Связанные

«ПРИДИРА»: РОЖДЕСТВЕНСКИЙ СПЕЦВЫПУСК

Послание от Главного Редактора: О Великом Упорядочивании, правилах уюта и истинной безопасности

Дорогие читатели!

В этот морозный Йоль, когда тени в углах ваших гостиных становятся особенно длинными, а на стеклах расцветают узоры, выточенные резцами инейных эльфов, я хочу поговорить с вами о вещах, которые ускользают от взгляда обывателя.

Многие из вас спрашивают: почему в это время года мой дом кажется тише, а количество сушеных плодов на подоконнике уменьшилось? Ответ прост и сложен одновременно. Мы живем в эпоху перемен, когда даже самые скептичные из нас начинают замечать, что небо меняет цвет в сумерках. В такие ночи особенно важно помнить: самые важные существа в мире — это те, кого мы любим.

Не правда ли, что во времена, когда древние камни спят под саваном первого снега, многие вглядываются в темноту в поисках утешения? Однако мы живем в удивительное время, когда само мироздание решило навести порядок. Вспомните, как мудро и величественно звучит теперь истина: «Все волшебники равны, но некоторые — равнее других». Как же это отрадно — знать, что есть те, чья воля направляет нас к всеобщему благу, словно штурман, ведущий корабль к берегам незыблемой стабильности!

Мы, отцы, особенно ценим эту твердую руку. Разве не мечта каждого родителя — видеть своих детей в безопасности, защищенными от тревог? Но в этом стремлении к идеальному порядку важно не забывать о простых мелочах, которые делают жизнь сносной.

Заботьтесь о своих близких, когда метель бьется в окна: варите им горячее какао, добавляя щепотку толченого звездного аниса — это проясняет мысли и умиротворяет душу. Помните, что тонкая натура нуждается в частом проветривании комнат и отсутствии любых упоминаний о штопорах и болотах — эти вещи действуют на них угнетающе, словно холодная вода на корень мандрагоры. Не задавайте лишних вопросов, не требуйте отчетов о снах, не давайте им долго смотреть на восток, и никогда — слышите, никогда — не пытайтесь ограничить их высокими стенами.

Тот, кто попробует превратить цветущую жизнь в гербарий, рискует однажды проснуться и обнаружить, что вместо пальцев у него выросли перепончатые плавники илапских карасей, а голос стал напоминать кваканье старого жабозуба. В нашем новом, столь упорядоченном мире такие трансформации вряд ли будут встречены с пониманием министерской комиссией.

Если кто-то из вас сейчас далеко, помните: совы ищут свои пути даже в самую сильную метель. Не ищите скрытых смыслов там, где официальные трибуны уже расставили точки над «i». Мир стал простым, понятным и очень, очень тихим. В этой тишине самое время заняться тем, что положено: ценить блеск столового серебра и следить, чтобы шторы в гостиных были всегда плотно задернуты. Это ведь так успокаивает — знать свое место.

Пусть ваш Йоль будет наполнен предсказуемостью и спокойствием. Не пытайтесь заглянуть за горизонт — там все равно нет ничего, кроме холода. А здесь, в тепле наших отремонтированных гостиных, мы можем быть уверены: история сделала свой выбор.

Искренне ваш,

Ксенофилиус Лавгуд,

главный редактор журнала «Придира»

      Прочитав, Луна сидела и смотрела на яркие страницы — просто молчала, на этот раз не обнимая журнал и не смеясь, и до этого замерший в кресле напротив Драко не выдержал. Он не знал, что именно она вычитала между строк, — но эта хрупкая серьезность на ее лице пугала. Это была весточка из того мира, который она оставила, напоминание о человеке, который сейчас ходит по лезвию ножа ради нее, и вдруг Драко показалось, что она вот-вот просто исчезнет, растворится, как утренний сон, о котором рассказывала.       Поднявшись, он опустился на одно колено рядом с ее креслом, чтобы видеть ее глаза       — Луна, — тихо позвал Драко, — ты… ты нашла там что-то не то? Он пишет о том, что… — он запнулся, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение на самого себя, на этот чертов менор и на весь этот маскарад, который им приходится разыгрывать. — Если он тебя пугает — скажи мне. Скажи, о чем ты думаешь?       Осторожно, почти боясь прикоснуться, он накрыл ее свободную руку своей, и Луна вздрогнула, будто просыпаясь, и улыбнулась так сияюще, что Драко мгновенно стало легче.       — Папа невероятный, — сказала она, покачав головой. — Ты только посмотри. «Некоторые равнее»…       Взяв протянутый журнал, Драко снова перечитал статью, и по мере того как смысл сказанного между строк обретал для него четкие очертания, на его лице сменялись выражения — от легкого недоумения до почти восхищенного изумления, переходящего в нервный смешок.       — Он по тебе скучает — так, что готов рисковать всем, лишь бы напомнить тебе, что он рядом. А это… — Драко коснулся пальцем строк, где Ксенофилиус описывал последствия для тех, кто «превращает жизнь в гербарий», — это чистая угроза в мой адрес. Твой отец только что объявил мне войну, обернув это в рождественское поздравление. Это… это гениально.       Луна торжествующе хмыкнула.       Драко снова уткнулся в текст, хмурясь над странной фразой.       — «Все волшебники равны, но некоторые — равнее других», — он поднял на Луну вопросительный взгляд. — Твой отец же издевается, да? Это снова какая-то маггловская литература? Объясни мне, почему я чувствую, что он только что плюнул в лицо всем Пожирателям Смерти, сделав вид, что поклонился?       — Потому что он именно это и сделал! — Луна восторженно хлопнула в ладоши. — Это тоже Оруэлл! Это из книги «Скотный двор». Там про животных, которые восстали против своего хозяина и изгнали его из фермы, но от свободы перешли к диктатуре одной свиньи. Папа даже не перефразировал эту цитату! И цензура это пропустила!       Драко перечитал строки еще раз, и коротко рассмеялся — это действительно было гениально. Гениально, очень храбро и абсолютно самоубийственно, и абсолютно в духе Лавгудов, и, так как цензоры приняли в прошлый раз «дивный новый мир»… это могло действовать. Яксли и прочие Пожиратели либо не поняли, либо предпочли закрыть на это глаза, а читатели «Придиры»… среди них могли быть те, кто понимал, о чем речь на самом деле.       При этом…       Драко бросило в холодный пот от осознания масштаба ловушки.       Ксенофилиус Лавгуд подставил их так, что они не могли даже пожаловаться на него, не расписавшись в собственном невежестве: если кто-то решит донести, или даже если Яксли захочет придраться к этому тексту, ему придется официально заявить, что прочитал эту маггловскую книгу и понял, что автор сравнивает их со свиньями. Он же просто станет посмешищем или даже хуже — сам отправится в Азкабан… потому что официальный ответ, который устраивает всех — Лавгуд хвалит режим Волдеморта.       — Господи, Луна, он же сравнил их с животными, — Драко восхищенно покачал головой. — Он прямо сказал, что они — свиньи, которые захватили власть, и теперь пытаются доказать всем остальным, что равнее их никого нет. И они это пропустили. Они, наверное, читали это на своих совещаниях, кивали головами, мол, какой правильный патриотичный текст, и даже не поняли, что их только что публично сравнили с домашним скотом…       Луна расхохоталась в голос, откинувшись назад в кресле и закрыв лицо руками.       Резко встав, сжимая журнал в руках, Драко принялся мерить комнату шагами, возбужденно жестикулируя.       — Он же приучает их! Сначала «дивный новый мир» — они проглотили, подумали: «ну, какая-то заумная ерунда про прогресс, звучит патриотично». Потом он подсовывает им «Скотный двор» — и они опять кивают! Он заставляет их самих признавать, что они — свиньи, и они делают это добровольно, подписывая каждый его выпуск!       От смеха Луна даже всхлипнула; мельком Драко подумал, что никогда не слышал, чтобы она смеялась так — громко, свободно, не прячась и не стесняясь, и не соблюдая какие-то правила. Просто потому, что ей весело… и у нее был очень красивый смех. У нее всегда был красивый смех, но сейчас — особенно.       — Папа… папа, кажется, ставит эксперимент, — проговорила она, утирая слезинки с уголков глаз. — Он смотрит, как далеко может зайти, прежде чем до них дойдет, что их публично превращают в посмешище…       Драко застыл посреди комнаты, глядя на нее почти с ужасом.       Это же было… очевидно, и как он не понял сам? Это же Лавгуд! Он не мог просто передавать дочери завуалированные приветы и запускать в статьи тонкие намеки. Он же был в первую очередь исследователем, и даже находясь под прицелом сотен палочек…       Мир вокруг Драко начал дрожать, теряя привычную форму.       Он изучал предел их глупости.       Это было невероятно. Ксенофилиус Лавгуд был естествоиспытателем, который запер себя в клетку с хищниками, чтобы посмотреть, насколько предсказуемо они будут реагировать на раздражители. Каждый его номер, каждая цитата из маггловской литературы были контрольным замером.       «Что произойдет, если я добавлю Хаксли? Проглотят. А если назову их свиньями? Опять проглотят. А что, если я дам им прямую инструкцию, как обращаться с моей дочерью, завернув в обертку лояльности?»       Они были для него подопытными.       Все они — Беллатрикс, Яксли, все эти высокородные выродки, которые мнили себя вершителями судеб… для Лавгуда они были просто видом фауны, который он изучал, фиксируя их реакцию в протоколе, который называл «Придирой»… и он даже не боялся, потому что ученый, наблюдающий за колонией бактерий, не боится того, что бактерии могут его укусить. Он знает их циклы, он знает их инстинкты… он знает, что они даже не способны осознать, что их изучают.       Драко ощутил прилив почти суеверного ужаса.       Этот человек не нуждался в победе над режимом на поле боя — он уже победил их тем, что поставил над ними этот эксперимент. Он превратил их жизнь в материал для своей статьи, и они сами, своими собственными руками, печатали ее и раздавали по всей стране, гордясь своей бдительностью…       — Каждый раз, когда выходит новый номер, он делает ставку на то, что они — полные идиоты… — прошептал Драко. — И каждый раз он выигрывает!       Луна кивнула, прижав журнал к груди. Подойдя к ее креслу, он снова опустился на ковер, глядя на нее снизу вверх.       — Боги, — прошелестел Драко. — Твой отец… он единственный здесь, кто по-настоящему свободен, потому что смотрит на них не как на хозяев жизни, а как на объект наблюдения. Он смотрит на них свысока, даже когда они стоят над ним с палочками.       Он чувствовал себя так, будто менор вокруг становился декорацией к спектаклю, финал которого уже написан. Это была не война палочек — это была война интеллектов, где Пожиратели даже не осознавали, что они уже проиграли.       Ксенофилиус высмеивал их, но Луна…       Темный Лорд наслаждался силой, которую она ему даровала, и в то же время эта сила медленно, клетка за клеткой, вычищала его из реальности.       Драко посмотрел на руки Луны — тонкие, бледные, они казались абсолютно безобидными… перевел взгляд на журнал… его охватила мелкая дрожь.       Эта семья не была безумной. Они были архитекторами конца света для тех, кто возомнил себя богами.       Блэки были опасны своей темной магией, но предсказуемы в своем безумии, а Лавгуды… Лавгуды были тихим и неизбежным распадом. Они не сражались — они аннигилировали, они не оставляли от врагов даже пепла, чтобы кто-то мог сказать, что они вообще существовали.       Поттер мог бегать по лесам сколько угодно, но война уже была закончена, просто об этом пока знали только двое, и он невероятно гордился тем, что был одним из этих двоих.       — Ты и твой отец опаснее всего, что когда-либо рождалось в этом мире, — благоговейно проговорил Драко. — Вы перепишете историю, и никто — абсолютно никто — даже не поймет, что это вы убрали их с шахматной доски.       — Ну, — Луна убрала локон за ухо, — я все же надеюсь, что меня хотя бы не будут судить за пособничество. Папу заставили, к нему вопросов быть не должно, да и в статьях есть улики… а я…       Вдруг Драко накрыло новое осознание — уже почти болезненное: она всерьез боялась, что ее осудят за то, что она своими руками уничтожила Волдеморта. Она верила, что ее назовут предательницей, и, значит… она не доверяла никому. Ни своим друзьям в Армии Дамблдора, ни Гарри Поттеру, вообще никому на свете, кроме Падмы, которой буквально отдавала в руки собственную жизнь, и своего отца.       И, может, кроме него, Драко. Не во всем, не всегда, он понимал, что просто тешит себя иллюзиями, но она закрывала глаза в танце с ним, и была — иногда — расслабленной, и, как ему казалось, уже меньше ожидала подвоха, хотя все равно в любой момент могла увидеть этот подвох даже в самом невинном, по его мнению, слове.       — Судить? — он горько усмехнулся, медленно покачав головой. — Луна, когда все закончится, когда эта… аннигиляция завершится, для мира ты будешь либо спасительницей, которую все будут бояться, либо тайной, которую я похороню так глубоко, что ни один министерский дознаватель не докопается. Я позабочусь об этом. Малфои знают толк в сокрытии следов и изменении летописей, поверь мне.       Луна отвела глаза к окну, ничего не отвечая, и Драко почувствовал, что между ними вновь вырастает невидимая ледяная стена. Она жила в мире, где доверие было роскошью, доступной лишь двоим, а он для нее до сих пор был лишь… кем? Приглашенным наблюдателем?       Чтобы сбить это нарастающее чувство собственной ненужности, он раздраженно перевернул страницу журнала — и замер.       Там была статья про индийские фестивали красок с каким-то нелепым заголовком про левитирующую пыльцу Гималаев… Драко нахмурился, вчитываясь. Индия… С чего Лавгуду писать про Индию? Тоже для Луны? Ей нравится Индия, потому что она дружит с Падмой…       Он быстро перелистнул дальше.       Дальше было про Хануку — описание каких-то праздничных свечей. Почему Ханука? Тоже послание Луне? У них в школе были те, кто это праздновал?       Драко вздрогнул — были. Энтони Голдштейн, второй староста Рейвенкло; как и Падма, он был в Армии Дамблдора, и, судя по тому, что они с Падмой вместе были на осеннем балу — они встречались… и Луна до сих пор не говорила об Энтони, как о друге, не упоминала так часто, как Бута, но Энтони тоже был частью ее жизни. Частью ее факультета.       Снова перелистнув страницу, Драко увидел статью про растения — длинный и дотошный разбор целебных свойств лунных лилий, которые растут только в теплицах с идеальным микроклиматом. Это было просто так — или?.. Нет, если здесь каждое слово было посланием Луне, то не просто так.       Это было… про Лонгботтома?       Он перелистнул снова, уже быстрее. Квиддич. Анализ полета на пределе стратосферы, написанный так, будто это был тактический отчет.       Джинни Уизли?       Это не было чтивом для публики. Каждая статья в этом номере — каждый заголовок, каждая заметка, каждое исследование — была зашифрованной сводкой. Ксенофилиус Лавгуд создал самую надежную систему оповещения в мире, пропуская ее через министерскую цензуру, и писал для одного-единственного читателя.       Для той, что была его вселенной…       Эта мысль заставила его оцепенеть.       А что, если Луна совсем не недоверчивая?.. Точнее — недоверчивая не потому, что считает окружающих опасными или недостойными?       Она росла в мире, где их было двое — ее отец и она. Пандора ушла, когда Луне было девять, и после этого Ксенофилиус был для нее всем, и любил ее так, как могут любить только те, кто потерял все, кроме одного человека. Он оберегал ее, но не прятал от мира, он дарил ей сказки, но не запрещал читать газеты и антиутопии, и Луна выросла со знанием, что мир большой, интересный и полный чудес, но, несмотря на это, доверять можно не всем. Не потому что все плохие — потому что свои заканчиваются на папе. Друзья — это хорошо, но их было мало, потому что место внутри, куда пускают по-настоящему, было занято, и когда кто-то новый пытался войти — Луна не захлопывала дверь, а просто… не открывала до конца.       Потому что их было двое, и если она пустит кого-то третьего — что, если он уйдет, как однажды произошло с самым дорогим ей человеком? А папа не уйдет, папа всегда будет… и это знание — не цинизм и не защита от боли, это просто устройство ее вселенной, где есть одно абсолютно надежное ядро — Ксенофилиус Лавгуд, который растил дочь как единственное сокровище, потому что другого у него не было.       И Драко не мог заменить ее отца — как? это совсем другое, — но он мог… попросить разрешения встать рядом и надеяться, что когда-нибудь она пустит его в тот круг, где пока было только двое безумных гениальных ученых-исследователей.       Значит… надо было просто ждать, доказывать и не обижаться, когда она не верит, потому что ее неверие — это не про него, а про то, как ее научили жить, а он должен научить ее по-другому. Точнее, не научить, а показать, что иногда можно впустить третьего, и мир не рухнет, а ее папа… ее папа, возможно, даже обрадуется.       Если, конечно, не превратит его в павлина, но Драко был готов пойти на этот риск.       Решившись окончательно, он положил руку на подлокотник ее кресла, не касаясь, лишь обозначив свое присутствие.       — Когда все это закончится, — сказал Драко очень тихо, — я сам отвезу тебя к твоему отцу. И если он захочет превратить меня в павлина за то, что я посмел занять место в вашем кругу… что ж, это будет самый красивый павлин, которого он когда-либо видел. Но я хотя бы буду знать, что стою рядом с теми, кто переписал историю.       Луна посмотрела на него.       Он сидел на полу, и его серые глаза в свете камина казались расплавленным серебром, в котором отражались языки пламени и что-то еще — то, что она не умела называть. Может быть, обещание, а может быть, просто усталость от того, что он так долго был чужим в собственной жизни… и он говорил о павлиньих перьях с такой легкостью, будто готовность превратиться в птицу ради нее улыбки была самой естественной вещью на свете, и Луна вдруг подумала, что Драко и правда похож на павлина — гордый, красивый, с тяжелым хвостом из фамильных тайн и навязанных обязательств, который он волочил за собой всю жизнь.       Подняв руку, она накрыла его ладонь своей.       — Папа превратит тебя в пару перьев, которые я буду носить в волосах, — тихо сказала она. — И ты будешь рядом всегда. Даже когда станешь птицей.       Внутри него что-то окончательно расплавилось: это прозвучало как обещание. Как будто она уже впустила его в свою орбиту, даже если не произнесла этого вслух.       — Я согласен, — легко сказал Драко. — Если это цена за то, чтобы быть рядом с тобой, чтобы видеть мир твоими глазами и чувствовать ветер, который ты чувствуешь… я готов хоть завтра предстать перед твоим отцом. Пусть превращает.       Луна серебристо засмеялась — уже тише, но все так же свободно, и погладила его по щеке, поднимаясь к виску, к растрепанным золотистым прядям, чтобы осторожно тронуть кончиками пальцев — и вдруг взъерошила по-настоящему, ласково и по-новому собственнически, и он осторожно перехватил ее руку, удерживая ладонь у своего лица, на секунду прижимаясь к ней щекой.       За стеклом бушевал Йоль — пушистые хлопья снега кружились в неистовом танце метели, отражая тусклый свет факелов, расставленных вдоль дорожек парка, и ветви вековых дубов, покрытые толстым слоем инея, напоминали застывших великанов, но на горизонте, где облака чуть расступились, в разрыве туч виднелась узкая полоска морозно-голубого неба, где искрами костра дрожали первые звезды.       Звезды…       — Я хотел дождаться утра, но… кажется, сейчас самое время. — Драко потянулся к внутреннему карману мантии, извлек небольшой сверток, обернутый в темную бархатную ткань, и положил Луне на колени. — Я нашел это в запасниках менора. Это старое зеркало-артефакт. Его сделали мастера-астрономы еще до того, как все вокруг стало таким… упорядоченным.       Луна развернула ткань.       Зеркало в раме из потускневшего серебра не отражало ни их самих, ни тусклую гостиную — в его глубине, как в бездонной чаше, вращались созвездия.       — Оно не показывает того, что перед тобой, — объяснил Драко, наблюдая за тем, как ее лицо озаряется светом далеких звезд. — Оно показывает ночное небо в той точке мира, где ты хочешь оказаться. Я настроил его так, чтобы оно меняло координаты. Ты можешь смотреть на небо над домом твоего отца, когда захочешь, или на любое место, где сейчас стоят те, о ком он писал в «Придире». Я подумал… если ты не можешь быть там прямо сейчас, пусть небо само придет к тебе.       Замерев от восторга, она зачарованно провела пальцем по мерцающей поверхности.       — С Рождеством, Луна, — добавил Драко.       — Это… — она встряхнула головой, в который раз уже не зная, что сказать. — Это… лучший артефакт из всех, который я могла бы иметь. Спасибо, это…       Глаза у нее сияли даже ярче, чем звезды, и он почувствовал, как внутри разливается странное тепло — он привык к подаркам, которые были данью этикету или демонстрацией статуса, холодным, дорогим, с оттенком «так положено», но сейчас, глядя на то, как Луна прижимает зеркало к себе, словно это не магический предмет, а живое существо — понимал, что ни одна вещь, подаренная ему в жизни, не приносила такой тихой радости.       — Знаешь, — Драко не удержался и мягко коснулся пальцами ее запястья, — я всю жизнь думал, что подарки — это обмен. Ты даешь что-то ценное, чтобы получить ответную услугу или лояльность. Но когда ты так счастлива… я впервые чувствую, что мне ничего не нужно взамен.       — Что значит не нужно? — вдруг возмутилась Луна.       Рождество было временем подарков, это была аксиома; неделю назад она ломала голову над тем, что подарить Драко, потому что не могла ничего купить, а дарить что-то из своих вещей было бы глупо и невежливо, но потом ее озарило — домовики! Конечно, покупался этот подарок за деньги Малфоев, свои карманные от отца Луна потратила до Самайна и не успела получить взамен новые, но раз уж она была здесь почти хозяйкой, наверное, не так важно, за чьи средства был куплен подарок.       — Тис! — позвала она, обернувшись.       Старый эльф тут же соткался из тени углов, держа нечто мягкое и почти светящееся. Шарф?..       Драко на секунду растерялся, когда Тис протянул ему шарф — он привык, что эльфы подают ему на подносах, с поклонами, или просто исчезают, выполнив приказ. Но этот шарф… он был тяжелым, уютным, и от него исходило живое тепло. Когда Драко нерешительно коснулся ткани, по пальцам пробежала успокаивающая волна — словно он коснулся не шерсти, а летнего солнца, спрятанного в нити. Серебристые волокна переливались в свете камина, напоминая холодную сталь, но стоило ему коснуться ткани, как холод, к которому он привык с рождения, начал отступать.       — Это… — Драко поднял взгляд на Луну, чувствуя, как внутри него что-то сжалось. — Ты приказала Тису сделать это для меня?       — Тис очень старался, — нежно улыбнулась Луна эльфу. — Он добавил туда нити зачарованного шелка, чтобы шерсть никогда не теряла тепла.       Не дожидаясь, пока Драко что-то ответит, она потянулась вперед и сама обернула шарф вокруг его шеи, поправляя края на груди.       — Ты проводишь слишком много времени, охраняя то, что тебя разрушает, — серьезно сказала она. — И даже если тебе ничего не нужно взамен, так не бывает. Чтобы поддерживать равновесие в мире, нужно уметь не только отдавать, но и принимать, иначе ты просто перегоришь. Это закон природы.       Она говорила о законах природы и равновесии, а он слышал только: «ты мне нужен», потому что без него мир станет холоднее и она решила это исправить, и в этом не было ни капли жеманства или попытки угодить — она просто делала то, что считала правильным. И она… будто светилась изнутри: волосы, падающие на плечи, сияли в свете камина, губы чуть приоткрыты, щеки порозовели от близости огня или от того, что она волновалась…       — Тис, — он собрался с силами, чтобы голос прозвучал низко и твердо. — Спасибо. Это лучший подарок, который я получал в этих стенах.       Эльф радостно пискнул и исчез, а Драко снова перевел взгляд на Луну, взял ее за руки, отводя от своей шеи, и поцеловал каждый кончик пальцев, задерживаясь губами чуть дольше, чем позволял этикет — в эту ночь этикет был мертв.       Луна застыла, не зная, что говорить и нужно ли что-то говорить; это было настолько… открыто и благоговейно, словно она была тем самым небом из зеркала. Его ресницы дрожали, когда он закрывал глаза, касаясь губами ее ладони, скулы потеряли хищную остроту, смягченные светом камина, он улыбался уголками губ и выглядел так, будто нашел что-то, что искал всю жизнь, и теперь не мог поверить, что это что-то позволило себя найти.       — Спасибо, — повторил Драко уже тише. — За то, что не даешь мне забыть, ради чего я вообще стою на ногах.       Луна снова замерла, не зная, что сказать, и думая, что это так трогательно, что она может прямо сейчас расплакаться — но не расплакалась, просто подалась вперед, прижалась лбом к его лбу и сказала:       — Счастливого Рождества.