Связанные

      Стены зала приемов, обычно скрытые под гобеленами, были обнажены, и на них мерцали живые руны, вычерченные в цвете запекшейся крови. В центре зала возвышался длинный черный стол, отполированный до такой степени, что в нем отражались лица присутствующих, искаженные и бледные до призрачности. Вместо свечей под потолком парили сотни человеческих черепов, внутри которых горел мертвенно-зеленый огонь, придавая лицам застывших вдоль стен Пожирателей Смерти вид масок, застывших в вечном ужасе.       Тишина была такой абсолютной, что слышалось, как трещат фитили в черепах и как позвякивает серебро, когда трясущийся слуга расставлял блюда. На столе не было праздничных украшений, не считая черных лилий — их лепестки опадали прямо в кубки с вином, окрашивая его в еще более темный цвет.       Холод пробирался под мантию Драко даже несмотря на тепло шарфа, подаренного Луной, который он спрятал под одеждой, как тайный оберег.       Яксли нервно сжимал рукоять палочки, глаза Беллатрикс лихорадочно блестели, Амикус сжимал бокал и не сводил глаз с пустующего трона, Алекто замерла рядом с ним — такая сосредоточенная, словно ждала сигнала к началу бойни. Эйвери и Руквуд перешептывались в углу. Рудольфус и Рабастан Лестрейнджи стояли плечом к плечу, и их безразличие к происходящему граничило с безумием. Долохов, с его вечно сломанным носом и тяжелым взглядом, казался единственным, кто действительно наслаждался атмосферой. Нотт-старший, сухой и костлявый, переминался с ноги на ногу, Макнейр периодически потирал руки, лица Крэбба и Гойла-старших выражали лишь животную преданность и страх. Мальсибер сально улыбался и пытался выглядеть значимым, но выглядел просто жалко.       Еще более жалким был Петтигрю — он съежился в самой дальней тени, судорожно вцепившись в край мантии, осматривая зал маленькими водянистыми глазками. Само его существование здесь казалось ошибкой природы, но Грейбек был еще хуже. Он тоже был потрепанным, словно его только что вырвали из очередной кровавой бойни, одежда была в пятнах, лицо — в шрамах, и от него исходила тошнотворная вонь сырого мяса.       Люциус стоял прямо, как приговоренный к казни. Снейп застыл поодаль, прислонившись к колонне, и, как и в Хогвартсе, казался смертельно уставшим.       Луна была настолько неуместной в этом зале смерти, что Драко казалось, будто она сейчас просто испарится, как мираж. Вместо фиолетового шелка или муслина сейчас она была в платье из черного бархата, при каждом движении переливающимся ядовито-зелеными всполохами. Кто-то из Пожирателей поглядывал на нее с пренебрежением, кто-то — с опаской, а Беллатрикс бросила в их сторону взгляд, полный такой лютой ненависти, что Драко еле удержался, чтобы не закрыть Луну собой.       — Не смотри на них, — прошептал он, стараясь почти не шевелить губами. — Просто стой рядом.       Каждое ее движение казалось ему опасным танцем на краю пропасти — она ведь была ключом ко всему, она подарила Лорду силу, и была центром этого праздника, даже если никто, кроме Драко, не понимал истинной цены того дара, который она принесла.       Пока его прошибал холодный пот, Луна абсолютно спокойно чуть наклонила голову, рассматривая один из черепов под потолком, словно изучая экспонат в музее.       — Драко, — так же тихо отозвалась она. — Ты слишком нервничаешь. Так можно заработать мигрень.       Он не хотел об этом думать, но воспоминания всплыли перед глазами сами собой: Волдеморт, наклонившийся над ней, эти неестественно бледные крючковатые пальцы, скользящие по ее щеке… Лорд тогда был в экстазе от полученного могущества, и в его змеиных глазах на долю секунды мелькнуло что-то, что нельзя было назвать просто благодарностью ученого к коллеге — собственнически-хищное любопытство.       Драко перевел взгляд на Луну. Она была сейчас такой притягательной, такой светлой и чистой в этом черном платье, и эту чистоту хотелось осквернить — и он знал, что Волдеморт это чувствует. Это чудовище вполне могло решить, что в дополнение к силе может прибрать к рукам и саму дарительницу.       Его охватил животный ужас. Если Лорд решит, что Луна нужна ему, как очередная игрушка…       В зале стало неестественно тихо. Тени от черепов вытянулись к центру стола, пустой трон начал вибрировать, и тьма вокруг него сгустилась, превращаясь в воронку, и из тьмы медленно, как из воды, начали выступать очертания фигуры.       Драко придвинулся ближе к Луне, молясь только об одном: чтобы Лорд был занят своей триумфальной речью и не искал глазами ту, кого наградил своим вниманием две недели назад. Он был готов убить, умереть, сгореть прямо здесь, лишь бы этот взгляд, полный извращенного интереса, прошел мимо нее.       — Мои верные друзья… — начал Темный Лорд. — Сегодня мы празднуем день, когда этот мир наконец-то склонился перед моей истинной природой.       Пожиратели, словно завороженные, склоняли головы все ниже, пока Волдеморт медленно шел вдоль стола. Драко незаметно сжал кулаки, пряча руки в рукавах мантии.       — Долгое время, — кроваво-красные змеиные глаза сверкнули торжествующим блеском, — я искал то, что позволило бы мне трансформировать саму суть магии. И теперь… эта сила течет в моих венах. Она поет. Она делает меня… целым.       Драко похолодел: Волдеморт остановился и повернул голову в их сторону. В зале стало настолько тихо, что, казалось, можно было услышать, как опадают на стол опадают черные лепестки.       — Есть те, — произнес Лорд, слегка прищурившись, — кто полагал, что магия — это дар, требующий ограничений. Есть те, кто верил в чистоту как в некую статичную догму. Как же они ошибались. Истинная чистота — это сила. Сила, которую мне принесли… те, от кого я меньше всего ожидал верности.       Луна рядом с Драко незаметно выпрямилась. Он пришел в ужас от того, что она могла сейчас ответить что-то в своем стиле, что-то, что могло привлечь чудовище еще больше, и крепко вцепился в ее локоть, безмолвно умоляя оставаться невидимой.       — Сегодняшний вечер — лишь начало, — голос Волдеморта набрал силу и стал жестким. — Вскоре каждый на этой земле почувствует, как меняется мир. Я меняю правила жизни, и тот, кто стоит рядом со мной сегодня, будет вознагражден так, как никто и никогда не был вознагражден прежде.       Драко отчетливо видел, как змеиные ноздри Лорда расширились, словно он принюхивался к воздуху вокруг них.       — Луна Лавгуд, — произнес он тягуче и почти ласкающе.       Мир вокруг Драко начал схлопываться. Он больше не слышал шума в зале, не видел Беллатрикс, не видел отца — только это существо, которое переводило свой взгляд на его невесту.       — Ты принесла мне дар, который превзошел все мои ожидания, — Волдеморт медленно поднял руку, и Драко ощутил прилив такой ярости, что чуть не потерял контроль над своими эмоциями. — Подойди ближе. Позволь мне… поблагодарить тебя лично.       Луна впилась ногтями в ладонь — широкие рукава платья скрывали это, она намеренно попросила у Нарциссы именно такой фасон. Нужно было собраться. Это не могло быть… то самое. Он просто был благодарен. Он просто считал, что она дала ему божественную мощь. Он не мог отнестись к ней… как-то иначе.       Рядом Драко сделал полшага вперед. Он был напряжен все это время, как натянутая струна, и, хотя держал идеальную осанку, вместо спокойной уверенности в этом была лишь готовность к прыжку. Его взгляд был полон животного ужаса, который он пытался спрятать за маской равнодушия, но Луна видела, как побелели его костяшки, когда он сжал кулаки в рукавах мантии, и как дернулся кадык, когда он сглотнул, и его глаза метались между Волдемортом и ею, и в них читалось такое отчаянное «нет», что Луне стало не по себе.       Если он вмешается — вероятность того, что все закончится плохо, составляла 100%. Если нет — 43%.       Луна осторожно положила руку на предплечье Драко, успокаивая, и ступила вперед, подходя к Темному Лорду.       Беллатрикс закусила губу до крови. Люциус опустил взгляд в пол.       Волдеморт стоял перед ней, возвышаясь, как воплощенная смерть. Когда Луна остановилась, он наклонил голову, и его бездонные глаза впились в нее с такой интенсивностью, что Драко почувствовал, как воздух вокруг зазвенел, и застыл, превратившись в ледяную статую; страх обострил все — слух, зрение, каждое нервное окончание, он видел каждое движение Лорда, каждый изгиб бледных пальцев, каждый блик зеленого огня на безносом лице…       — Я чувствую, как магия, которую ты так кропотливо вплела в структуру реальности, начинает звучать в унисон с моей собственной, — проговорил Волдеморт, медленно двинувшись вокруг нее.       Драко сжал кулаки, готовый броситься вперед. Одно слово — и он сорвется с места и встанет между ними, даже если это будет стоить ему жизни.       Волдеморт остановился у нее за спиной. Длинная костлявая рука с неестественно острыми ногтями поднялась и замерла в дюйме от ее плеча. Он не коснулся ее, но от самого присутствия этой руки в опасной близости от ее шеи у Драко перед глазами поползли кровавые пятна.       — Ты… удивительное создание, — протянул Темный Лорд. — Столь хрупкая на вид, но скрывающая в себе бездну, способную начертать новые законы мироздания. Есть в этом нечто… восхитительное.       Драко смотрел на руку Лорда и мысленно просчитывал траекторию: два шага, взмах палочкой, Протего… как будто Протего против него поможет…       Волдеморт обошел ее и снова оказался лицом к лицу, остановившись настолько близко, что подол черного платья Луны слегка шевельнулся, и наклонился к ней. Этот полупоклон выглядел почти как ухаживание.       — Ты принадлежишь к миру, который я решил уничтожить, — прошептал он, скользнув взглядом по ее лицу и задержавшись на губах дольше, чем того требовала вежливость. — Но я хочу сохранить тебя… для своих собственных целей. В моей империи место найдется многим, но те, кто обладает… подобной силой… будут стоять ближе всех.       В зале воцарилась такая тишина, что у Драко зазвенело в ушах. Волдеморт выпрямился и торжествующе оскалился.       — Мне стоит поблагодарить тебя, Луна. Ты стала для меня открытием того, как может быть прекрасна власть, когда она… столь искусна.       Драко увидел, как Лорд мимолетно коснулся ее подбородка кончиками пальцев, прежде чем отступить, и в этом было столько собственничества, что он, сам того не осознавая, сделал шаг вперед — но остановился, потому что на плечо тяжело и властно легла чья-то рука, удерживая на месте.       Снейп стоял у него за спиной, глядя с немым предупреждением: «не смей».       Волдеморт медленно отошел к трону, не сводя с Луны кровавых глаз.       — Впрочем, есть новости и иного рода, — его голос прозвучал суше, потеряв обманчивую мягкость. — Нагини принесла мне интересное известие. Рождество… время чудес для тех, кто верит в сказки. И время ошибок для тех, кто верит в свою неуязвимость.       Драко мельком глянул на Снейпа — тот стоял с каменным лицом.       — В Годриковой лощине был замечен Мальчик-Который-Выжил, — произнес Волдеморт с почти мурлыкающей усмешкой. — Нагини была там. Она была гостеприимна. Она ждала. Жаль только, что гости оказались столь невоспитанны, что предпочли бежать, не дождавшись моего личного визита.       По рядам Пожирателей пронесся шорох. Кто-то нервно дернулся, кто-то побледнел, Беллатрикс издала короткий рык.       — Поттер и его маленькая подруга, — продолжил Волдеморт, лениво осмотрев зал, будто ища того, на кого мог выплеснуть свою досаду, но тут же вернулся к пустоте перед собой. — Они думали, что я не замечу их присутствия на святой для них земле? Какая наивность. Им негде спрятаться. Ни в лесах, ни в памяти мертвых.       Гарри и Гермиона?       Луна быстро сопоставила факты: Гарри, очевидно, искал ответы там, где Волдеморт однажды уже погиб — в доме Поттеров. Если там была Нагини, она могла укусить кого-то из них, как однажды укусила Артура Уизли, но тогда Волдеморт так и сказал бы, вряд ли он упустил бы случай похвастаться.       Хотя, если была укушена Гермиона — ему плевать… нет, тут же исправила себя Луна. Ему плевать, но он упомянул бы это, чтобы посмотреть на их с Драко реакцию. Если бы он увидел хоть тень испуга, это было бы для него знаком, и он не упустил бы случая проверить, не причинит ли Луне боль такая новость. Значит, они в порядке, и ничего не нашли и не выяснили — в противном случае Волдеморт был бы в ярости, а он казался, наоборот, довольным.       И еще… Он говорил о Гарри и его подружке, но не сказал о Роне. Почему? Не счел нужным? Вряд ли. Значит, Рона с ними не было. Они разделились намеренно, или?..       Луна решила пока об этом не думать.       — Тот, кто пытается искать опору в мертвых, обречен уподобиться им, — безразлично протянул Волдеморт. — Достаточно о них. Сегодня праздник, и праздник требует торжественности, а торжество — музыки, соответствующей моменту.       Пространство зала вздрогнуло, повинуясь взмаху его руки, и наполнилось каким-то многослойным гулом, напоминающим одновременно погребальный хорал и рык тысячи умирающих душ. Музыка, если это можно было так назвать, была лишена мелодии — лишь симфония из боли и искаженного смеха.       — Танцуйте, — приказал Темный Лорд.       Пожиратели начали двигаться, словно марионетки, чьи нити дернули одновременно. Беллатрикс первой подхватила под руку своего мужа и закружилась в безумном танце, и вскоре зал превратился в сюрреалистическое полотно: фигуры в черном метались в зеленом свете, создавая ломаные узоры.       Больше всего Драко хотелось схватить Луну в охапку и увести отсюда, или лучше унести, закрыть в ее комнате, где все было так уютно украшено к Йолю и Рождеству, попросить Тиса принести ей целую гору сладостей, а потом кормить ее всем этим и обнимать так долго, чтобы это стерло из ее мыслей все воспоминания о Волдеморте, но этого было нельзя, и он просто протянул руку. Рука слегка дрожала, но он сжал кулак и раскрыл пальцы снова, предлагая ей свою ладонь — подчеркнуто аристократично, так как даже на краю пропасти один из рода Малфоев не мог позволить себе выглядеть сломленным.       — В этом доме принято подчиняться приказам, — негромко сказал он. — Но я не хочу, чтобы ты танцевала с этим ритмом, потому что он так сказал. Позволь мне.       Луна замерла; он смотрел на нее с такой отчаянной надеждой, будто не приглашал к танцу, а умолял о спасении. Она приняла его руку, и Драко тут же притянул ее к себе, ведя в танце уверенно, но с такой невероятной осторожностью, словно держал в руках самое хрупкое сокровище — плавно, игнорируя рваные такты.       — Смотри на меня, — прошептал он, когда они прокружились мимо полубезумного Долохова. — Не смотри на него. Не смотри на трон. Смотри только на меня. Мы сейчас здесь, мы живы, эта музыка не настоящая и закончится раньше, чем ты думаешь…       Это могло быть неприлично, но о каких приличиях могла идти речь здесь и сейчас? Луна переплела пальцы с его пальцами, свободной рукой скользнула с его плеча на затылок, зарываясь в короткие волосы на границе воротника, и прижалась к нему всем телом.       Они здесь, они живы, и пока играет музыка — нужно танцевать; так говорил Человек-Овца. Танцуй и не останавливайся, какой в этом смысл — не задумывайся, смысла все равно нет и не было никогда… Все божьи дети могут танцевать — это уже из другой книги того же автора, так говорил сам себе Ёсия, танцуя на питчерской горке…       Мураками писал о магии, даже не подозревая об этом. У него люди уходили в параллельные миры через колодцы и подземные переходы, находили себя в снах, а реальность текла, как река, которую нельзя переплыть дважды одинаково, и Луна любила его за то, что он не пытался это все объяснить, просто показывал, и даже самые обыденные вещи вроде готовки ужина умудрялся описывать захватывающе.       Чоу говорила, что Мураками — это правильный писатель для тех, кто боится громких слов. Что он не кричит о любви, не заламывает руки, не клянется в вечной верности, а просто описывает, как человек варит спагетти в три часа ночи, и в этой сцене вдруг становится понятно все — и одиночество, и надежда…       Сейчас Чоу, наверное, встречала Новый год в своей родной Аогасиме, отсчитывая сто восемь ударов колокола и представляя, как в этот момент семь богов удачи плывут в ладье по Реке Времени, и смеялась, и пила теплый саке, и смотрела на фейерверки, и, может, ее держал за руку кто-то, кто был не Седриком, но любил ее не меньше. Чоу заслужила, чтобы ее любили, Чоу сама была немного Мураками — говорила тихо, а внутри у нее был целый океан, который не выплескивался наружу, потому что зачем? И так было понятно тем, кто хотел слушать.       Луна хотела думать о Чоу, о Японии, о колоколах, божествах, Человеке-Овце, о чем угодно, но не об этом зале, не о том, как Волдеморт хищно и оценивающе ее рассматривал — этот липкий взгляд ощущался почти физически, не о Пожирателях Смерти, даже не о Драко, хотя цеплялась за него так, будто вокруг бушевал шторм, и если отпустит — унесется в море. О чем-то другом, о чем-то кроме… было же еще что-то кроме. Что-то за пределами этих стен. Что-то, что вообще этого не касалось.       Драко наклонился совсем низко, коснувшись губами ее уха, и вдруг заговорил почти безмятежно, ровно и убаюкивающе:       — Помнишь, ты рассказывала о полях в Шотландии, где небо становится таким прозрачным, что кажется, будто можно коснуться звезд? — он повел ее в сторону, подальше от замершего в экстазе Грейбека. — К весне там зацветут вересковые пустоши. Они будут укрыты туманом, таким тихим, что звуки этого зала просто не смогут туда добраться. Ни один из этих черепов не будет гореть над теми холмами…       Луна слегка вздрогнула, крепче прижавшись к нему и утыкаясь носом в шею. Драко пожал ее ладонь, удерживая внимание на себе.       — Ветер там пахнет солью и старым камнем, — продолжил он, медленно ведя ее дальше. — Там есть тропа, которая ведет к озеру, скрытому от всех карт. Оно такое спокойное, что в нем отражается каждый облачный узор. Мы пойдем туда, чтобы увидеть, как просыпается настоящий мир…       Со стороны они, наверное, выглядели идеально — двое в танце, в объятиях, возможно, кто-то думал, что это на грани приличия, и Луне стало немного смешно и очень-очень трогательно, потому что Драко держал ее так, будто она была соткана из утреннего тумана и могла растаять от неосторожного жеста.       Мимо них пронеслась Беллатрикс, вцепившись в волосы Яксли; ее смех заглушил гул магии, но не странный звук, доносившийся из углов зала — словно тысячи невидимых насекомых одновременно скреблись о камень. В полумраке у дальней колонны Долохов что-то делал с пленником — обычным министерским чиновником; лицо этого человека превратилось в маску агонии, но он не издавал ни звука, потому что губы были сшиты магией.       Грейбек, потеряв интерес к остальным, вдруг опустился на четвереньки прямо посреди танцующей толпы и начал рвать когтями ковры, открывая древние печати, испускающие пар, пахнущий сырой землей и разложением. Люциус стоял в стороне, и его мантия начинала покрываться странным серым налетом, будто время в радиусе пяти шагов от него ускорилось, превращая ткань в труху.       Черепа-светильники вдруг начали менять цвет и испускать едкий дым, оседающий на плечи Пожирателей, отчего их одежда менялась — бархат и шелк превращались в подобие мертвой кожи.       — Не смотри на них, — снова шепнул Драко, перехватывая руку Луны и ведя мимо Кэрроу, который в экстазе начал вырезать что-то на собственной ладони, игнорируя кровь. — Смотри только туда, где горизонт встречается с морем. Тот берег существует, и те острова, о которых ты рассказывала, никуда не исчезли. Там по-прежнему тихо. Там по-прежнему шумит прибой, и камни остаются просто камнями… Держи эту картинку перед глазами. Только эту картинку.       Луна прильнула к нему еще сильнее, и он развернул ее в танце спиной к танцующим, Грейбеку и оскверненным рунам.       Ад пуст, все дьяволы сюда слетелись — так писал Шекспир в «Буре», но там все было спокойнее. Хуже — у Гёте; Гёте писал о Вальпургиевой ночи, о бесовской пляске, где те, кто продал душу, кружатся в вечном веселье, не замечая, что их тела уже стали частью горы, на которой они танцуют… Здесь не было ведьм и козлов, но был Волдеморт — Мефистофель, и Пожиратели плясали, потому что боялись остановиться, потому что если остановиться — придется увидеть, что на самом деле они в аду.       В ад Луна не верила, как и в рай, ей больше нравилась теория о реинкарнации, но ей нравилось читать о таком. Данте писал про ад, про круги, и Грейбек, рвущий ковры — это восьмой круг, где казнят обманщиков, потому что обманывал себя, что он человек.       Луна хотела сказать Драко что-то — о Данте, о ста семи ударах колокола, о Мураками, что угодно, но поняла, что не может говорить. Это не был тот ступор, это было другое — казалось, стоит издать хоть звук, и она расплачется или закричит.       Это перегрузка, сказала себе Луна. Сенсорный шум достиг критической отметки, и психика включила защитный протокол: ограничение вербального выхода. Говорить — значит выпустить эмоции наружу, а если выпустить их сейчас, они поглотят ее целиком, поэтому лучше молчать, танцевать, держаться за него и не смотреть по сторонам, потому что слишком много всего — этих черепов, этого дыма, этого смеха Беллатрикс, который звучал так, будто кто-то царапает стекло.       Беллатрикс — это круг пятый… нет, сказала себе Луна. Круг пятый — это скорее такие, как Крэбб и Гойл, и Нотт-старший, а Беллатрикс — круг седьмой, Дит, среди тех, кто кипит во рву из раскаленной крови, и там же братья Лестрейнджи, и Кэрроу, и Макнейр, и Мальсибер, и Грейбек… а Петтигрю, ветошью скорчившийся в углу — это круг девятый, где все вмерзли по шею в лед.       — Ты видишь старую пристань, про которую мы говорили? — Драко говорил медленно, отчетливо, заглушая гул звенящего вокруг проклятого хорала. — Ту, что уходит в синее море, и вода такая прозрачная, что видны все ракушки на дне? Сейчас там полная тишина. Лишь мерный плеск воды о просоленные доски. Там только спокойный прилив, который смывает следы от вчерашнего дня…       Луна еще никогда не любила его так сильно, как сейчас.       Он мог оставить ее, посчитав, что с ней все будет в порядке, что ей будет даже интересно наблюдать за этим шабашем, мог или совсем исчезнуть, или кружить ее гораздо более настойчиво, здесь она не могла превратить его в табуретку, и руки у него были развязаны, и не то чтобы она действительно верила, что он мог так с ней поступить (вероятность этого составляла 78%), просто она привыкла просчитывать разные версии — но он, конечно, не оставил ее и не повел себя грубо. Он ее защищал, отвлекал внимание, рассказывал сказки про вереск и море, будто чувствуя, что ей сейчас это нужно, и не требовал ответа, и не обижался на молчание. Это не было что-то, за что ей следовало быть благодарной, это было просто человечно, и она не была благодарна — это было другое чувство. Приятное и теплое, чужеродное для этого жуткого зала.       Драко повел ее в сторону, обходя Грейбека, который окончательно потерял человеческий облик, и посмотрел ей в глаза, требуя, чтобы она видела только его, а не разлагающиеся мантии вокруг.       — Ты построила этот мир в своей голове, и он настоящий, — уверенно прошептал он. — Все эти горы, все эти тропы, все эти скрытые от глаз луга — они существуют прямо сейчас и ждут нас. Ты чувствуешь, как пахнет морем? Оно холодное, чистое и бесконечное. Оно не знает этого дома.       Море не знает и морю безразлично…       Луна прикрыла глаза, вспоминая, как они с папой ездили на северное побережье Шотландии, где скалы встречаются с Атлантикой, а вода ледяная даже в июле. Они сидели на обветренных утесах и смотрели, как чайки спорят с ветром. Ксенофилиус называл это море кухней погоды — потому что именно здесь рождались циклоны, которые потом ползли на Британию, и рассказывал, что где-то там, за горизонтом, лежат острова, на которых живут феи. Эти феи были серыми, молчаливыми, похожими на камни, и не любили, когда их тревожат, но иногда, если сидеть тихо-тихо, можно было увидеть, как они меняют очертания. Луна тогда всматривалась в горизонт до рези в глазах, и однажды ей показалось, что один из островов моргнул.       — Просто продолжай идти там, — в глазах Драко блеснуло что-то отчаянно-светлое. — По той пристани, к той воде. Не останавливайся. Я рядом, я держу тебя, мы дойдем до конца этой тропы, и когда сделаем последний шаг, вся эта жуть просто останется позади, как дурной сон, который забывается сразу после пробуждения. Как плохой утренний сон.       Луна хотела сказать, что из обрывков плохих снов не рождаются морщерогие снорки, но не смогла, и прижалась лбом к его плечу.       Другого способа нет — так говорил Человек-Овца. Обязательно нужно танцевать. Мало того: танцевать очень здорово и никак иначе, так, чтобы все на тебя смотрели.       Пока играет музыка — танцуй, пока вибрация не угаснет, пока жизнь в этой вселенной не остановится.