Связанные

      Утро было сырым, колючим и серым. Январское солнце неохотно просачивалось сквозь пелену низких туч. От далеких холмов полз туман, цепляясь за верхушки вековых дубов на границе поместья и стирая грань между землей и воздухом.       Луна проснулась в кровати, хотя помнила, что заснула в кресле — сидела там, гладя Драко по волосам, и в какой-то момент ее сморил сон. Видимо, он перенес ее в постель, но переодевать не стал — вместо этого на стуле она обнаружила новое платье цвета увядающей шелковицы с закрытым воротником-стойкой, длинными узкими рукавами и корсажем, прошитым скрытыми защитными чарами — Луна почувствовала их покалывание, коснувшись подола. Малфоевское серебро тускло мерцало на пуговицах, отлитых в форме свернувшихся змеиных колец.       Рядом с платьем лежал букетик, перевязанный тонкой серебряной нитью. В центре чернели бархатные соцветия гелиотропа, источая сладко-миндальный аромат, вокруг — веточки розмарина и стебли белого тимьяна, и основание букета обвивал плющ. Все это значило обещание верности — безмолвная клятва: я принадлежу тебе, пока жив.       На низком столике у изножья кровати стояло блюдо с яичницей-глазуньей, поджаренными до хрустящей корочки ломтиками бекона, печеными томатами, парой ложек тушеной фасоли и двумя треугольными тостами из белого хлеба с соленым маслом в масленке. Пузатый кофейник был доверху наполнен крепким черным кофе.       Улыбнувшись пустоте, Луна принялась есть, и заодно — думать.       Устроить Артуру и Эли побег было практически невозможно. Точнее, возможно, но если те сбегут, подозрения сразу падут на нее и Драко. От Круцио у нее есть щит, от остального — нет, да и терять доверие Волдеморта сейчас, когда папа и так чудом прошел по грани, было бы слишком рискованно.       Нужно было менять условия их плена изнутри.       Представить их, как полезных? Это был не худший вариант. Артур и его работа со звуком, Элоиза и ее таланты в Трансфигурации… Луна могла подать это по-своему: ее знакомые из Хогвартса нужны ей в работе. Она училась с ними и поэтому логично, что она знает, в чем их сильные стороны, а Снейп мог бы как-то подыграть — но тут вопрос упирался в самих Артура и Эли. Они были с Рейвенкло, но Луна сомневалась, что им хватит рейвенкловского прагматизма. Артуру, может, и хватило бы, но Эли работа на Пожирателей Смерти сломала бы не хуже, чем пытки.       Сказать, что они, наоборот, бесполезны? Например… что они больны чем-то крайне опасным? Мозгошмыги в условиях подземелий менора мутировали в сиреневую гниль или психическую плесень, из-за чего они ужасно заразны… нет, тогда их просто убьют.       Они не нужны Волдеморту. Они не нужны никому здесь. Они ничего не знают, они безобидны, их мучают просто чтобы через их страдания ломать психику Луны и Драко. Это нужно только Беллатрикс.       Нейтрализовать Беллатрикс?       Отравить — не вариант. Слишком заметно, это привлечет к ним с Драко внимание остальных Пожирателей и самого Волдеморта, потому что у них есть мотив. Белла должна оставаться физически целой и вести себя, как обычно, просто утратить интерес к пленникам.       Или… или к слому племянника. Ей надо поверить, что Драко абсолютно безразличен к жертвам, и что Луну это тоже не ранит… но еще лучше — переключить ее внимание. Это проще, чем играть в равнодушие. Беллатрикс должна легко переключаться — человек с параноидной шизофренией и эротоманией живет в постоянном аффекте. Она импульсивна, ее эмоции колеблются от экстаза до кровавой ярости за секунду, и Драко, Луна, Артур и Эли мгновенно поблекнут, когда загорится ее главный маниакальный триггер. Как бешеная саламандра — брось ей кусок покрупнее, и она забудет про старую добычу.       Кусок покрупнее — это большая угроза Лорду или шанс доказать Лорду свою уникальность. Или то и другое.       Луна потерла переносицу.       Она была ученым, а не журналистом, но выросла в атмосфере одновременно лаборатории и типографии. От папы она знала все про дезинформацию, смену повестки дня, фрейминг, информационную перегрузку и двухступенчатую модель коммуникации — обо всем, что помогало контролировать разум без Империуса. Конечно, папа не пользовался этими техниками во вред… раньше, но он знал все о теневых сторонах медиа.       И… папа уже направил Пожирателей Смерти по следу Гарри Поттера, который якобы ищет какие-то артефакты. Вероятнее всего, Ксенофилиус намекнул, что это крестражи… но так как Волдеморт сам знал, где его крестражи — в таком контексте Гарри, Рон и Гермиона представлялись как этакие слепые щенки, тыкающиеся носом наугад. В это было легко и просто поверить — им хотелось в это верить, и семнадцатилетних волшебников легко недооценить… а что происходит с частями его души, Волдеморт уже не должен чувствовать на данном этапе воздействия Regnum Mentis. Другими словами — он уверен, что все в порядке.       До сих пор он никуда не послал Беллу, но — что, если подсказать ему?       Минус у плана был только один: Луна не знала, когда именно Волдеморт снова позовет ее на аудиенцию. Может, сегодня, может, завтра, может, через неделю или две, а время было ценным ресурсом.       Луна посмотрела в окно — увидев ее движение, менор сам раздвинул портьеры, открывая вид. Пепельно-бурые газоны покрылись хрустящей коркой инея, похожей на соль, из-за чего парк выглядел мертвым, застывшим в известковом налете. За скованным льдом фонтаном темнела живая изгородь. Голые ветви тисов и грабов на фоне неба выглядели угольными набросками, и кое-где на нижних сучьях, нахохлившись, сидели белые павлины.       Январь подходил к концу, и вдруг Луна вспомнила, что скоро Имболк — время, когда встречаются зима и весна, время, когда выметают старый сор, топят ритуальные очаги и пьют овечье молоко, время зарождения новой жизни, еще скрытой в темноте, как семя под снегом.       Через две недели у нее будет день рождения, ей исполнится семнадцать, она станет совершеннолетней… От этой мысли Луне стало грустно. Не от того, что она взрослеет, просто… в этот раз папа не сможет ее поздравить, а семнадцать лет — особая дата, это значит, что на нее перестанут действовать чары Надзора, она сможет колдовать свободно… она и раньше могла, в доме Лавгудов было столько магии, что датчики Министерства бы просто сломались, пытаясь определить, где именно там волшебство Луны — но это все равно было другое.       Датчики Министерства…       Ее словно окатило холодным душем. Вчера она об этом не думала, шок, страх и боль мешали широте мышления, но — когда (если) война закончится, Пожирателей Смерти должны судить, и Драко тоже, и если до сих пор его вина состояла лишь в том, что он принял Метку, то теперь в протокол обвинения добавлялось применение Непростительного. Неоднократное, при свидетелях.       Да, старшекурсников Хогвартса тоже заставляли это делать и вряд ли кому-то пришло бы в голову их судить. По закону, если человек был вынужден совершить преступление под угрозой смерти или серьезного вреда себе или близким — это оборона принуждения. Если принуждение психическое — человека не избивают и не пытают — ответственность наступает только в случае, если человек причинил больший вред, чем тот, который ему угрожал.       Драко — это другое. С одной стороны, его вынудили, но Метка — это отягчающие обстоятельства. Добавить сюда два покушения на убийство Дамблдора… или даже три… вследствие чего пострадали Рон и Кэти…       Возможно, Круциатус стал окончательной точкой невозврата.       Если все закончится и он окажется в Азкабане…       Вскочив, Луна заходила по комнате.       Что важно для суда? ДНК, отпечатки пальцев, баллистика… стоп. Она остановилась, развернувшись от окна к двери. Какая баллистика? Какая ДНК? В магических судах улики другие. Заклинания, которые творила палочка, через Приори Инкантатем, показания свидетелей через Омут Памяти… Все это есть. Круцио. Артур и Эли. Метка.       Нет, Метка исчезнет. Волдеморт умрет и вся его магия испарится, в том числе Черные Метки. Это полная аннигиляция. Но Круцио и память свидетелей — это не Волдеморт. Это принуждение Беллатрикс и выбор Драко, и в Омуте Памяти это будет видно.       Луна осела в кресло, устало прикрыв глаза. Великолепно, у нее только что был острый приступ высокофункциональной тревожности. За долю секунды разум перескочил от «как красиво за окном» до «его посадят в Азкабан на пожизненное». А дальше что? Панические атаки? Флешбеки с подвалом и волдемортовским новогодним шабашем? Кошмары и внезапные слезы?       С этим срочно нужно было что-то делать.       Для начала она сильно потерла ладони друг о друга, так, что ощутила тепло и легкое покалывание. Потом встала и переоделась — сняла вчерашнее платье и облачилась в новое, стараясь делать это медленно и осознанно: это ее тело, ее руки, ноги, талия, живот, грудь. Ткань была приятной на ощупь: фламандский шелковый бархат был прохладным, гладкий атлас внутри корсажа холодил кожу.       Встав у зеркала, Луна принялась заплетать чоти. Это нельзя было делать в спешке; Падма всегда говорила, что волосы — это продолжение нервной системы, и если внутри хаос, коса выйдет кривой. Луна разделила светлые пряди на пять равных частей: крайняя правая — под вторую, над третьей; крайняя левая — под четвертую, к центру… нужно было удерживать в руках пять независимых прядей и не дать им спутаться. Думать о чем-то другом в такие моменты не получалось даже у нее.       Закончив, Луна закрепила конец косы и посмотрела на свое отражение — лицо обрамляла туго заплетенная сложная корона из кос, подчеркивая высокие скулы и точеный подбородок, фигуру облегало темное, винное бархатное платье, в глазах вместо страха светилась прежняя уверенность. Она не перепуганная девчонка, она — гениальная ведьма из древнего рода Розье, она заложила смерть в самого Волдеморта, и то, что с ней происходит — закономерный откат. Цена величия, если выражаться на языке драмы.       Дальше — глюкоза. Луна уже позавтракала, но это не мешало десерту.       — Тис, — позвала она.       В воздухе раздался деликатный хлопок, и перед ней соткался Тис, преданно уставившись на нее большими глазами.       — Госпожа Луна звала Тиса? — проскрипел он, низко склоняя голову. — Тис счастлив служить.       — Мне нужно много сладкого, — Луна тепло улыбнулась ему, отчего старый эльф буквально просиял. — Принеси мне… что-нибудь особенное. На твой вкус.       Эльф исчез с воодушевленным хлопком, и уже через пару минут столик у кресла заполнился фарфоровыми блюдами: пудинг из бисквита и фиников, залитый тягучим карамельным соусом, теплые пышные сконы с изюмом, рассыпчатое песочное печенье, обсыпанное сахаром, хрустальная вазочка с засахаренными фиалками и лепестками роз в темном шоколаде, и ломтики хрустящей карамели с прослойкой из обжаренного миндаля. Завершал этот натюрморт крепкий кофе с сахаром и сливками.       — Ты знаешь, где Драко? — спросила Луна, взяв один скон.       Тис дернулся, будто от невидимого удара, и прижал уши, глядя на нее с ужасом.       — Хозяйка Беллатрикс… она велела молодому хозяину Драко аппарировать вместе с ней и господином Роули, и господином Макнейром… — пролепетал эльф.       Луна вздрогнула. Макнейр? Роули? С одной стороны — мелкие сошки, но наличие Беллатрикс уже повышало уровень до предела. Если Тиса так затрясло, значит, это точно не увеселительная прогулка.       — Куда они аппарировали? — спросила она.       Домовик задрожал еще сильнее.       — Молодой хозяин Драко запретил Тису говорить. Он сказал: «Если госпожа спросит — молчи. Молчи так, будто у тебя отрезали язык».       Если информация была настолько строго засекречена… это было что-то связанное с Гарри? Нет. Волдеморт не отправил бы на поимку Гарри Беллатрикс, Пожирателей среднего звена и совсем начинающего. И это не поимка кого-то другого, кто прячется в лесу — за это отвечают егеря. Арест? Лестрейндж, опять-таки, не доверяли аресты. Ей доверяли то, в чем она была непревзойденной — разрушения, пытки и убийства.       Значит… скорее всего, это был акт террора. Какое-то очередное нападение на магглов или магглорожденных, чтобы усилить атмосферу страха, и чтобы… ну конечно.       Луна устало прикрыла глаза. Это же было очевидно. Беллатрикс осталась довольна — или не очень — тем, как Драко применяет Круциатус, и захотела преподать ему очередной урок, на этот раз в полевых условиях. Он оставил для Луны платье, цветы и завтрак, взял с эльфов ментальную подписку о неразглашении и ушел добивать остатки своей души.       Ее снова охватил страх, и злость на Беллатрикс и всю ситуацию, и желание немедленно обнять Драко, и такая нежность, что не помещалась внутри, и Луна встряхнула головой, приказывая себе отложить все это на потом. Просто сдерживать и гасить — не выход; она разрешила себе подумать об этом завтра. Так говорила Скарлетт О’Хара, и Скарлетт, конечно, не знала, что это когнитивное рефреймирование с элементами контролируемого вытеснения, но ей это помогало, и Луне должно было помочь.       — Хорошо, Тис, — сказала она как можно более спокойным голосом. — Если нельзя говорить, не говори. Слушай меня. Зажги здесь ароматические свечи с маслом лаванды и римской ромашки, с нотами бергамота и сандала, и с каплей шалфея. Потом принеси мне бумагу для акварели с фактурой торшон, японскую акварель, кисти, белила и чашу с чистой водой.       Арт-терапия помогала переключить фокус внимания с внутреннего диалога на внешнюю творческую задачу, выплеснуть невербализуемое, восстановить чувство контроля в ситуации тотальной беспомощности, помогала заземлиться через тело и дать выход эмоциям в безопасной форме. Свечи с маслами — это ароматерапия; лаванда снижала кортизол, расслабляла мышцы и успокаивала нервную систему, при этом не вызывая сонливости, римская ромашка действовала как естественный транквилизатор, снижая раздражительность и напряжение, бергамот работал с настроением — цитрусовая нота с горьковатым оттенком поднимала тонус, сандал создавал ощущение устойчивости и заземлял, а шалфей в микродозе действовал как проводник, усиливая действие других масел, помогая разогнать ментальный туман и прояснить сознание.       — Еще принеси горсть необработанных минералов — кварц, шерл или просто речную гальку для альпийских горок, и кусок натуральной замши или небеленого льна, — продолжила Луна. — Пожалуйста. И посиди со мной снова, хорошо?       Тис закивал и исчез. Луна отправила в рот кусочек пудинга, медленно пережевывая, чтобы ощутить вкус и текстуру.       Возможно, это было эгоистично — окружать себя покоем и роскошью в такое время, но если она этого не сделает — рискует перестать быть собой. Если она превратится в вечно встревоженную, нервную и дерганую истеричку, от этого никому не станет лучше, и если она позволит себе поддаться тревожности или депрессии — это будет значить, что Пожиратели Смерти победили.       Ей не должно быть стыдно. Пусть будет стыдно тем, кто вынуждает ее рисовать не из чистого вдохновения, а чтобы выплеснуть на бумагу рвущий изнутри ужас.

***

      Драко стоял перед закрытой дверью в комнату Луны и чувствовал внутри лишь выжженную пустошь, где гулял ледяной сквозняк.       Это просто работа.       Эта мысль крутилась в голове, как заезженная пластинка, пытаясь заглушить все остальное: это просто работа, он — инструмент, палочка — кусок дерева и сердечная жила, а магглы — набор биологических процессов, которые он сегодня остановил.       Это было до ужаса легко. В подвале, применяя пыточное, он боролся с собой — а сегодня он не боролся. Он просто направил палочку и сделал то, что потребовала Беллатрикс, как будто кто-то нажал в нем невидимый переключатель, отключив совесть, жалость, страх и даже вкус собственной жизни.       Он не чувствовал ничего. Почему он ничего не чувствовал?       Этот вопрос был единственным, что остро кололо изнутри. Драко ожидал, что у него будут дрожать руки, что его стошнит, что мир перевернется — но мир оставался прежним. Снег под ногами все так же хрустел, воздух был таким же морозным, а Беллатрикс все так же громко и нелепо смеялась, обсуждая какой-то пустяк с Макнейром. Он был частью этого мира, он был своим в этой стае шакалов — и это осознание было самой тяжелой ношей.       Мысль о Луне была единственным, что не вызывало отвращения.       Драко не чувствовал себя достойным войти к ней, особенно после того, как его заклинание оборвало чью-то жизнь — войдя, он принесет все это с собой. Всю эту грязь, всю эту мертвую тишину… Он посмотрел на свои руки; ладони были чистыми, магия не оставляла следов крови, если не проливать ее физически, но эта непролитая кровь все равно въелась под кожу и пропитала ткань мантии, неважно, что ее не было видно.       Когда он пытал Круциатусом однокурсников Луны, это было — с огромной натяжкой — ради того, чтобы защитить ее. Сейчас не было даже такого призрачного оправдания. Он убил, потому что был слаб, потому что боялся, потому что у него не хватило духа сдохнуть вместе со своей совестью, и теперь это было фактом реальности. Он стал тем самым чудовищем, тем самым драконом, который защитит ее своей тьмой, но если она увидит, что в нем больше ничего не осталось, кроме этой тьмы… что тогда?       Но она ждала его, а он должен был убедиться, что ее не тронули.       Драко поправил воротник, закрыл глаза на секунду, чтобы стереть из памяти образ того, что оставил в том доме, толкнул дверь — и замер на пороге, словно врезавшись в невидимую стену.       Там, снаружи, остался запах гари, сырой земли и липкой тошнотворной смерти, а здесь — шалфей, сандал, лаванда… Этот запах казался чем-то из другого измерения, из жизни, которая не имела к нему никакого отношения.       Луна сидела у окна, в том самом платье, которое он выбрал для нее утром, с этим почти монашеским воротником, закрывающим шею. Волосы, заплетенные в сложную корону, делали ее лицо похожим на лик святой, и она рисовала, полностью погруженная в процесс. Рядом на низком пуфе свернулся Тис.       Драко застыл в дверях, не делая попытки подойти. Его одежда была пропитана холодом подземелий и сыростью январского дня, а здесь все казалось таким чистым, что он ощущал себя инородным телом в этой идеальной тишине.       Услышав его или заметив движение боковым зрением, Луна подняла глаза. Тис тут же исчез, не дожидаясь приказа.       — Драко?       Его имя, произнесенное ее голосом, прозвучало почти как оскорбление. Драко стоял, сжимая в карманах кулаки и чувствуя, как внутри продолжает тикать холодный безупречный механизм, запущенный Беллатрикс. «Сделай это. Не думай. Вернись». Он вернулся.       В глазах Луны не было ничего, кроме спокойного рассеянного любопытства. Она ничего не знала, для нее он был просто мужчиной, который ушел утром с Пожирателями и пришел только под вечер, выглядя так, будто его пропустили через мясорубку. Если бы она знала, она бы не смотрела так — с таким доверием.       Драко сделал шаг вперед, хотя не хотел подходить к ней близко, потому что фонил этим запахом гари и излучал беду. Рассказать ей об этом он тоже не мог — если расскажет, разрушит то единственное, что не давало ему спрыгнуть с башни. Он просто должен был делать вид, что он все еще тот, чьи волосы она вчера гладила… но как? Как стереть с лица маску инструмента? Лицо застыло в гримасе ледяного спокойствия, которую он натренировал за последние часы, чтобы Беллатрикс не увидела в нем слабости, и ему нужно было сейчас же, немедленно, сорвать эту маску, но он был парализован страхом, что под ней ничего не осталось.       — Драко, — повторила Луна с тревогой и отложила альбом. Тихий стук бумаги о дерево отозвался у него в висках ударом грома.       Он с ужасом осознал, что она сейчас подойдет и коснется его.       «Господи, только не трогай меня сейчас, я же… я же только что…»       Драко резко остановился, выставив перед собой руку, словно защищаясь от ее приближения, и хотел сказать: «Не подходи», но из горла вырвался только хриплый стон.       Луна замерла, не двигаясь.       Вчера он выглядел ужасно, но сегодня — хуже. Бледный настолько, будто из него выкачали все, даже кровь, и осталась только оболочка. Губы почти белые, скулы заострились, под глазами залегла синева, губы сжаты в тонкую нить… он смотрел на нее и не видел. Или видел не ее. И этот хрип почти нечеловеческий…       Что же с ним там делали? И что делать ей?       — Драко, — Луна чуть склонила голову набок. — Пожалуйста.       Не просьба, не жалоба, попытка дотянуться до него там, где он спрятался, а он даже ответить не мог, только одними глазами: «я не могу, ты даже не представляешь, что на мне сейчас».       Она не знала, что он только что совершил то, что навсегда вычеркнуло его из числа обычных людей, что он отравлен самой структурой реальности, которую сам сегодня переписал одним заклинанием, что он сейчас — живое доказательство того, что ни один свет не бывает вечным.       — Не надо, — голос почти сорвался на шепот. — Луна, стой.       Драко смотрел на нее и чувствовал себя так, будто между ними пролегла бездна, которую он только что выкопал собственными руками. Она же ждала, что он ответит на ее заботу, хотела, чтобы он стал ее драконом — но как дракон может подойти к цветку, когда на его когтях еще теплая кровь тех, кто не сделал ничего плохого?       Ему до сих пор казалось, что Беллатрикс смотрит, что ее безумный взгляд сверлит его в затылок даже за закрытыми дверями, и что каждый его шаг к Луне, каждое ее слово — это игра на выживание. И в то же время… под этим взглядом Луны Беллатрикс казалась далеким и почти нереальным кошмаром. Реальным было только то, что он — убийца, что он стоял в дверях своего единственного убежища и боялся его осквернить.       Лучше было развернуться и уйти, чтобы она осталась в неведении и продолжала верить в него прежнего, но ноги не слушались. Он был прикован к этой точке — к этому порогу между жизнью, которой не заслуживал, и адом, который носил в себе.       — Ты не должна, — пробормотал он, глядя ей прямо в глаза. — Ты не должна видеть меня таким. Пожалуйста… дай мне просто постоять здесь. Дай мне хотя бы пять минут… чтобы просто побыть там, где есть ты.       Да что же с ним сделали?       Луна прокрутила в мыслях несколько версий: пытки, убийство, арест, или что угодно из этого с тем, кто был ей дорог. Но если бы его заставили пытать кого-то, кто был важен Луне — например, ее отца — Драко бы вряд ли явился ей на глаза. Точно не в тот же день, а если бы и явился, то не стоял бы таким… как пустая статуя. Если это были пытки — зачем ради пыток куда-то аппарировать? И Макнейр с Роули… этим чаще поручались казни.       Если его заставили убивать…       Луну охватил холод. Она не знала, что делать. Она о таком даже не читала. В ее книгах, откуда она почерпнула знания о психологии, не было ни слова о том, как сохранить рассудок семнадцатилетнему парню, пока он находится внутри активной зоны геноцида и обязан продолжать поднимать палочку и выпускать заклинания.       Ладно, сказала она себе. Это случилось. Вчера было легче, но в то же время вчера было хуже, потому что вчера ее трясло, она пыталась справиться хотя бы со своей болью и на чужую у нее не хватало ресурсов до тех пор, пока она не разозлилась. Сегодня она спокойна, она может думать и анализировать, не перескакивая мыслями на кошмары.       Допустим, что нужно делать, она не знала. Тогда следовало пойти от обратного: что можно сделать, но чего делать нельзя?       Дать ему выговориться — нет. Он не хочет выговариваться. Если она скажет что-то вроде «Ты можешь рассказать мне все, что нужно» — что он ответит? Опишет ей, как убивал людей?       Попросить назвать вслух пять предметов синего цвета в комнате, расслышать три разных звука или посчитать от ста назад по семеркам — нет. Это будет как издевательство.       Применить рефрейминг: разделить реальные факты и пугающие домыслы, задавая наводящие вопросы — это помогает снизить градус катастрофизации. Нет. У него нет катастрофизации. Его катастрофа уже случилась.       Дать ему воды? Как вариант, но попозже.       Точно нельзя успокаивать (нет никакого смысла), утешать (невозможно и унизительно), или убеждать, что она все равно его любит (прозвучит глупо и он сочтет это тем же утешением). Говорить, что это ерунда, тоже нельзя — это не ерунда. Значит…       Луна села обратно на место и взяла в руки кисть, плавно ведя линию по бумаге, как будто ничего не произошло.       — Я рисовала муми-троллей, — сказала она. — Кажется, получилось неплохо, хотя мне не совсем понравилось, как вышла шляпа у Снусмумрика.       На это он мог обидеться — какие, к черту, муми-тролли, если у него все внутри сломано — но вместо этого Драко опустился на пол прямо там, где стоял, у порога, и прислонился затылком к двери, пряча руки в карманы брюк.       — Снусмумрик, — отозвался он болезненным эхом. — Тот, который уходит, когда наступает зима?       Он не хотел говорить о книгах, он хотел, чтобы она замолчала, но в то же время ее спокойный тихий голос был как лекарство. Она не спрашивала, где он был, не требовала объяснений, просто вспомнила этот странный уютный мирок со шляпами и бродягами, в котором не было ни подвалов, ни Беллы, ни того, что Драко оставил на заснеженном севере.       — Он всегда возвращается, — сказала Луна. — Я нарисовала его шляпу еловым цветом. В японской акварели много оттенков зеленого, а еще краски непрозрачные и насыщенные, особенно если их наносить плотным слоем. Когда я училась на третьем курсе, Чоу подарила мне набор такой акварели и с тех пор я не выбираю другую.       Еловый цвет. Третий курс. Чоу.       В его сознании эти образы сталкивались с другими: серый снег, вспышка зеленого света, глухой звук падения тела, которое до этого момента было живым.       — Почему ты не спрашиваешь? — вопрос вырвался помимо его воли. Драко не хотел говорить это, он хотел просто раствориться в ее голосе, но внутри была острая потребность убедиться, что она понимает, что она знает, куда он уходил, даже если не хочет называть это по имени. — Почему ты просто рассказываешь мне про Снусмумрика, когда я… когда я, возможно, только что перестал быть человеком?       Луна чуть крепче сжала кисть. Вот оно. Теория подтвердилась. Это не связано с ней лично, но это было убийство.       — Потому что ты не перестал, — сказала она, подняв глаза. — Хотя сейчас ты уверен, что так и есть. Я не знаю, что ты чувствуешь, я не была на твоем месте, но есть разница в том, кого заставили стать чудовищем и кто стал чудовищем по своей воле.       Она…       Она должна была осуждать, должна была испытывать отвращение или окончательно разбиться, увидев, во что он превратился, а она просто… приняла?       Драко резко опустил голову, пряча лицо в ладонях. Плечи тяжело дрогнули. Он не плакал — это было невозможно, слезы давно высохли в том доме на севере — но внутри что-то надрывно взвыло, как если бы у него вырывали позвоночник.       — Ты не понимаешь, — прошелестел он в свои пальцы. — Ты говоришь так, будто это… будто это можно исправить. Но это не исправляется. Это остается. Теперь это — часть моей крови.       Луне захотелось вскочить на ноги, закричать, или обнять его, или просто швырнуть кисть на пол, или выругаться — она редко ругалась, но знала множество ругательств даже на санскрите — но осталась на месте, ругаясь мысленно.       Драко наконец поднял на нее глаза и ей снова стало жутко от того, какая в них была бездонная усталость — будто за день он стал старше на годы. Его взгляд метался по ее лицу, ища хоть намек на ложь или на то, что она вот-вот отшатнется — но она продолжала рисовать. Ее пальцы в краске елового цвета двигались так же уверенно, как и до его прихода.       Выпрямившись, Драко прислонился плечом к косяку. Дрожь в руках понемногу утихала, переходя в тупую ноющую боль.       — Я не просто исполнял приказ, — сказал он каким-то мертвым голосом. — Я делал это сознательно. Я мог бы… я мог бы попытаться отказаться, мог бы рискнуть, но я не стал. Я выбрал убить их, чтобы сегодня вечером прийти сюда.       «Убить». Слово наконец было сказано. Луна вцепилась в кисть так, что ногти вонзились в ладони, чтобы не вздрогнуть.       — Если я чудовище по принуждению, то почему мне кажется, что я стал им по своей воле? — Драко горько усмехнулся, глядя на свои руки. — Я ведь даже не чувствовал ничего, когда… когда поднял палочку. Вообще ничего. Только страх, что если буду медлить, Беллатрикс заставит меня смотреть, как они умирают дольше. И этот страх… это единственное, что было человеческим во мне сегодня.       Вообще ничего. Луна закусила щеку, ведя по бумаге очередную линию и уже не думая, что рисует. Ничего — это не безразличие. Это он думает, что безразличие, но на самом деле это диссоциация — психика отключила эмоции, чтобы выжить, потому что все остальные чувства — жалость, отвращение, ужас перед самим собой — были такими огромными, что мозг решил: или он их выключит, или умрет.       — Ты говорила, что я тебе нужен, — добавил он почти беззвучно. — Но ты понимаешь, что ты оставляешь рядом с собой? Того, кто теперь знает, насколько это просто — лишить человека жизни. Как ты можешь… как ты можешь спокойно рисовать, зная, что я принес смерть на своих руках в эту комнату?       — Я не спокойна, — Луна подняла на него глаза. — Я интеллектуализирую. За один месяц я создала три ментальных заклинания, которых до меня не существовало в природе. Тебя заставили поить меня сывороткой правды, после чего я оказалась здесь — то ли спасенная тобой, то ли окончательно похищенная. Я создала заклинание, которое прикончит Волдеморта еще до начала лета, но пока он жив, и мой отец каждый день рискует жизнью, одни мои друзья прямо сейчас, возможно, умирают, других вчера пытали, а твою психику методично ломают об колено каждый раз, когда ты выходишь за порог этой комнаты. Если я не буду спокойна, я взорвусь или сойду с ума, а утратить мой разум — это катастрофа планетарного масштаба.       Драко замер, забыв о своей боли, о грязи и крови на руках. Он считал себя ее единственным защитником, верил, что сам несет это бремя, но ей было больно, и не просто от того, что происходит — ей было больно за него, потому что она была вынуждена наблюдать за тем, как его расчленяют на части.       Медленно он поднялся с пола. Ноги слушались плохо, но он сделал шаг — один, второй, — и опустился на колени перед ней, но не припал к ее рукам, как вчера, а подался вперед, заглядывая ей в лицо.       — Ты… — Драко протянул руку, но замер в сантиметре от ее щеки, будто боясь, что может ее обжечь. — Ты носишь все это в себе? Одна?       Луна закусила губу. Это могло прозвучать, как обвинение, а она не хотела его обвинять, ни в коем случае, просто он сказал, что она спокойна, а это было не так и подействовало, как триггер, и она выложила все по полочкам, и забирать это назад было поздно — да и нужно ли?       — Я думал, что я единственный, кто здесь сходит с ума, — Драко с горечью качнул головой. — Я думал, что моя роль — принимать удары, чтобы ты могла оставаться собой… Но я не видел, что причиняю тебе боль.       Не видел? Луна возмутилась — неужели это не очевидно? — но тут же вспомнила, что сама не верила, что какие-то ее действия могут его ранить, так почему он не мог так же не верить? Если она думала, что ему все равно, что она пострадает, то почему он так не мог?       Наконец Драко дотронулся до ее щеки — осторожно, тыльной стороной пальцев, словно боялся, что она может рассыпаться от этого прикосновения.       — Если я буду знать, что ты… — он сглотнул. — Если я буду знать, что ты страдаешь за меня, я не выдержу. Я убью их всех прямо сейчас. Я сожгу этот чертов менор до основания вместе с Лордом, Беллой, всеми нами, лишь бы ты перестала это чувствовать.       Луну кольнуло стыдом: после всего, что с ним сделали, он начал утешать ее… но тут же она себя одернула. Пусть лучше так. Когда он винит себя за то, что убил людей — это неисправимая вина. Это никак не загладить. Это останется навсегда, это неизлечимо — но когда он винит себя за то, что Луне плохо из-за него, это уже то, что он может исправить, причем только он сам. Он не воскресит мертвых и не заберет чужую боль от Круцио, но он способен помочь ей.       В его секунду назад почти мертвых глазах вспыхнул дикий неконтролируемый свет.       — Не надо быть такой сильной ради меня, — прошептал Драко, прижимаясь лбом к ее руке. — Пожалуйста. Я не заслуживаю того, чтобы ты волновалась за меня. Но если ты… если это тебя держит… тогда я стану настолько сильным, что ни одна тень больше не сможет даже приблизиться к твоему покою. Я буду твоим драконом. Но я умоляю… не сгори из-за меня. Я этого не переживу.       Это было невозможно. Он уже привык считать, что его действия в подвале и сегодня на севере — это его личный ад, его персональный крест, который он несет в одиночестве, а она… сопереживала тому, как он разрушается. Всю дорогу из того проклятого дома он мучил себя мыслью, что оскверняет ее своим присутствием, представлял, как она будет смотреть на него с презрением, как он станет для нее чужим, как она отвернется…       Но ей не было страшно от того, что он монстр. Ей было страшно за то, что этот монстр — он.       — Я не сильная ради тебя, — Луна горько усмехнулась. — Я вообще не сильная. Я умная. Я ученый. Я смотрю на реальность, вижу ее структуру — и подстраиваюсь или перестраиваю под себя. Эти краски, эти ароматы… это тоже попытка удержаться. Арт-терапия, ароматерапия… Я целый день рассказывала Тису про годичные кольца баобабов и про то, что на Имболк принято печь крестообразное печенье, символизирующее солнце, и поэтому сейчас я не бросилась тебе на шею с рыданиями, а сижу тут и рисую кривые шляпы. И я не сгорю, — она отвела прядь волос с его лба. — Ты же этого не допустишь?       — Я не допущу, — Драко подался вперед, крепче прижимаясь лбом к ее руке. — Я думал, я должен защищать тебя от себя, я думал, ты будешь ненавидеть меня, и в этом был бы хоть какой-то смысл. Ты должна была меня ненавидеть. Это было бы проще. Это было бы… справедливо. Но ты…       Глаза у него горели такой бешеной решимостью, что Луна подумала, что сейчас может попросить у него что угодно — и он сделает, потому что он сейчас на коленях перед ней не только телом, но и душой, и если она скажет «убей» — он убьет, если скажет «умри» — умрет, если скажет «живи» — будет жить, даже если для этого придется каждый день перешагивать через себя. Потому что он ее до последнего осколка, и эти осколки складывает в ее ладони, даже зная, что они режут.       Это была страшная власть: он и так уже отдал ей все, даже то, что не имел права отдавать, даже то, что не принадлежало ему — последние крохи человеческого в себе. Он прижимался лбом к ее руке, как к алтарю, и не просил прощения — прощения он не заслужил — он просил разрешения стать тем драконом, который защитит ее от теней, даже если сам будет одной из них.       — Теперь у меня нет права ломаться. Ты права — я не перестану быть человеком, пока ты смотришь на меня так. Ты не даешь мне сойти с ума, — Драко прижался губами к ее ладони, на секунду закрыв глаза, и попросил почти умоляюще, — Рассказывай про шляпу. Пожалуйста. Расскажи мне про Снусмумрика. Мне нужно слышать что-то, что не касается того, что я сделал сегодня.       Луна хотела сказать, чтобы он встал, сел рядом и обнял ее — ей ужасно хотелось, чтобы он ее обнял, но… если так будет, потом у него появится новый повод себя грызть. Если ему будет хорошо — то есть, комфортно, уютно, хоть сколько-нибудь удобно, то он будет потом крутить в голове и то, что после содеянного согревался в чужих объятиях. Это бы сделало только хуже, так что она ничего не сказала об этом и не попросила его встать — лишь снова мимолетно погладила по волосам и начала рассказывать о Муми-доле.