Связанные

      Свинцовое небо низко нависало над гранитными стенами крепости. Солнце только-только перевалило через восточный гребень, и цитадель все еще тонула в синеватой тени. Конусообразная вершина четырехугольной башни возвышалась над всем комплексом; на крыше виднелась странная деревянная надстройка, темнеющая на фоне снега — неизвестное сооружение, похожее на наблюдательный пункт или причудливую мансарду, откуда, должно быть, открывался вид до самого горизонта.       Ниже, по обе стороны обнесенного стеной двора, тянулись тюремные корпуса с черными решетками, особенно мрачными на фоне ослепительного снега. На склоне позади замка, где скала круто уходила вверх, были вырублены ступени — они то появлялись из-под наносов, то снова пропадали, создавая иллюзию лестницы в небо.       Нурменгард был погружен в тишину — лишь где-то на восточном склоне за рвом послышался одинокий крик вороны.       Луна чуть ниже опустила капюшон, пряча лицо от ветра. Длинный плащ графитового цвета сливался с тенями, согревая благодаря подкладке из лисьего меха, шерстяной костюм под плащом тоже был теплым, как и высокие сапоги на шнуровке из кожи дракона. На кожаных перчатках поблескивали вышитые руны для защиты от обморожения.       Прогулка в Альпы после вынужденного долгого пребывания в четырех стенах (за исключением моментов, когда она выходила в зимний сад) была бы истинным подарком, если бы не место назначения.       Драко рядом с ней казался тенью. Длинный, строгий черный сюртук придавал ему вид кого-то гораздо старше его семнадцати лет. Дорожная мантия с высоким воротником, отделанная темным мехом, выглядела не теплой, а просто тяжелой. Из-за пронизывающего горного ветра несколько платиновых прядей прилипли ко лбу, кожа в холодном утреннем свете была на вид почти стеклянной, скулы стали острее, на нижней губе краснела трещинка — он постоянно закусывал губы до крови. В глазах застыла та же жуткая пустота, ничего живого, кроме напряженной бдительности.       — Посмотри на это, — проговорил Волдеморт, обращаясь только к Луне. — Великий Геллерт Гриндевальд. Человек, который мечтал изменить мир одним лишь словом, теперь влачит существование в клетке, построенной его же собственной гордыней.       В отличие от них с Драко, Темный Лорд остался в своей обычной черной мантии — то ли не чувствовал холода совсем, то ли не обращал внимания на такие приземленные мелочи. Луна была склонна к первому — температура змей соответствовала температуре окружающей среды, так что Лорд скорее стал бы вялым или начал впадать в анабиоз, так как при падении температуры ниже 18–20°C змеи впадали в оцепенение, а при показателях около 10°C теряли способность нормально двигаться и охотиться.       Впрочем, отдельные виды подвязочных змей были способны выживать при кратковременном падении температуры до -2,5°C, а обыкновенная гадюка переносила морозы и до -4°C, но здесь было примерно -5, а по ощущениям — все -14, и если Волдеморт был обыкновенной гадюкой, то должен был уже начать как минимум искать укрытие.       — Он полагал, что для достижения величия нужны соратники, толпы и идеологии, способные увлечь за собой стада. Он верил, что магия — это инструмент переустройства общества. Какая вульгарная ошибка. — Лорд повернул голову, и его змеиные глаза на секунду остановились на Луне, затем соскользнув на Драко. — Гриндевальд искал Дары, чтобы стать Повелителем Смерти, но он так и не понял главного. Этот урок я выучил еще в детстве: любой, кто ставит что-либо выше собственного абсолютного могущества, обречен сгнить в забвении.       Луна заметила, что Драко перевел взгляд с заснеженной вершины башни на деревянную надстройку, а затем — вниз, на черные решетки, и в его глазах промелькнула быстрая злая искра.       Сделав шаг к воротам, Волдеморт остановился, и приказал, не оборачиваясь:       — Малфой. Открой. Мне наскучило ждать, пока эта каменная груда признает своего нового хозяина.       На створках из черного камня вилась сеть древних рун. Подойдя и стянув с руки перчатку, Драко прижал ладонь к знаку Тейваз, и магия крови Малфоев, Блэков и Розье, сплетаясь в горький коктейль наследия, начала вытягиваться из него, как тонкая нить серебра.       Вытащив из рукава палочку, он провел по ладони заостренным концом. Алая капля упала на камень, зашипела, впитываясь в пористую поверхность, и тотчас же руны на створках вспыхнули тусклым янтарным светом. Драко вздрогнул — холодная энергия Нурменгарда хлынула в него ответным ударом древней защиты, его тряхнуло, как от мощного электрического разряда, и он сдавленно охнул, упираясь лбом в камень.       Казалось, застонали даже стены, и этот стон прошел сквозь подошвы его сапог, отдаваясь в костях. Тяжелые плиты начали с неохотным скрежетом медленно расходиться в стороны, открывая проход в темноту.       Драко отпрянул, прижимая окровавленную ладонь к груди, и тяжело оперся на вторую руку — чувство было такое, будто из него вытянули часть жизни, словно он был абсолютно пустым, как использованный и выброшенный на снег пергамент. В глазах плыло. Он обернулся, чтобы найти взглядом Луну — она стояла неподвижно, и ее бледное лицо в обрамлении белоснежного меха словно источало единственный свет в этом бесконечном сером мире.       Он открыл это. Он впустил смерть в дом к последнему великому.       — Идем, — голос Лорда прозвучал совсем рядом, и Драко, шатаясь, сделал шаг в сторону, освобождая проход.       Коридоры Нурменгарда были лишены света, кроме фосфоресцирующего свечения, которое источали стены, пропитанные десятилетиями темной магии.       — Геллерт всегда был склонен к драматизму, — голос Лорда отражался от сводов. Он слегка повернул голову к Луне, и на его лице мелькнула тень подобия улыбки. — Ты замечала, как часто люди с высоким интеллектом попадают в ловушку собственных концепций?       Драко шел позади них почти на ощупь. О его существовании Волдеморт уже забыл, говоря с Луной таким тоном, словно они прогуливались по коридорам Министерства.       — Или в ловушку собственных привязанностей, — ответила Луна. — Гриндевальд держал в страхе всю Европу, но не смог победить в дуэли человека, которого, по слухам, любил. Вам не кажется, что это иронично?       Лорд дернул уголком губ, выражая предельное презрение.       — Ты считаешь, что любовь — это сила?       Драко напрягся еще больше, если это было возможно. Зачем, ну зачем она его дразнит? Это Волдеморт! С ним нельзя говорить о чувствах! Он не понимает никаких чувств, кроме голода!       — Я ученый, — спокойно ответила Луна. — Я не считаю любовь ни силой, ни слабостью. Это иные категории. Любовь — это устойчивый нейробиологический паттерн, направленный на обеспечение выживания вида. Каскад дофаминовых, окситоциновых и вазопрессиновых реакций, который временно отключает у особи критическое мышление. Ничего более.       Темный Лорд вкрадчиво рассмеялся.       — Как холодно, как… стерильно. Почти достойно того, чтобы быть правдой. Но если ты так ясно видишь структуру этой реакции, почему до сих пор не вытравила ее из себя? Ведь ты здесь, с ним, — Волдеморт бросил короткий пренебрежительный взгляд на Драко. — Ты тратишь свой ученый разум, чтобы оправдать присутствие рядом с этим сломанным инструментом. Это тоже выживание вида? Или ты просто слишком боишься признать, что биология оказалась сильнее твоего интеллекта?       Сломанный инструмент. Луну кольнуло вспышкой злости — как он имеет право так говорить? И Драко… он же, наверное, даже не обидится. После всего недавно пережитого, он, возможно, сам о себе думает так же, и, что бы она ни ответила, воспримет это как должное. Хотя он понимает, что Луна не самоубийца и не может ответить что-то, что не понравится Лорду. Он должен знать, что она так не считает. И все равно…       — Мне шестнадцать, — сказала Луна тем же ровным голосом. — Мой неокортекс еще формируется, и пытаться полностью изолировать себя от гормональных каскадов в этом возрасте — значит пойти против базовой архитектоники мозга. Любой изолированный разум, лишенный внешних заземляющих факторов, обречен на системный сбой. Мой мозг использует привязанность к нему как амортизатор, чтобы удерживать психику в границах нормы и не позволить когнитивным функциям разрушиться под давлением внешней среды. Если я полностью вытравлю из себя эту биологию, мой интеллект лишится точки опоры и выгорит за недели, а мой разум слишком ценный ресурс, чтобы утилизировать его ради следования абстрактной концепции абсолютной пустоты.       Волдеморт остановился.       — То есть, ты используешь этот… артефакт из плоти и крови, — он небрежно указал на Драко пальцем, словно на предмет мебели, — как костыль для своего рассудка?       Ситуация начала накаляться. Темный Лорд подошел ближе к Луне, и Драко инстинктивно подался вперед, сжимая в кармане палочку, хотя понимал, что против Волдеморта это лишь жест отчаяния.       — Если ты настолько расчетлива, что выстроила всю свою привязанность вокруг выживания собственного разума, — Лорд намеренно сделал паузу, — тогда ответь мне, девочка: что произойдет, если я прямо сейчас избавлюсь от твоего заземляющего фактора? Твой мозг сможет выдержать удар?       Плохо. Это очень плохо. Луна лишь благодаря огромному усилию воли не изменилась в лице, быстро просчитывая лучшие варианты ответа.       — Вероятность крайне низка, — проговорила она. — Сохранять равнодушие к таким вещам способен лишь тот, кто стоит над людьми. Я всего лишь человек. Если мой разум полезен вам, мой Лорд, прошу вас, не подвергайте его таким испытаниям. В противном случае я не смогу функционировать по прежнему, а мне казалось, вам полезны мои изыскания.       Волдеморт медленно наклонил голову, изучая Луну, словно редкий и опасный механизм, который наконец начал работать по предсказуемому алгоритму. Спустя три секунды в змеиных глазах вспыхнуло что-то похожее на удовлетворение.       — Гриндевальд искал союзников, надеясь на их лояльность, которая всегда предательски ненадежна, — с долей одобрения произнес он. — Ты же признаешь, что твоя привязанность — это лишь условие эксплуатации твоего интеллекта.       Луна приподняла подбородок, не отводя взгляд.       Резко развернувшись, Темный Лорд зашагал вглубь коридора, даже не обернувшись, чтобы проверить, следуют ли они за ним.       — Пусть будет так, — бросил он через плечо. — Пока твой разум приносит мне плоды, твой амортизатор будет в безопасности. Но помни: если я когда-нибудь замечу, что твоя нейрохимия мешает выполнению поставленных задач, то устраню причину этого сбоя без тени сомнения.       Он умрет до лета, в который раз повторила себе Луна, и, не глядя на Драко, зашагала вперед.       Наконец они остановились перед дверью, переплетенной черными прутьями неестественно закрученного металла, напоминающего застывшие в агонии корни.       — Малфой, — произнес Волдеморт. — Здесь защита требует подтверждения права крови на суждение. Тот, кто внутри, все еще считает себя королем, даже в грязи. Покажи ему, что короли здесь больше не коронуются.       Луна с интересом посмотрела на замок, который представлял собой сложную конструкцию из вращающихся колец с гравировкой, напоминающей астрологические карты.       — Открывай, — приказал Лорд. — И постарайся не пролить на пол лишнего.       Драко приложил ладонь к металлическому переплетению и с болезненной решимостью надавил на выступающий шип, впиваясь в ту же рану, которую нанес на входе.       — Пусть он видит, чья кровь открывает его клетку, — прошептал он скорее для себя, чем для Лорда, и с силой провернул механизм.       Металл ответил скрежетом, от которого заложило уши. Засов сдвинулся, и дверь приоткрылась, выпуская наружу облако ледяного воздуха, пахнущего старой бумагой и чем-то неуловимо горьким. Глаза Драко затмила красная пелена. Отшатнувшись, он прижался плечом к стене, становясь невидимкой в тени и ожидая, что будет дальше.       В центре камеры на единственном каменном выступе, служившем подобием койки, сидел человек.       Геллерт Гриндевальд выглядел так, словно время решило не убивать его, а растянуть мучение до бесконечности. Поседевшие и спутанные длинные волосы обрамляли лицо, изрезанное глубокими морщинами, острые как ножи скулы, казались обтянутыми восковой кожей, но глаза не были мутными от старости, светясь тем же ясным пронзительно-голубым светом, который когда-то заставлял тысячи магов идти за ним в огонь. На нем были лохмотья, когда-то бывшие дорогим сюртуком, но даже в этой нищете он сидел с прямой спиной, и, подняв голову, посмотрел на Волдеморта так, будто десятилетиями ждал именно этого гостя.       — Том, — произнес он. — Ты пришел за советом к призраку? Или просто хочешь убедиться, что твой предшественник все еще здесь?       Волдеморт остановился в центре камеры, глядя на старика с любопытством и глубоким отвращением.       — Я пришел за тем, что ты так и не смог удержать. Ты когда-то мечтал о мире, где магия правит открыто. Ты собрал все Дары, ты стоял у порога абсолютной власти, — процедил он. — И посмотри на себя.       Луна замерла, рассматривая Гриндевальда. О нем она только слышала; если Волдеморт был угрозой еще во время молодости ее родителей, то Гриндевальд был повержен задолго до рождения ее отца. Возможно, о тех временах могли рассказать ее деды и прадеды, но они умерли до ее рождения, и первый Темнейший волшебник оставался для нее лишь на страницах учебников, но эти страницы были написаны кровью всей Европы.       В отличие от Волдеморта, который годами вел партизанскую гражданскую войну внутри одной лишь Великобритании, Гриндевальд действовал глобально — подмял под себя Францию, Германию, Австрию, дотянулся до Восточной Европы и чуть не развязал тотальную войну между магическим и магловским мирами. Его восхождение унесло тысячи жизней по всему континенту, он был гениальным оратором и демагогом, он вдохновлял лучших, умнейших и благороднейших волшебников эпохи добровольно вставать под свои знамена, упаковывая тиранию, сегрегацию и концлагеря в красивую философскую обертку высшей справедливости, он методично и хладнокровно выжигал целые министерства и магические анклавы, и был чем-то вроде неостановимого стихийного бедствием, сродни леднику или чуме.       И теперь он сидел здесь. Всего лишь высохший старик в обветшалой каменной башне — в той башне, где когда-то содержались его враги.       — Ты говоришь как торговец, который пересчитывает медяки, — коротко усмехнулся Гриндевальд. — Дары не принадлежат тем, кто пытается их удержать.       Луна замерла, впившись ногтями в ладони, чтобы не хихикнуть — назвать Волдеморта торговцем в лицо было дерзостью высшего уровня. Вся эта встреча сама по себе была высшим уровнем, великим историческим событием — это было почти как если бы Юлий Цезарь в свои последние дни делил карту мира с Чингисханом, или как если бы Александр Македонский, дошедший до края Ойкумены, явился на порог к безумному царю Ксерксу, чтобы забрать его корону, пока персидская империя медленно тонет в песке времени.       Гриндевальд перевел взгляд с Волдеморта на Драко, а затем — на Луну, и сузил глаза, изучая ее с неожиданным интересом.       — Ты пришел не за советом, — он качнул головой, и прядь седых волос упала ему на глаза. — Ты пришел, потому что Палочка молчит. Ты слышишь ее шепот, но не понимаешь языка, на котором она говорит с тобой. И ты ищешь Камень, думая, что он вернет тебе то, чего у тебя никогда не было — жизнь.       Палочка… Луна постаралась не глянуть в сторону Драко. Как же это было иронично, что настоящий хозяин этой палочки стоял здесь… что здесь собрались трое магов: один — прежний настоящий владелец, другой — нынешний, и третий — просто тот, кто по совпадению обстоятельств держал палочку у себя.       — Но Камень… — Гриндевальд издал сухой беззвучный смешок. — Камень — это не способ воскресить мертвых. Это способ умереть по-настоящему, осознав, что именно ты потерял. Глупо искать ключ от тюрьмы, когда ты сам стал тюремщиком.       Почему Волдеморт позволял ему говорить, не перебивая, даже несмотря на грубости? Чтобы послушать, потому что среди насмешек могло промелькнуть что-то важное? Луна сама быстро проанализировала сказанное; если отфильтровать старческую издевку и пафос, в сухом остатке будет…       Палочка молчит. Гриндевальд подтвердил то, о чем Лорд, вероятно, уже догадывался — Бузинная палочка не признала его своим истинным хозяином. Камень — это способ умереть по-настоящему — то есть, это не артефакт некромантии, это ментальное зеркало, которое вытягивает из лимба призраков прошлого, чтобы показать живому всю тяжесть его одиночества.       Плевать на Камень. Лишь бы у Волдеморта не закрались подозрения насчет палочки. На Драко он не подумает, Лорда не было на Астрономической башне, но он знает, что Дамблдора убил Снейп, и если решит избавиться от Снейпа — это тоже будет плохо. Снейп был на стороне Ордена, и, наконец, просто нравился Луне, как учитель.       Гриндевальд снова посмотрел на нее, и его взгляд стал таким пронзительным, словно он пытался прочитать ее мысли.       — Зачем ты привел детей, Том? — спросил он с искренним недоумением. — Один из них — твоя жертва, его кровь вопит о предательстве рода, который ты истощил, — он кивнул на Драко. — Но она… — Гриндевальд указал узловатым пальцем на Луну. — В ее глазах я вижу структуру мира, которую ты даже не пытаешься понять. Она не боится. Почему она не боится? Она что, видит, чем закончится эта история?       Плохо-плохо-плохо, если у него есть какие-то способности — вдруг есть? — он может ее выдать. Луна не шевелилась, но опустить глаза в пол не смогла — слишком интересно было даже просто смотреть.       — Скажи мне, девочка, — Гриндевальд проигнорировал присутствие Лорда, обращаясь прямо к Луне, — ты ведь знаешь, что Камень находится там, где его никто не ищет — в памяти о любви? Ты ведь знаешь, что он обречен, верно?       «Он» — это Камень или…?       Даже если Гриндевальд был легилиментом, мысли Луны и Драко надежно скрывал резонанс; в последнее время она и не вспоминала о наличии этой связи — слишком много всего было важнее, но просто исчезнуть такая магия не могла. Это было уже хорошо, но как тогда Гриндевальд увидел что-то в ее глазах?       «Пожалуйста, — подумала она, глядя на старика, — молчите. Или соврите ему что-то. Пожалуйста».       — Я знаю то, что ничего не знаю, — сказала она вслух. — Я здесь лишь потому, что так пожелал Темный Лорд.       На лице Гриндевальда отразилась тень понимания. Волдеморт остался безразличным, и Луна быстро сделала вывод: первый Темный Лорд знаком с Сократом, второй — возможно, не потрудился изучать маггловских философов вообще. Волдеморт питал некую тягу к знаниям, понимал все, когда она говорила о биохимии, но менее осязаемые науки вряд ли считал для себя полезными.       — Это честность, которую твой хозяин счел бы смертельной слабостью, но именно в этом незнании кроется единственная свобода, оставшаяся в этих стенах, — Гриндевальд поднялся с каменного выступа, переведя взгляд с Луны на Волдеморта. — Ты думаешь, Камень — это материальный объект, который можно спрятать в сундук, запереть в сейфе Гринготтса или пришить к подкладке мантии, чтобы потом…       — Довольно! — не выдержал Лорд, вскинув палочку в грудь старику. — Не трать мое время на метафоры. Место. Мне нужно конкретное место, или я просто вырву ответ из твоих воспоминаний. Думаешь, десятилетия одиночества укрепляют разум против Легилименции?       Гриндевальд лишь чуть склонил голову, словно прислушиваясь к чему-то, что было слышно только ему.       — Ты так привык владеть миром, что не понимаешь: некоторые вещи существуют только тогда, когда ты готов их отпустить, а не схватить. Но если тебе так нужны координаты… — его голос стал вкрадчивым, — спроси у той, кто смотрит на мир не твоими глазами. Спроси у нее.       Луна вздрогнула. Гриндевальд смотрел на нее с какой-то странной горькой надеждой. Волдеморт резко повернулся к ней.       — Ну? — прошипел он. — Ты слышала его. Где этот Камень?       Да она же понятия не имела! Она знала только, что Камень существует, и все!       Или…       Камень находится в памяти о любви. Если допустить, что Гриндевальд имел в виду Дамблдора — значит, Камень у него? В гробнице? Как бы он взял с собой такую вещь? Это заметно. Его не хоронили с вещами, он же не фараон, чтобы забирать с собой все имущество. Значит, Камень был достаточно компактным, маленьким, например… таким, чтобы поместиться в перстне.       Кисть Дамблдора в последний год перед смертью была изуродована… это было идентично последствиям сильного некроза и рабдомиолиза, как после укуса ядовитых змей вида Bothrops asper. Луна тогда подумала, что вряд ли директор решил бы трогать такую змею голыми руками. Их нельзя трогать даже в перчатках, потому что она способны наносить бросок на расстояние, превышающее половину длины их тела, причем за доли секунды. Даже профессиональные герпетологи работают с ними только при помощи длинных крюков, захватов и защитных щитов, и то исключительно при крайней необходимости.       Но если это было не от яда — то от темного проклятия.       Камень. Перстень. Проклятие. Дамблдор. Дары Смерти…       Дамблдор завещал Гермионе книгу сказок Барда Бидля. Рону — делюминатор… а Гарри — снитч. Гарри писал Луне об этом. Если книга для Гермионы была намеком на Дары Смерти, а делюминатор для Рона — вполне полезным инструментом, то снитч тоже мог быть не просто сувениром на память о первом выигранном матче. Снитч достаточно маленький, чтобы в нем поместилось нечто вроде… перстня? Или камня… если проклятие было на Камне, но сработало на Дамблдоре, его больше могло там не остаться…       И что? Даже если ее гипотеза верна и Камень в снитче — что это ей дает? Особенно прямо сейчас? Папа мог отправить Пожирателей по ложным следам, сыграв на гордыне и страхе Долохова, но Волдеморт на такое не купится.       Или так и сказать, что Камень в снитче? А если Гарри попадется? У него отнимут Мантию и снитч, и вуаля — у Лорда будут сразу все три Дара Смерти. Это не вариант.       А что тогда?..       Камень в памяти о любви… точно! Это для нее — намек, а для Волдеморта — метафизика. Он не знает философов. Он не знает Сократа. Он не понимает саму концепцию привязанности. Его нужно направить по ложному следу, но иначе!       — Мой Лорд, — начала Луна, — я лишь предполагаю, но судя по тому, что я слышала, моя гипотеза такова: Камень — не то, что существует в материальном мире. Его нельзя просто взять. Его нужно обрести. Если Палочку маг обретает в бою, то что, если с Камнем происходит нечто похожее? Только это не битва. Что, если это… просветление? Я была знакома с ведьмой из Японии, и она говорила, что восточные чистокровные кланы практикуют медитативное созерцание пустоты. Смысл в том, чтобы постичь свою истинную природу и увидеть реальность такой, какая она есть… и, возможно, тогда будет достаточно произнести «Акцио», чтобы Камень появился у вас в руках.       В камере стало так тихо, что было слышно, как где-то глубоко в скалах стонет лед.       Гриндевальд смотрел на Луну с искренним изумлением и чем-то похожим на восторг. В глубине глаз Волдеморта замерцало жадное любопытство: идея того, что он может подчинить себе реальность через высшую форму осознанности, которую до него никто не смог достичь, была слишком соблазнительной.       — Просветление, — тихо повторил он. — Значит, все эти века искатели были просто слепыми щенками, тыкающимися в стены…       — Ты редкий цветок, дитя, — будто не слыша Лорда, произнес Гриндевальд непривычно мягко. — Ты обладаешь тем, что я называл единственной истинной магией — ясностью ума. Ты уловила суть Дара. Лишь тот, кто способен достичь внутренней пустоты, достоин овладеть тем, что возвращает из нее.       Драко переводил взгляд с Волдеморта на Луну, с Луны на Гриндевальда и обратно, и не верил своим глазам: два человека, которые хотели поставить мир на колени, слушали ее и искали в ее словах ключ, который был недоступен им самим. В словах первого слышалось признание, которое он, возможно, не давал бы и равным себе, второй замер, словно зачарованный обещанием власти, скрытой в ее просветлении… Драко хотелось броситься к ней, обнять, закрыть от этого пронизывающего внимания двух монстров, но любое его движение разрушило бы все, и он просто застыл в тени.       — Ты так жаждешь пустоты, Том, — прошептал Гриндевальд, обращаясь к Лорду с той же мягкостью. — Но боюсь, ты не понимаешь, что именно это означает. Чтобы достичь такой ясности, нужно избавиться от того, что ты так бережно в себе хранишь: свою гордыню, свой страх, свое имя. Ты готов остаться ничем, чтобы стать всем? Или ты надеешься, что Камень — это очередная игрушка, которая позволит тебе оставаться таким же ущербным, но бессмертным?       Волдеморт выпрямился.       — Ты полагаешь, что я — лишь тень, застрявшая в своих страстях? — голос Лорда упал до шепота. — Ты думал, что сохранишь свое превосходство, даже находясь в этой клетке? Ты заигрался, Геллерт.       За секунду до Луна поняла, что сейчас произойдет — просто интуитивно. Время замедлилось, растягиваясь в резину и кусая змеей себя за хвост. Она хотела отвернуться и не успевала, хотела зажмуриться и не могла, хотела схватить Драко за руку, но он стоял для этого слишком далеко.       Костлявая рука Волдеморта взмыла вверх. Длинный полупрозрачный ноготь на указательном пальце поймал тусклый отсвет альпийского неба, прежде чем палочка заняла боевую позицию.       Разномастные глаза Гриндевальда — один мутно-белый, слепой, другой темный и пронзительный — резко расширились, отражая силуэт убийцы, но вместо страха в глубине зрачков отразилось торжествующее презрение.       — Авада Кедавра.       Ядовито-зеленый свет окрасил гранитные стены и отразился на платиновых волосах Драко.       В последний миг Гриндевальд бросил пронзительный взгляд на Луну — с каким-то странным безмолвным посланием, словно передавая ей некую эстафету, которую она теперь должна была нести дальше.       Миллионы микроскопических кристалликов льда, круживших в сырой камере, вспыхнули в зеленом сиянии, словно рой замерзших светлячков — и погасли.       Тело безжизненно осело на каменный выступ.       — Видишь? — холодно произнес Волдеморт, обернувшись к Луне и кивнув на останки великого мага. — Он закончил свою историю именно так, как и должен был. Идем отсюда. Нурменгард больше не хранит тайн.