Связанные

      — …их лапы ярко-голубого цвета, потому что они едят много свежей рыбы, из которой получают особые пигменты. Когда приходит пора размножаться, самцы танцуют перед самками, и чем голубее у самца лапы — тем больше шансов, что самка выберет именно его, — Луна отпила глоток какао. — И они не боятся людей. Совсем. Потому их и назвали олушами, то есть, олухами, дураками, потому что они подплывали к людям близко и не убегали. Их было легко поймать и легко убить… точнее, и сейчас легко, но сейчас они охраняются законом.       С чего вдруг она начала рассказывать Тису о голубоногих олушах, Луна сама не знала — начала она с чего-то совсем другого, но развила мысль, перескочив на новую тему, а потом снова и снова. Впрочем, Тис не был против, слушая ее так завороженно, словно каждое ее слово было рецептом Философского камня.       Менор тоже слушал.       Более того — менор сам говорил с ней. Ее комната и так была слишком далеко от подземелий, чтобы туда долетали реальные звуки, но эхо криков Эли все еще звенело в ее собственной голове, и дом, почувствовав это, принялся бережно и настойчиво ее отвлекать.       В стенах началось мерное шевеление. Старый дуб панелей издал скрип, подобный тому, как скрипят мачты старого корабля, качающегося на сонных вечерних волнах. Где-то под потолком за карнизами раздался шорох, словно дом перебирал древние четки или гладил невидимых существ, живущих в межстенных пустотах. Запах подвальной сырости и егерского дегтя исчез, вытесненный ароматом старого дерева, сушеной лаванды и нагретого солнцем камня. Камин за спиной Тиса перестал трещать искрами — пламя опустилось, став мягким, ровным и золотистым, а тепло от него потекло по полу, обволакивая, как нагретый солнцем мох. Даже подлокотники кресла изменили форму, баюкая ее локти.       — Дронтам повезло меньше, чем олушам, — продолжила Луна. — Это тоже были очень доверчивые птицы, но их больше нет…       За зашторенными лишь наполовину окнами медленно умирал январский день. Уилтшир накрыла чернильно-синяя зимняя темень, и больше не было видно ни тисовых аллей, ни кованых оград — осталась только холодная пустота. Стекло словно превратилось в темное зеркало, отражая янтарные языки каминного пламени, край чаши в руках Луны и огромные уши Тиса, замершего на табурете.       Ветер снаружи усилился, глухо шурша по карнизам.       — Дронты жили на Маврикии, это такой остров… — Луна снова отпила какао. — Моряки убивали их ради пропитания. Это было давно, когда еще не было Красной книги и самого понятия «экология», в те времена никто не думал, что птицы могут исчезнуть бесследно, в XVII веке люди не думали, что нарушают баланс экосистемы… они просто охотились на дронтов, потому что хотели есть. И однажды дронты просто закончились. Даже их фотографий не осталось, потому что тогда и фотографию еще не изобрели — были только рисунки…       Тис, свернувшийся на табурете, слушал ее, боясь шелохнуться.       Часы на каминной полке пробили половину седьмого.       Защитные чары завибрировали — приблизился кто-то, чей отпечаток магии был вплетен в структуру защиты. Дверь медленно отворилась, пропуская внутрь полоску света из коридора.       Драко вошел тяжело, словно каждый шаг требовал от него физического усилия, и остановился в дверях, не делая попытки подойти ближе. Выглядел он ужасно — бледный до почти восковой серости, скулы заострились, глаза темнели двумя погасшими углями, словно внутри него выгорело все человеческое, и осталась лишь пустая оболочка. Заметив Тиса, он на долю секунды дернулся, удивленный присутствием эльфа, но тут же овладел собой, медленно переместив взгляд на Луну.       Луна думала, что он подойдет, но он остался стоять в полумраке, будто был готов в любую секунду развернуться и выйти обратно в темноту коридора. Руки, опущенные вдоль тела, слегка подрагивали, и он тщетно пытался это скрыть, сжимая кулаки.       — Тис, — голос Драко прозвучал неестественно хрипло, и он откашлялся, пытаясь вернуть себе привычные интонации, но вышло плохо. — Оставь нас.       Домовик мгновенно исчез, оставив их вдвоем. Драко так и не сделал ни шага, просто смотрел на Луну и чего-то ждал. Или чего-то боялся. Или то и другое одновременно.       Луна отставила пустую чашку в сторону, но тут же об этом пожалела — с чашкой она хотя бы не думала, куда девать руки.       И что ей делать? Что ей сказать?       Почему она должна быть сильной, утешать кого-то и находить правильные слова, когда сама только что тряслась от ужаса, и ей не стало лучше — она просто купировала симптомы паники, но внутри ничего не изменилось, и Эли все еще в подвале, и Артур — там же, и она смотрела, как пытают ее подругу, а теперь Драко вернулся с пустыми глазами и ждет от нее чего-то. Если бы там был кто-то незнакомый, или хотя бы малознакомый, как Олливандер, Луна бы, может, обняла его, или сказала что-то более внятное, чем «ты не виноват», но там была девушка, с которой она шесть лет делила одну спальню, и она не могла быть полностью от этого отстраненной.       Эли же там еще была?..       Осознание заставило Луну похолодеть. Уже не подбирая слова, она быстро выпалила:       — Они живы? Эли… Артур… живы?       Драко оперся на спинку ближайшего к дверям кресла, сжимая дерево так, будто только это удерживало его в вертикальном положении. Луна подумала, что это был жестокий вопрос, но, с другой стороны — как она могла не спросить?       — Живы, — глухо произнес он. — Пока что.       Пока что… у Луне пробежал по коже мороз и от этого «пока что», и от того, какое в его глазах отразилось отвращение к самому себе — что-то тяжелое и мутное на дне зрачков.       — Белла… — лицо Драко исказилось от судороги. — Она решила, что допросы должны быть продолжительными. Их увели в камеры в дальнем крыле подземелий и оказали… базовую магическую помощь. Только для того, чтобы они могли оставаться в сознании до следующего раза.       Луна медленно моргнула, пытаясь осознать — она поняла все сказанное сразу, несмотря на ее страх насчет когнитивных искажений, разум работал с прежней остротой, просто в голове это не укладывалось.       — Они же ничего не знают, — прошептала она. — Зачем…       Драко издал короткий пустой смешок, поднял голову, и Луна увидела в его глазах такую усталость, будто он прожил несколько жизней за последние пару часов.       — Ей не нужны ответы. Она не ищет Поттера. Она не ищет доказательств их вины, — он сжал спинку кресла еще сильнее. — Ей нужен процесс. Она будет возвращаться к ним снова и снова, и будет чинить, чтобы потом с наслаждением ломать обратно. Она не хочет, чтобы они заговорили, она хочет, чтобы они замолчали навсегда, но как можно медленнее.       Значит, это произойдет снова. Еще и еще раз…       Луна представила, как завтра Драко уходит, как возвращается — такой же потухший или даже хуже… про то, что будет происходить с Эли и Артуром, она боялась даже думать. И пока они будут там, она будет здесь, или Беллатрикс снова притащит ее в подвал, но ей все равно не обязательно видеть это своими глазами, она вообразит это в фантазии намного красочнее, чем в реальности… и ее разум начнет гаснуть так же, как глаза Драко, и от них всех просто ничего не останется.       — Не думай, что я считаю себя жертвой обстоятельств, — прервал он повисшую тишину. — Обстоятельства были ясны. Она поставила условие, и я его выполнил.       Наконец отпустив кресло, Драко прошел несколько шагов по комнате, но остановился на безопасном расстоянии от нее, не пытаясь ни подойти, ни коснуться. Луна вцепилась в юбку — сухое и жесткое темно-синее сукно кололо пальцы.       — Ты можешь меня ненавидеть. Можешь прогнать. Это будет единственным логичным и правильным ответом на то, что ты сегодня увидела, — он прикрыл глаза, и по его лицу пробежала тень мучительного напряжения. — Но я сделал это. Я выбрал этот путь.       Если бы Луна была совершенно далека от тех, кто остался в подвалах, если бы она была взрослой и мудрой, она бы сказала, что это был выбор без выбора — но она не была мудрой. Она была гениальной, но это было совсем другое, и она была напугана, и растеряна, и всех моральных сил ей хватало сейчас только на то, чтобы не расплакаться.       — Ты жива. И ты в безопасности — настолько, насколько это вообще возможно в этом доме. Остальное… — Драко горько усмехнулся, — остальное уже не имеет значения. Ты можешь считать меня чудовищем. По правде говоря, ты будешь абсолютно права.       Собственный голос в голове казался ему чужим, неким чужеродным существом, которое он хотел бы вытравить из памяти. Он чувствовал это до сих пор — в ладони все еще жило фантомное ощущение рукояти палочки, через которую он пропустил чужую агонию. Он до сих пор видел лицо Элоизы — не в момент пытки, а за секунду до того, как ее настиг первый удар. Как и Луна, эта девушка верила в добрый мир, где все можно объяснить логикой, но он стер эту веру одним движением кисти.       Если Луна возненавидит его — это будет правильно. Это будет честно. Намного хуже будет, если она начнет его жалеть. Тогда он точно сдохнет — ее жалость буквально убьет его на месте. Или если она скажет что-то о том, что это было ради любви…       Драко мысленно хмыкнул — она бы так не сказала, она никогда не выражалась, как героиня оперы. Но, как бы она ни выразилась — все было просто. Он просто выбрал, кого именно готов уничтожить, и вычеркнул других, чтобы сохранить Луну. Это не была любовь в том высоком смысле, о котором пишут в книгах — это была одержимость; он нашел в безумном мире единственный свет и был готов уничтожить все вокруг, чтобы этот свет продолжал гореть. Он стал всем, что презирал, чтобы просто остаться собой для нее.       После этого в подвале Беллатрикс смотрела на него с этим своим хищным торжествующим прищуром, считая отличным учеником — то, что он показал зубы, требуя отпустить Луну, разозлило тетку, но также доказало ей, что у Драко есть сила. Теперь она видела в нем себя.       Но Луна была жива и это было единственным, что имело значение — что она жива, цела и в этой комнате, за его спиной.       Повернуться к ней Драко не смел; ему казалось, что если он увидит ее глаза сейчас — увидит в них отражение того самого чудовища, которым стал. Он не искал прощения — как можно просить прощения за то, что сделал сознательно и по своей воле? Он хотел лишь одного: чтобы она не отвернулась и чтобы не смотрела на него так, будто ждет объяснений.       Не было объяснений. Был только он, его палочка и выбор, который он сделал.       — Теперь ты знаешь цену моей преданности, — ровно проговорил Драко. — Она ужасна. Она кровоточит. Но она твоя.       Где-то Луна слышала нечто похожее… нет, не слышала. Читала.       Дома на полке среди старых подшивок «Придиры» лежала потрепанная маггловская книга в суперобложке, пахнущая торфяным дымом и сухим вереском — «Грозовой перевал» Эмили Бронте. В этой книге Хитклифф любил Кэтрин именно так — разрушая мир вокруг, проклиная, ломая чужие судьбы, вырывая зубами свое право на нее, и в его любви не было ни капли благородства или жалости; она была темной хтонической стихией, пожирающей всех, кто вставал на пути, и его самого.       Драко сейчас стоял перед ней точно такой же — выжженный, страшный, оскверненный подвальной грязью, но абсолютно, беспощадно преданный. Он не просил прощения за Эли, не пытался казаться лучше, чем он есть, просто принес ей эту окровавленную изуродованную жертву и положил к ее ногам: бери, признай, можешь прогнать, но так есть и так будет.       Эли на ее месте испугалась бы. Эли бы не приняла.       Луна представила себе это так отчетливо, будто подруга находилась в этой комнате —       Элоиза с ее темными мягкими локонами и огромными карими глазами была похожа на хрупкую героиню старых драм, ту самую невинную девушку, которая до последнего верит в абсолютное добро, ищет свет в каждом закоулке и готова принести себя в жертву ради спасения чужой души. Оказавшись на месте Луны, Эли сейчас наверняка забилась бы в угол кресла, пряча лицо в ладонях, и разрыдалась. Она бы просто не выдержала этой эгоистичной тьмы, она умоляла бы Драко остановиться, она бы кричала, что нельзя спасать одну жизнь ценой чужих мучений, и что ни одна любовь в мире не стоит сломанной судьбы безвинного человека. Для нее этот поступок Драко стал бы несмываемым грязным пятном, чистой чудовищностью, и это разрушило бы саму суть их отношений, но сначала Эли попыталась бы исправить его и воззвать к его совести, а не найдя совесть — оттолкнула бы его руку, сочтя предателем всего человеческого.       Она предпочла бы погибнуть сама, но не позволила бы своему мужчине стать палачом ради нее.       Но Луна не была Эли.       Если бы в том подвале была не ее подруга, если бы это был кто-то чужой — она бы приняла это гораздо легче. Тогда для нее все было бы просто и понятно: Драко защитил ее, потребовал, чтобы Беллатрикс ее отпустила, и остался там делать то, что должен, и она не прятала бы глаза, подбирая слова, которые не звучали бы как осуждение или жалость.       Но…       Луна отчаялась искать формулировки, пока он стоял словно в ожидании приговора, и с ее губ слетело короткое:       — Драко…       До этого сухие и мертвые, его глаза внезапно блеснули чем-то болезненным.       — Не надо, — вырвалось у него почти умоляюще. — Не называй меня так. Не сейчас.       Луна уже однажды видела у него такое лицо — в туалете Миртл, когда нарглы украли ее вещи. Она заглянула в щель между дверью и косяком и увидела его: он стоял, опершись руками на умывальник, и его плечи вздрагивали, но не по-детски и не истерично — тяжело, будто каждое движение причиняло физическую боль. Он не всхлипывал, он просто не мог держать спину прямо, и не жаловался призраку, он говорил о своей смерти и смерти тех, кого любил, сорванно, но при этом — как констатацию факта.       Это не были жалкие слезы. Это были слезы мужчины, который понимал, что его ставят перед выбором, которого не пережить, и он не знал, как выйти живым. Он не просил жалости, он просто не мог больше держать в себе то, что разрывало его изнутри.       Тогда он не мог убить. Сейчас — наверное, смог бы.       Вдруг Драко опустился на колени перед ней, не решаясь даже дотронуться до ее платья.       — Я не заслуживаю того, чтобы ты продолжала видеть во мне… того, кем я был, — сказал он, глядя куда-то в сторону ее рук, сжатых на коленях. — Ты можешь молчать, можешь презирать меня, но… я не просил тебя меня понимать. Я просто хотел, чтобы ты знала правду. Ты теперь знаешь цену. Это все, что у меня есть.       Луна моргнула, прогоняя подступившие к глазам слезы: видеть его таким было невыносимо, но если бы она расплакалась сейчас, это сделало бы только хуже им обоим. Она бы не смогла остановиться, доходя до истерики, а он решил бы, что она его ненавидит, так что плакать было нельзя.       Говорить что-то еще Луна не решилась по той же причине — любой произнесенный звук вызвал бы рыдание, так что вместо этого она просто протянула руку в его сторону.       Драко замер, с непониманием глядя на зависшие в паре дюймов от его лица пальцы, и вдруг Луне показалось, что если она его коснется, он рассыплется на осколки, потому что весь состоял из этих кое-как склеенных частей, а прикосновение могло все нарушить — но еще хуже, если бы она отняла руку. Тогда бы эти осколки в то же мгновение разбились в мельчайшую крошку, развеваясь по ветру и становясь той ледяной крупой, которой шуршал ветер за окном менора.       Спустя несколько секунд Драко медленно наклонил голову, подался вперед, так, чтобы она дотронулась до его виска, и на короткий миг закрыл глаза, подставляясь под ладонь.       Оглушительная пустота внутри него внезапно наполнилась одним единственным ощущением: теплом ее руки.       Он ожидал удара, ожидал презрения, ожидал, что она посмотрит на него как на падаль, а вместо этого — ее пальцы. Это было абсолютно иррационально и лишено всякой логики. Она же видела, что он сделал — он совершил непоправимое, перешагнул черту, за которой нет пути назад, и не искупил свою вину, и не был достоин этого ее отношения, и прекрасно это осознавал. Это было, наконец, несправедливо по отношению к ней самой — ведь именно она пострадала, именно ее друзей он истязал, но именно она сейчас давала ему опору.       Где-то на задворках сознания, под слоями онемения и вины, пробивалась мысль: это не прощение. Прощение было бы ложью. Это лишь признание того, что они оба оказались в эпицентре катастрофы, и единственное, что у них осталось — это призрачное пространство между ними, защищенное от остального мира.       Шевелиться Драко боялся — если бы он сейчас двинулся, если бы ответил на это прикосновение хоть чуть-чуть сильнее, то просто перестал бы существовать как личность, поэтому стоял неподвижно, и не думал о том, что будет завтра — сейчас существовала только эта комната, этот пол и ее рука, и больше ничего, и ничего больше не было нужно.       Очень-очень осторожно Луна скользнула кончиками пальцев ниже, спускаясь к скуле, и прижала ладонь к его щеке.       Драко невольно подался навстречу, прижимаясь лицом к ее руке.       — Не надо, — повторил он, но теперь без мольбы — скорее с оттенком обреченности.       У Луны появилось такое чувство, словно она гладила дикого зверя, который пришел из леса, истекая кровью, и лег у порога, и который никогда не позволил бы себя погладить, если бы не был ранен так, что не мог идти дальше, и что если бы она убрала руку — он, возможно, ушел бы обратно в лес и там умер.       И что, теперь постоянно так будет?       Он постоянно будет прятать глаза, и постоянно будет себя грызть, потому что Артур и Эли остались в подвалах, а Беллатрикс почуяла кровь — сами по себе студенты Рейвенкло, даже не члены АД, ей безразличны, но она уловила главное: Драко ломает то, что они друзья Луны… и все пойдет по замкнутому кругу?       Да, то, что он делал, было ужасно. Да, у него не было выбора. Да, Луна не хотела, чтобы он причинял боль ее близким.       Но также она не хотела, чтобы ему было плохо, она любила его, и от этой его пустоты внутри нее тоже начинала расползаться тянущая пустота.       Он мог быть виноват в чем угодно, но не был виноват в том, что любил ее.       Луна отняла руку от его лица, но лишь чтобы сразу же схватить за волосы на затылке, сжимая пряди, и потянула его голову на себя, заставляя запрокинуть лицо.       Это было больно. Это должно было быть так.       — Да, — четко проговорила она. — Теперь я знаю правду. Теперь я знаю цену. Твоя преданность принадлежит мне, и ты сам — весь — тоже, и ты чудовище, все мы здесь такие, потому что святые герои не выживают! Я не хочу, чтобы меня любил принц, я хочу, чтобы меня любил дракон, ясно?       Драко застыл в немом оцепенении. Руки, до этого безвольно лежавшие на коленях, с заметной дрожью поднялись и вцепились в края ее кресла. В глазах промелькнуло что-то дикое и почти отчаянное.       — Я… — его голос сорвался, превратившись в рычание. Он не смог произнести ничего связного — просто подался вверх, следуя за ее рукой, и прижался лбом к ее колену.       Если она принимала эту тьму — значит, ему больше не нужно было притворяться человеком. Если она хотела чудовище, которое будет принадлежать только ей — он готов был стать им.       — Я твой, — хрипло проговорил Драко. — Слышишь? Я твой, даже если ты проклянешь меня за это через минуту.       Морализаторская часть Луны шевельнулась внутри, напоминая, что вообще-то люди никому не принадлежат, но ее исследовательская часть тут же прикинула эффективность метода, рациональная просчитала альтернативы и отмела их, юридическая сделала мысленную пометку «форс-мажор, чрезвычайные обстоятельства, согласие сторон», любящая просто не могла сказать иначе, испуганная боялась потерять его, злая устала от правил, уставшая — от борьбы, и все они хором отправили морализаторскую часть в дальний угол чертогов разума до лучших времен.       Она зря обижалась раньше на «ты моя». Тогда она услышала ревность, потом — собственничество, и разозлилась, потому что ее границы и так были переломаны, но на самом деле это звучало не обидно. Это звучало приятно, просто нужно было после «моя» додумать подразумеваемое «любимая девушка», и если он действительно после всего уедет с ней в Австралию и Бутан (если все это вообще когда-то закончится) — если она будет собой и будет заниматься любимым делом, то она не будет иметь ничего против, чтобы взаимно ему принадлежать.       А сейчас это «ты мой» было просто фактом.       Он сложил ей к ногам все, сказал, что у него больше ничего нет, и ей оставалось забрать эту переломанную окровавленную любовь или отказаться, и она забрала, и была уверена, что не пожалеет.       Даже в книгах ей никогда не нравились идеальные герои — те самые благородные рыцари без страха и упрека, которые всегда поступали правильно и умирали с чистой совестью и красивой улыбкой. Эти праведники казались Луне ненастоящими, сделанными из хрупкого сахарного фарфора — один удар тяжелого сапога Кэрроу, и от них останется только сладкая пыль. Ей никогда не хотелось, чтобы ее спасал святой.       Ей нравились другие — те, в ком была плотность, изъян, опасная трещина. Одинокие капитаны, сходившие с ума в ледяных морях, алхимики, продающие души ради крупицы истинного знания, и угрюмые искалеченные люди с болот, которые не умели прощать врагов, но заживо зарывали себя в землю рядом с теми, кого любили. В них была опасная тьма, но они были из железа и камня, и умели выживать в шторм, потому что сами были частью этого шторма.       Выросшей на таких историях и знающей все стороны жизни, включая самые темные, Луне не нужен был прекрасный чистый мальчик из романтических фантазий Эли. Ей нужен был ее выжженный палач-дракон, готовый разрушить весь мир ради того, чтобы она выжила.       Она сама, в конце концов, совсем не была истинно светлой.       Она была рассеянной, задумчивой, загадочной, она витала в облаках и казалась окружающим не от мира сего, но то, что она выглядела неземной — не значило, что она была добрым ангелом. Она не была ангелом. Она была ученым; она прекрасно понимала Фауста, который готов был пойти на все ради знаний, Виктора Франкенштейна, переступившего через законы природы, Генри Джекилла, который пошел на смертельный эксперимент над собственным телом ради истины, и даже доктора Моро на его затерянном в океане острове.       Ее свет не был про доброту. Ее свет был про жизнь, а жизнь и доброта — далеко не всегда одно и то же.       — Смотри на меня, — приказала Луна, обхватив ладонями лицо Драко. — Даже если я тебя прокляну, ты никогда не допустишь, чтобы я пострадала, правда?       — Я разрушу все вокруг, если придется, — он подался вперед, накрывая своими ладонями ее руки и прижимая к своему лицу еще крепче, — но ни один волос не упадет с твоей головы. Ни Белла, ни Лорд, ни кто-либо еще. Даже если ты сама… если ты решишь, что ненавидишь меня, если ты решишь, что я должен сдохнуть у твоих ног — я приму это. Но я буду стоять перед тобой до самого конца.       — Тогда пусть так и будет, — Луна прижалась лбом к его лбу, потянув на себя. — Будь злым. Кусай каждого, кто подойдет слишком близко ко мне, ясно? Только не смей умирать. Ты мне нужен. Ты мне нужен, даже если ты себя ненавидишь.       Драко качнул головой, принимая ее условия как присягу.       — Я не умру. Я буду ходить по грани, я буду пить из этой чаши столько, сколько потребуется, но я не оставлю тебя здесь одну. И если мне суждено гореть, — прошептал он тише, касаясь губами ее лба, — то я буду гореть так ярко, что ни одна тень в этом доме не осмелится к тебе приблизиться.