Связанные

      Над поместьем нависало низкое небо цвета свинцовых белил.       Снег шел еще с рассвета — мелкая колючая крупка ложилась на сугробы острыми снежинками, при каждом порыве ветра поднимаясь в ледяные вихри. Озерная гладь замерла под толстым слоем льда, в котором, если присмотреться, можно было заметить застывшие пузырьки воздуха — словно само время остановилось. Обледеневшие ветви неподвижных деревьев напоминали острые когти, царапающие серое полотно небосвода.       Сначала в дверях появился Тис с охапкой еловых ветвей, украшенных живыми кристаллами льда, пойманными в ловушку времени — они мерцали призрачным светом, словно внутри каждого из них заперли по звезде. Вместо гирлянд дерево обвивали нити из застывшего лунного света, переливающиеся от нежно-фиолетового до призрачно-голубого.       Драко вошел следом, неся в руках пропитанное ароматами смолы, можжевельника и сушеных трав Йольское полено, и опустился на колени у камина, укладывая брусок в золу. Луна обернулась от окна, глядя, как он подносит к полену палочку, и как в камине загорается спокойное пламя, тут же вытесняющее холод из углов комнаты. Запахло хвоей, корой и чем-то сладковато-пряным — тем, что пахнет самой сутью зимы.       Полено должно было гореть двенадцать часов — тогда его пепел защитит этот дом от всех бед в грядущем году.       Йольское дерево, установленное Тисом в центре комнаты, казалось живым — его иголки слегка шевелились, реагируя на тепло камина, а кристаллы-звезды начали тихо звенеть, словно колокольчики.       Драко встал, отряхнул колени и подошел к Луне, но не коснулся, лишь встал за спиной, глядя на то же серое небо, и вдруг ей стало очень тепло, но не от камина. Просто… само это время было теплым, несмотря на то, что это была зима.       — Ты выглядишь как дух зимы, запертый в моей гостиной, — негромко произнес он. — Но я не позволю тебе остаться такой холодной. Иди ко мне, принцесса.       Луна невольно вздрогнула и от обращения, и от его уверенного тона, и хотела обернуться, но он сам коснулся ее плеч и мягко развернул лицом к комнате, где камин уже вовсю пожирал Йольское полено, заливая пространство золотистым светом, и ледяные кристаллы на ветках дерева мерцали в такт танцующим теням.       — Я обещаю, что это самый жаркий и безопасный огонь, который ты когда-либо видела, — добавил Драко, заглядывая ей в глаза с почти мальчишеской улыбкой, и спустил руки на ее талию, притягивая ближе к теплу очага.       Подавшись вперед, Луна спрятала нос у него на плече, мыслями уносясь далеко отсюда.       Папа, наверное, сейчас сидел в своем кабинете и перебирал старые корректорские правки, которые они сделали вместе в августе… И его стул скрипел, как всегда, на левой ножке, а в кружке остывал чай с горными травами, который он забыл выпить, потому что увлекся описанием миграции мозгошмыгов в условиях аномальных снегопадов…       Если бы она была дома, она бы сделала ему другую чашку чая, а лучше — какао с зефиром, ему и себе, и они говорили бы о снежинках, или о имбирных пряниках, или о том, почему совы летают бесшумно, но при этом никогда не сталкиваются с ветками, и можно ли извлечь из их перьев формулу полной тишины, а затем вшить эту тишину в мантию, чтобы никто никогда не слышал твоих шагов. Или о том, что если долго смотреть на замерзшее окно, можно заметить, как узоры инея повторяют очертания неизвестных созвездий — а вдруг это не узоры, а послания от тех, кто живет на обратной стороне луны? Или о том, как сделать лед, который не тает даже в кипящей воде, и использовать его для строительства моста через Атлантический океан…       Луна ужасно скучала по отцу, и знала, что Ксенофилиус скучает по ней, и от этого ей было еще тоскливее, потому что она знала, что вокруг нее вращалась вся его вселенная, а теперь он остался заперт в мире, где ее нет, и за каждым его словом в «Придире» следит Яксли, и он даже не знает, не обижают ли Луну в Малфой-меноре. Папа всегда переживал за нее даже слишком сильно, и Луна боялась представить, какие он воображает ужасы насчет того, что с ней здесь делают.       — Папа говорил, — тихо сказала она в плечо Драко, — что огонь — это единственная стихия, которая помнит все. Что каждый уголек — это миллион лет спрессованного света, который когда-то упал на землю из космоса, и когда мы жжем полено, то отпускаем его душу обратно в небо… И если присмотреться, в пламени можно увидеть тех, кого мы потеряли… и они танцуют.       Он сжал руки на ее талии, удерживая ближе, словно боялся, что она сейчас сама превратится в дым и устремится в этот небесный танец, и на секунду прижался щекой к ее волосам.       — Твой отец… — голос прозвучал низко и с хрипотцой. — Он был прав. Каждый раз, когда ты говоришь о мире, я понимаю, что всю свою жизнь видел только тень, а не свет.       Мысленно Луна усмехнулась. Казалось, недавно (или в прошлой жизни; а ведь прошло всего два месяца или чуть больше) он говорил, что она защищает полоумные теории своего отца, а теперь… и она напомнила бы про ту шпильку, но это было как-то мелочно. В конце концов, тогда он не знал Ксенофилиуса, а потом, после его публикации с упоминанием дивного нового мира, как ей показалось — начал его уважать.       — Миллион лет света — звучит как большая ответственность для обычного полена. Но если ты права, то мы сейчас греемся в лучах самой истории, — улыбнулся Драко. — Но раз ты скучаешь по этим танцам в огне… давай сегодня мы оставим небеса в покое и просто потанцуем. Ты позволишь своему рыцарю стать твоим партнером?       От этого внутри Луны разлилось еще более жаркое тепло: рыцарь… он правда был похож на рыцаря, и это понимание вызывало в ней приятный нежный трепет. Это было так уютно и так… правильно? Если бы она читала такую книгу, если бы она была не наблюдателем, а главной героиней, но при этом была бы собой — гениальной ведьмой, которая взламывала коды реальности, видела структуру вселенной там, где другие — лишь пустоту, и запустила механизм уничтожения самого страшного существа столетия… тогда для нее было бы полностью естественно, что в такой книге у ведьмы есть рыцарь.       Пламя лизало дерево не торопясь, почти ласково, дрова в камине сначала тлели, пуская тонкие струйки дыма, а потом разгорелись спокойным пламенем, и Луна окончательно убедилась, что это ясень; его древесина загоралась тяжело, ей было нужно время, чтобы привыкнуть к огню, но потом она горела ровно и долго.       — У ясеня большая ответственность. Ясень — это Иггдрасиль, это Мировое Древо, ты молодец, что выбрал именно его, — она слегка склонила голову набок. — И ты разжег его так, что даже тени в углах стали казаться живыми. А дерево украшено с потрясающим пониманием структуры света… так что, — Луна чуть лукаво улыбнулась, проведя ладонью по его плечу, — мой рыцарь заслужил танец.       Золотистое пламя делало его скулы менее острыми, платиновые волосы были чуть растрепаны — он провел по ним рукой, когда поднимался с колен, и теперь одна прядь падала на лоб, глаза смотрели на нее с легким прищуром, в котором читалось и торжество, и смущение, и гордость: он сделал все правильно, и она заметила… Луна думала, он сразу закроется от ее игры в принцессу, скажет что-то язвительное, но Драко это, наоборот… нравилось? И когда в зимнем саду она рискнула пошутить про ручных хорьков и королев, ему это тоже понравилось, и, может, ему вообще это приятно?       Драко издал короткий довольный смешок.       — Признаться, я просто просил Тиса выбрать самое твердое дерево, чтобы оно горело подольше, но если ты считаешь, что я воздвиг здесь Мировое Древо… что ж, я не буду спорить со своей королевой.       «Просил», невольно отметила Луна. Раньше он говорил в отношении домовиков только о приказах, и вдруг промелькнуло это «просил», и это было что-то такое новое и непохожее на Драко Малфоя, что внутри нее стало еще теплее.       Он сделал шаг назад, увлекая ее за собой на ковер, подальше от окна, в центр золотистого круга, созданного поленьями, и мягко потянул за руку, заставляя сделать плавный оборот.       В комнате стало совсем тихо, не считая мелодичного звона кристаллов на ветвях Йольского дерева и уютных выстрелов искр в камине.       Драко двигался властно, но при этом с подчеркнутым вниманием к каждому ее движению, вел ее уверенно, и его взгляд оставался прикованным к ее лицу — изучающе-благоговейный. Луна видела его совсем близко — его лицо, освещенное пляшущими тенями, было теплым, живым, с золотистыми бликами на скулах и подбородке, и его зрачки расширились, почти стерев серую радужку, делая глаза глубокими и бездонными.       Очередной поворот, и они снова оказались в центре, и их тени на стенах слились в одну, и Драко негромко рассмеялся, сильнее прижимая ее к себе.       — Тени все равно не умеют хранить секреты, — шепнул он ей в волосы. — Так что давай покажем им что-то, что стоит запомнить.       Луна прижалась к нему и закрыла глаза, продолжая танцевать, но не глядя под ноги.       — И что же они могут запомнить?       Он плавно повел ее в сторону, делая шаг в невидимый узор, который чертили их тени, притянул ближе и чуть склонил голову, касаясь губами ее виска.       — Что когда ты танцуешь с закрытыми глазами, единственный, кто не даст тебе упасть — это я. Разве это не стоит того, чтобы стать легендой?       Ей не давал упасть вестибулярный аппарат, собственное чувство ритма, которое не требовало зрительного контакта с полом, и память мышц, но Луна не стала этого говорить, потому что это было про другое, и в этом другом Драко был прав.       — Да, — сказала она куда-то ему в шею, — а еще ты единственный, кто видел мое воображение, и единственный, кто говорил со мной на языке цветов, и единственный, кто дарил мне сапфиры, и представляешь, какая это захватывающая легенда?       Драко замедлил движение, и они почти остановились, лишь слегка покачиваясь в такт треску поленьев.       — Захватывающая легенда? — повторил он почти шепотом, и склонился, продолжив говорить ей почти в губы: — О, поверь, это только первая глава.       Луна смотрела в его глаза: свет камина превращал серую радужку в расплавленное золото с тонкими нитями стали, и Драко смотрел на нее так, будто она была загадкой, которую он разгадывал всю жизнь и наконец нашел ответ, но вместо облегчения это открытие наполнило его благоговейным трепетом. В уголках его губ затаилась улыбка — какая-то новая, удивленная, словно он сам не верил, что ему позволено так смотреть и так чувствовать.       И что-то еще было в его лице… не только любовь, что-то кроме. Готовность защищать, убивать, умереть, если понадобится… и это пугало и завораживало одновременно, и она могла, конечно, ошибаться от игры света, но ей хотелось верить, что она видела именно это.       — И раз уж я единственный, кто все это видел и знает… — Драко сделал короткую паузу, подчеркивая каждое слово, — ты же понимаешь, что теперь я не отпущу тебя ни на шаг?       Луна чуть не возразила, что так они не договаривались, что у нее есть планы насчет Австралии и морщерогих снорков, и это как минимум, а кроме того, она хотела поехать на север Шотландии, чтобы проверить гипотезу о том, что нарглы гнездятся в корнях старых дубов, если те растут на пересечении лей-линий, и изучить популяцию фестралов в Ирландии, и увидеть полярное сияние из маггловского поезда, идущего через Норвегию, и увидеть карпатские леса, где можно было встретить существ, не описанных ни в одной книге… Но ей было слишком уютно, чтобы начинать спорить.       — Легенды требуют того, чтобы их охраняли, — добавил Драко совсем тихо. — И я — лучший страж, которого ты могла бы выбрать.       — Лучший, — эхом прошелестела Луна.       Он заметил, что на ее лице промелькнула тень; возражать она не стала, но Драко тут же самому захотелось возразить, потому что она не продолжила игру, она замолчала, и кто знает, что в этот миг вертелось в ее гениальной очаровательной голове?       Например, схемы побега.       Побег из охраняемого поместья, полного Пожирателей Смерти — это задача высшего уровня сложности, но для Луны Лавгуд не было ничего сложного, так что она, наверное, уже прикинула три варианта: с использованием домовиков, через каминную сеть и через подземные ходы, о которых не знал даже Люциус.       А еще, наверное, четвертый — превратить Волдеморта в портал, но это уже было слишком даже для нее. Или нет?       Драко вдруг живо представил, как она превращает его в табуретку (вот ирония) и выходит через парадный вход, потому что никто не посмеет остановить девушку, несущую под мышкой наследника древнего рода в сложенном виде. Или как она вычисляет частоту вибраций стен менора и просто проходит сквозь них, как призрак. Или как она договаривается с домом, чтобы тот выплюнул ее в Австралию через старый камин, который никто не чистил со времен прапрабабки, или как убеждает Беллатрикс, что та — ее тайная поклонница, и Белла выводит ее через черный ход под видом новой шляпки… или как синтезирует запах, от которого все Пожиратели падают в глубокий сон, а она идет по их телам к выходу, и ее туфельки ни разу не касаются пола…       — Ты сейчас не со мной, — с горькой усмешкой произнес он, не давая ей времени уйти в свои расчеты еще глубже. — Ты уже просчитываешь три варианта выхода через камины и, возможно, четвертый — через мой собственный карман, если решишь, что я становлюсь препятствием.       Луна моргнула; на самом деле она просчитывала, что будет, если смешать имбирное тесто с порошком летучего пороха — взлетит ли печенье само, или его придется подбрасывать ложкой? И почему сливовый кекс, если его перепечь, пахнет не горелым, а фиалками — она это заметила еще в прошлом году, но так и не нашла объяснения. И если заморозить медовые соты, а потом положить в горячий шоколад — они треснут или растают слишком быстро?       Драко крутанул ее, заставляя сделать шаг, и, остановившись, посмотрел ей прямо в глаза.       — Слушай меня, — его голос стал абсолютно серьезным. — Я знаю, что ты уже проложила маршрут к свободе. И я знаю, что если бы захотела, то нашла бы способ договориться с самим домом, чтобы он выставил тебя за ворота, пока я буду отвлечен, скажем, философской беседой с теткой.       Философская беседа с Беллатрикс?       Луна тут же представила себе эту философию: Беллатрикс, размахивая кинжалом, вещает о том, что смысл жизни — в служении Темному Лорду, а высшая добродетель — это умение правильно накладывать Круциатус, а вселенная — это темный коридор, в конце которого стоит Волдеморт с распростертыми объятиями, и единственный вопрос — как быстро до него добежать, перешагивая через трупы. И что мудрость — это умение молчать, когда Лорд говорит, и кивать, когда он смотрит, а время — это иллюзия, потому что для служения никогда не поздно и никогда не рано, а добро и зло — это социальные конструкты, которые придумали слабаки, чтобы оправдать свою неспособность убивать. И что настоящий воин не задает вопросов, он просто выполняет приказы, а если приказ непонятен — значит, воин недостаточно сильно хотел его понять.       Она чуть не хихикнула вслух: философская беседа с Беллатрикс — это звучало как название сборника анекдотов.       Драко слегка коснулся ее подбородка, заставляя сфокусироваться на нем.       — Если ты решишь, что тебе нужно уйти отсюда — чтобы увидеть мир, чтобы найти то, что спрятано или просто потому, что тебе станет тоскливо в этих стенах… Ты не будешь делать это одна. Куда бы ты ни направилась — к самым дальним звездам или в самую глушь маггловской Британии — я поеду с тобой.       Он что?..       Луна замерла, мгновенно забыв о философии Лестрейндж.       Драко наклонился к ней еще ближе и добавил уже совсем тихо:       — Я не хочу охранять тебя в клетке. Я хочу видеть, как ты открываешь этот мир. Просто… пожалуйста, не забудь взять меня с собой, когда решишь, что пришло время сменить декорации. Я буду твоим лучшим компаньоном, клянусь.       Обычно она не была склонна безоговорочно верить на слово: сегодня люди говорят одно, а завтра у них может измениться настроение, или обстоятельства, или они сами. По той же причине Луна не ловила кого-то на слове, но сейчас была готова уцепиться в неосторожное обещание Драко даже зубами.       — Австралия, — быстро сказала она. — Округ Кимберли. Там могут быть морщерогие снорки. И Ливийская пустыня, потому что я хочу посмотреть, где разбился самолет Сент-Экзюпери, потому что там он сочинил сказку про Маленького Принца. И Норвегия, потому что там северное сияние и хульдры, и Карпаты, потому что там бескуды и Чугайстер, и Маврикий, потому что там жили дронты, и Бутан, потому что там легче всего поймать полуденный дождь, там его капли высыхают, коснувшись кожи каменных будд…       …столько всего. Ее мир был таким огромным, что Драко это пугало — по-хорошему пугало, до восхищения, настолько, что это восхищение просто не помещалось внутри. Он слушал ее, и мир вокруг — Малфой-менор, угрозы Волдеморта, Черная Метка, все это — стремительно теряло свою значимость, превращаясь в серый туман за окном, и внутри что-то начинало стремительно оттаивать.       Он видел это — и то, как на ее коже высыхают капли бутанского дождя, и пустынные пески, в которых затерялись сны летчика, и холодный пронзительный блеск северного сияния, отражающийся в ее глазах…       — Ты уже составила маршрут, да? Не просто побег, а целая экспедиция по следам сказок и… снорков, — Драко смотрел на нее с почти благоговейным восхищением. — Знаешь, я всю жизнь готовился к тому, чтобы управлять поместьями и хранить семейные тайны. Но, кажется, мне придется переучиваться.       На секунду Луна подумала, что, может, не стоит так настаивать и лучше дать ему больше свободы, оговорив, что не обязательно везде ездить следом за ней, достаточно просто не мешать ей и ждать, потому что она вернется, но она вспомнила, что у Драко гипертрофированное чувство ответственности и он просто не сможет спокойно выпустить ее из поля зрения, потому что уже уверен, что отвечает за нее.       Он мягко притянул ее к себе, сокращая расстояние.       — Австралия, Норвегия, пустыни… мне не важно, где это, Луна. Мне важно, что если ты позволишь мне быть рядом, я увижу все эти места твоими глазами. И клянусь, — улыбнулся Драко, — я выучу все про этих морщерогих снорков, даже если мне придется перерыть ради этого все библиотеки мира. Ты… ты просто невероятная. Как ты вообще позволяешь мне быть частью этой легенды?       Луна внимательно всмотрелась в его глаза, ища там тени сомнения, но там была только жажда — не физическая, другая: жажда быть причастным к ее миру, к ее звездам, к ее сноркам и пустыням. Он был взрослым человеком, он сделал выбор, и что, если не ради нее? Что, если это не «я сделаю это для тебя», а «я хочу это для себя, потому что ты — лучшее, что со мной случилось»?       Что, если он тоже ждал разрешения уйти отсюда, и она дала ему это разрешение, и поэтому теперь он смотрел на нее так, будто она подарила ему небо?       Плевать. Пусть это будет навязчиво — плевать, пусть это будет манипуляция — плевать; Луна обхватила ладонями его лицо так, чтобы он не мог отвернуться, даже если бы захотел, и заговорила:       — Я не позволяю, я хочу, чтобы ты был частью этого, я хочу, чтобы ты был там со мной, потому что хочу показать тебе все это и потому, что одной мне будет намного сложнее справиться. Пожалуйста, будь со мной везде, мне же тогда даже не придется переживать, что я окажусь в клетке, и выбирать, остаться с тобой или потерять себя, это ужасный выбор, я не хочу ничего терять…       Драко накрыл ее ладони своими, прижимая их к щекам еще плотнее.       — Ты не потеряешь себя, — сказал он. — Клянусь, Луна, ты никогда больше не будешь стоять перед таким выбором. Считай, что это мой новый обет. Мы поедем в Кимберли, будем искать снорков и мокнуть под полуденным дождем в Бутане, мы поедем туда, куда ты захочешь… — Драко весело хмыкнул, — Тебе же понадобится в Ливийской пустыне кто-то, кто будет отгонять песчаных призраков, пока ты будешь изучать самолет Сент-Экзюпери.       Потом он мог передумать, сказала себе Луна. Конечно, мог, могло случиться все, что угодно, но теперь у нее было это согласие, и она, в случае чего, могла это ему напомнить, в том числе через Омут Памяти, если понадобится материальная улика… и, хотя это были всего лишь слова, почему-то она почувствовала себя так, словно ей подарили самый лучший подарок на Йоль.       — Договорились, — прошептала она, коснувшись кончиком носа его подбородка. — Только насчет морщерогих снорков… ты не сможешь прочитать о них ничего, кроме некоторых статей в «Придире». Официальная наука уверена, что их не существует. Это теория папы: он говорит, что снорки появляются из обрывков утренних снов. Знаешь такие сны, которые снятся прямо перед пробуждением? Они яркие и четкие, но когда ты просыпаешься, то почти ничего не помнишь, кроме этих деталей. Поэтому снорки такие тихие и пугливые, и потому неуловимые.       В ее глазах мерцало что-то неземное — будто она сама только что выскользнула из такого сна, не успев до конца рассеяться, и Драко вдруг подумал, что она действительно видела этих снорков в своем воображении, как лунного кролика и Муми-дол, и это воображение было таким ярким, таким живым и таким бесконечно прекрасным, что он готов был слушать ее вечность. Она была такой хрупкой в этот момент — не физически, а той хрупкостью, когда люди говорят о самом сокровенном, о том, что могут не понять, и он хотел защитить эту хрупкость, этот свет, который горел в ней так ярко, несмотря ни на что…       Снейп был прав — светлые и загадочные девушки из Рейвенкло были единственным, ради чего еще стоило пытаться спасти этот проклятый мир.       — Что ж, тогда нам придется научиться видеть эти сны или хотя бы запоминать их дольше, чем до первой чашки кофе. Если нам нужно будет поймать что-то неуловимое, что рождается в момент пробуждения… — Драко прикрыл глаза, представляя их двоих где-то в тишине пустыни или под дождем Бутана, затаившихся в ожидании того, что не видит больше никто в мире. — Тогда я предлагаю считать это нашей главной исследовательской задачей. Мы будем искать их вместе, и если для этого нужно научиться видеть мир твоими глазами… считай, что я уже начал.