соль и электричество). Она приоткрыла рот, впуская его, попыталась ответить — неуклюже, слишком усердно, и, наверное, даже слишком сильно прикусив его нижнюю губу.       Железный привкус крови на его языке смешался с сладостью шоколада, создавая алхимический коктейль, от которого в голове окончательно помутилось. Драко издал нечто среднее между рычанием и приглушенным стоном; сжал пальцы в ее волосах сильнее, не давая отстраниться ни на миллиметр, свободной рукой обхватил за талию, прижимая к себе.       В затылке у него взорвался целый рой золотых искр, сухость во рту мгновенно сменилась обжигающим вкусом черники, яблок и розмарина, где-то паруса плыли к горизонту, где-то танцевали тонкие белые женщины, где-то плескалось море…       Но не здесь. Здесь была только Луна.       Она была настоящей, теплой, пахла шоколадом, целовала его, пытаясь научиться… он был у нее первым…       Драко углубил поцелуй, теперь уже сам мягко и настойчиво направляя ее движения, показывал, как нужно отвечать, как сплетаться, как терять себя — и впервые за всю войну ощущал себя живым.