Связанные

      Однажды Луна уже видела смерть.       Это сломало ее жизнь надвое, на «до» и «после», изменило всю структуру бытия, и, возможно, саму ее суть. Это было страшно, это до сих пор снилось, это всегда будет болеть внутри. Это было крушением всего.       Гриндевальд не был ей дорог, не был даже знаком, это был кошмар из прошлого, которого она не знала, но читала о его преступлениях. Он не был хорошим. Он говорил с ней по-доброму, чуть ли не отечески, но это не значило, что в иных декорациях отнесся бы к ней так же. Он был чудовищем, просто на данный момент чудовище лишили клыков.       И все же он говорил с ней мило, и был обычным уставшим стариком, и умер у нее на глазах.       Луна не помнила, как добралась до Малфой-менора. Она что-то отвечала Волдеморту, даже, кажется, что-то умное, она шла вперед, аппарировала, когда было нужно, идеально выполнила аппарацию — по всем правилам, ни малейшего риска расщепления, переступила порог поместья, но все прошло, как в тумане. Туман рассеялся только в ее комнате.       Вместо лаванды и ромашки теперь здесь пахло белым мускусом, миррой и сушеной апельсиновой цедрой, и больше ничего не изменилось — та же кровать, то же окно, то же кресло у камина. Луна остановилась у стола, невидяще глядя на свои вчерашние рисунки: муми-тролли, снорки, хемули…       — Коллопортус. Силенцио. Гоменум Ревелио…       Голос Драко за ее спиной доносился до нее, как издалека. Будто он стоял не у двери, а в сотне метров отсюда.       Ей нужно было повернуться к нему и спросить, как он себя чувствует, посмотреть на его раненую руку — она не была врачом, но немного в этом разбиралась и могла попросить Тиса сделать то, чего не умела на практике, но знала в теории. Наконец, может, должна была прояснить, что читала Волдеморту лекцию про нейробиологические паттерны, потому что это Волдеморт, и она просто не могла сказать ему прямо, что такое любовь. Ей нужно было сказать хоть что-то, но все тело и голос сковало уже почти родное оцепенение.       — Ты это видела, — глухо прошептал Драко, подойдя и встав за ее спиной. — Он даже не моргнул. Он просто… стер его.       Он все еще был в плаще, и от него исходил холод — будто альпийский ветер поселился в спутанных волосах. Луна вспомнила, что тоже в той же одежде, и что стоило бы хотя бы сбросить капюшон, но само это действие вдруг показалось до жути бессмысленным. Зачем? Ну снимет она капюшон, переоденется в платье, и что это изменит?       Это острая травматическая реакция с диссоциативно-деперсонализационным синдромом, сказала она себе. А еще — реактивация старой травмы: Гриндевальд не был ей дорог, но сама сцена убийства совпала с внутренним следом старой потери.       Драко наклонился к ее уху, и его голос стал низким и почти угрожающим.       — Не смотри на них, — сказал он, имея в виду рисунки, имея в виду весь этот мир, имея в виду Лорда, Нурменгард и то, что им пришлось там пережить. — Они не стоят того, чтобы ты тратила на них свою память.       Не стоят, мысленно согласилась Луна. Хотя память — не то, что можно тратить. Это динамическая сеть синаптических связей, электрохимический код, запечатленный в структуре нейронов головного мозга. А смерть — это необратимое прекращение жизнедеятельности организма, тотальный некроз тканей и распад сложной белковой структуры на простейшие элементы.       Интеллектуализация не помогала.       Вдруг Драко резко схватил ее за плечи, разворачивая к себе. В еще минуту назад пустых глазах вспыхнула лихорадочная злость вперемешку с первобытным ужасом.       — Луна. Смотри на меня, — почти прорычал он, наклонившись так низко, что их лбы на секунду соприкоснулись. — Он не имеет права оставлять на тебе этот след. Он не имеет права делать так, чтобы ты… чтобы ты уходила туда, где я не могу тебя достать.       Он выглядел безумным — скулы выделялись еще резче, губы сжались в тонкую линию, на лбу пролегла вертикальная складка, он смотрел на нее так, будто пытался заглянуть под кожу, и в его глазах горело что-то страшное. Луна бы испугалась, если бы не знала его.       Отпустив ее, Драко сорвал с себя плащ, отшвырнул в сторону, как яд, и прижал ее к себе так сильно, что ей стало почти больно.       — Я вытащу это из тебя, — прошептал он ей в висок. — Я убью всех, кто заставил тебя так замолчать. Я разрушу это поместье, я уничтожу каждый камень, если это вернет тебя обратно. Не смей быть там одна. Ты — моя. Только моя.       Луна застыла.       В этом «ты — моя» был и страх, и злость, и одержимость — все вместе, сплавленное в такой жар, который мог бы растопить альпийские льды; что-то первозданное, древнее и почти нечеловеческое. Не «моя любимая девушка», это было бы слишком мелко — сокровище. Единственное. То, за что он готов убивать, умирать, сжигать миры и воскресать из пепла, и это не было собственничеством — это было признанием в такой степени отчаяния и любви, для которой в человеческом языке не придумали слов.       — Скажи что-нибудь, — потребовал Драко, впиваясь пальцами в ее плечи и снова почти причиняя боль. — Скажи хоть что-нибудь, чтобы я знал, что ты еще здесь, со мной. Не с ними. Со мной.       Луна бы сказала, но поняла, что тогда расплачется. Это тоже было знакомое состояние, она ненавидела это, но хотя бы знала, что это такое, и что это проходит. Это не худшее. Но все равно ей не хотелось плакать — или она не могла.       Отпустив ее плечи, Драко жестко подхватил Луну под локти, и, не встречая сопротивления, подвел к камину, где поленья догорали в агонии, выбрасывая снопы оранжевых искр. С силой он накрыл ее ладони своими, прижимая к краю каменной полки над огнем.       — Смотри на огонь, — его вибрирующий от сдерживаемого бешенства голос зазвучал у нее над ухом. — Он реальный. Это — единственное, что сейчас имеет значение. Жар. Я здесь. Я держу тебя. Ты не там, в том склепе, ты не в его голове. Ты здесь, со мной, в Малфой-меноре. Повторяй за мной: «Я здесь».       — Я… — пискнула Луна.       Пальцы впивались в ее локти и кисти с такой силой, что неизбежно остались бы синяки. Агрессивный жар от камина заставлял кожу гореть. Драко стиснул ее руки сильнее, заставляя сфокусироваться на танцующих языках пламени, на треске дерева и на запахе гари.       — Повторяй, Луна. Если ты не выберешься сейчас, я потеряю тебя. А я не могу потерять единственное, что не дает мне стать таким же, как он. Повторяй.       — Я… — Луна все-таки всхлипнула, — …здесь. Я здесь, это просто…       «Просто реакция на стресс» она не договорила — из груди вырвалось рыдание.       Тут же Драко отшатнулся так, будто его ударили, посмотрел на свои руки и его лицо исказилось.       — Черт…       Он напугал ее, он сделал ей больно, и теперь она плакала не из-за того монстра в горах, а из-за него — и какое он имел право вообще ее трогать и требовать, чтобы она на него смотрела? Он — последний, кто должен быть рядом с ней, он — сломанный механизм и только пытается имитировать жизнь, но при каждом движении лишь ранит то, что осталось нетронутым.       Как он может быть кем-то иным, кроме как палачом?       Даже любить ее он не имел права. И это не любовь — это зависимость, болезнь, одержимость — но другого имени у этого чувства не было. И не было правильного способа; все, что он делал — было неправильно, но ничего другого он не знал. Иначе он не умел.       И она плакала из-за него. Не из-за Волдеморта, не из-за Гриндевальда, не из-за Беллатрикс или страданий своих друзей — из-за него… но все равно он не мог просто смотреть или уйти. Это была бы последняя подлость, да он и не сумел бы отвернуться, даже если бы попытался. Ему физически было необходимо хотя бы попробовать ее утешить.       Осторожно, боясь прикоснуться, Драко снова притянул ее к себе и уткнулся лицом в ее волосы.       — Прости, — прошептал он. — Прости меня. Я… я не знаю, как еще тебя удержать. Я видел, как ты ускользаешь, я видел, как ты становишься такой же мертвой, как те стены, и я… — он судорожно сжал ее в объятиях, словно пытаясь передать хоть немного тепла.       Как будто это тепло у него еще оставалось.       Теперь это было так осторожно, будто он боялся, что она рассыплется. Луна всхлипнула снова, уже не только от страха, но и от нежности, от того, что он сжимал ее так, будто она — единственное, что у него есть, и если он разожмет руки, то потеряет и это. Будто у него живого осталась только она. Не мать, не отец, не друзья, только она — если он так думал, то потому и возвращал ее так отчаянно.       Быть чьим-то миром — огромная ответственность, но Луна это умела с девяти лет.       — Плачь, — тихо сказал он, прижимая ее к своей груди. — Если я причинил тебе боль… убей меня за это. Но не уходи. Пожалуйста, не уходи туда, где я не могу тебя найти. Я осквернен, я знаю это… но не позволяй мне осквернить тебя еще сильнее, просто позволь мне быть здесь. Просто… будь здесь.       Она не могла быть не здесь, но это явно было не про стены, потому что если она перестанет с ним разговаривать — например — это уже будет то самое «не здесь», и это добьет осколки его души. Как будто она могла перестать с ним разговаривать…       Не выдержав больше, Луна подалась вперед так, что Драко инстинктивно отступил, чтобы удержать равновесие, и спрятала лицо на его груди, обвивая руками торс с такой силой, на которую, казалось бы, она не способна.       Молча: держи меня. Спрячь меня. Защищай меня.       Руки у него до этого дрожали, но вдруг перестали — ладони накрыли ее лопатки, прижимая к себе с собственнически-жесткой уверенностью.       — Ш-ш-ш, — Драко коснулся губами ее макушки, и его только что срывающийся голос окреп, обретя холодную сталь. — Я здесь. Никто не войдет. Я перестрою этот мир вокруг нас, если этот не способен дать тебе тишину. Ты больше не будешь видеть того, что видел я. Я заберу все это на себя. Каждый кошмар, каждый образ, каждый крик.       Луна прикрыла глаза, постепенно успокаиваясь. Это было похоже на клятву или даже приказ реальности, как будто Драко уже видел этот новый мир и просто описывал его — словно небо уже перекрашено, стены уже рухнули, а ее кошмары уже лежат у его ног, и он перебирает их, как четки, один за другим. Он говорил, как говорит огонь: я есть, я горю, я сожгу то, что причиняет тебе боль.       — Ты теперь в моем кругу, — сказал он уже мягче, но все с той же властной ноткой. — Здесь — только то, что я позволю. И я не позволю боли, не позволю страху, не позволю ему касаться тебя даже мыслью. Я — твой страж, Луна. Ты можешь ломаться, можешь плакать, можешь ненавидеть меня за то, что я делаю, но ты не выйдешь из моих рук, пока я жив.       Это было именно то самое, о чем она думала раньше.       Если бы на месте Драко сейчас оказался один из тех светлых мальчиков, о которых пишут в классических романах, все было бы совершенно иначе. Тот, другой, безлико-правильный, растерялся бы перед ее оцепенением, топтался бы у дверей, не решаясь нарушить личные границы, а когда все же решился — осторожно бы присел на краешек кресла, заглядывал в глаза и сочувственно бормотал: «Луна, тебе нужно поговорить об этом… Все позади, мы в безопасности, поплачь, если хочешь, я принесу тебе успокаивающий чай с бадьяном». А потом бережно бы завернул ее в плед и оставил одну — дать переварить пережитое, свято веря, что поступает благородно и уважает ее пространство. То есть — просто оставил бы ее замерзать и беззвучно сходить с ума в ее собственном ментальном склепе.       Но Драко не был хорошим.       Когда сознание уходит в глухую деперсонализацию, деликатный шепот бесполезен — нужен сильный физический стимул, способный пробить ментальную броню. И он пробил, он буквально выдрал ее из лап подступающего психоза, вернув в реальность, и Луне был нужен именно такой Драко, именно эта его темная, собственническая, граничащая с безумием любовь-одержимость.       Светлые мальчики любят за достоинства, за чистоту и правильность, и уважают чужие границы, потому что боятся замарать собственные белые перчатки — но Драко Малфой был осквернен, сломан и вывернут наизнанку, и именно поэтому его любовь была абсолютной. В ней не осталось места для условностей. Ему плевать было на правила, на приличия и на ее право побыть одной, когда речь шла о ее выживании. Он взял ее душу в свои тиски и держал так крепко, словно от этого зависело вращение планеты.       Это была та самая любовь, которую Луна назвала бы побеждающей все, даже смерть.       Драко отстранился ровно настолько, чтобы увидеть ее лицо, но рук не убрал.       — Тебе нужно снять это, — сказал он. — Ты носишь на себе холод того места. Я помогу.       Луна могла раздеться сама — наверное, но возражать не стала.       Сначала он откинул капюшон назад, аккуратно высвобождая ее волосы, спутанные от ветра и магии. Потом коснулся застежек плаща, сняв его, отбросил на пол, даже не глядя, куда тот упадет, и переключился на шерстяной костюм.       Делал все это Драко с какой-то фанатичной аккуратностью, при этом стараясь не смотреть ей в глаза, и Луна не пыталась заставлять его смотреть или заговорить — ей слишком нравилось чувствовать себя хрупким драгоценным артефактом в его руках. В его бережных прикосновениях было столько безмолвной нежности, он раздевал ее так, словно снимал слои угля и пепла с чудом уцелевшей лилии, боясь повредить хотя бы один лепесток, и Луна просто таяла от этого.       Руны на тонкой драконьей коже все еще тускло мерцали, сопротивляясь холоду, когда Драко стянул перчатку с ее правой руки.       — Ты замерзла, — прошептал он, сжав прохладную ладонь.       Подведя ее к кровати, Драко опустился перед ней на колени и начал расшнуровывать высокие сапоги. Сняв их, выпрямился, увлекая Луну за собой на край кровати, взял с постели расшитое золотом одеяло и, словно создавая кокон, плотно укутал ее, не оставляя ни единого шанса сквозняку. Потом, сев рядом, взял ее руки в свои, растирая, пока кожа не порозовела от прилива крови.       — Скажи мне, — тихо проговорил он, подняв руку и легко проведя тыльной стороной пальцев по ее щеке, — что-то из того, что произошло там… что-то из этого осталось внутри? Ты чувствуешь этот холод, или я его вытравил?       Луна моргнула — до сих пор она молчала, боясь нарушить эту теплую тишину, и внутри все переворачивалось. Он и раньше о ней заботился, но сейчас это вдруг стало как-то по-особенному — трепетно, щемяще и до невозможности правильно.       — Никакого холода, — сказала она, прижимаясь щекой к его ладони. — Ты его прогнал. Меня никто никогда не согревал так.       Драко внутренне вздрогнул. Еще десять минут назад он был уверен: он — лишь грязное орудие Волдеморта, способное только ломать и убивать, и считал себя проклятым, а Луна… Он ждал, что она будет его стыдиться, что сегодня передумает и осознает, что он убивал магглов по приказу, а сегодня стоял в камере Гриндевальда, пока Лорд совершал казнь, но…       Она сказала, что он согрел ее.       Подавшись вперед, Драко прижался лбом к ее лбу. Выжженная земля внутри начинала оттаивать, и это было страшно. Жить, будучи пепелищем, было легко — ты ничего не чувствуешь, ты просто выполняешь приказы — но позволить себе чувствовать тепло…       — Не так… — его голос сорвался на хрип. — Ты не должна была меня так чувствовать. Ты должна была видеть во мне нечто иное. Я — инструмент, который вчера пачкался в крови, а сегодня помогал ему убить легенду. Как я могу тебя греть?       Луна чуть снова не расплакалась от того, как он это говорил — как будто выплевывал осколки собственного позвоночника — один за другим, с хрипом, с усилием, но не отводя взгляда. Без надежды, что она согласится, без страха, что она отвернется, с какой-то почти спокойной обреченностью, словно уже похоронил себя заживо.       Драко неуверенно начал гладить ее по щеке.       — Ты делаешь меня… — его лицо исказилось в болезненной гримасе, — …живым. Это самая страшная пытка, которую ты могла мне придумать.       — Перестань! — Луна обхватила ладонями его лицо. — Перестань. Пожалуйста. Давай… давай ты будешь переживать из-за этого вечером. В половине пятого. Не раньше. Это называется тайм-менеджмент тревоги. Я выделяю тебе ровно сорок минут в день, с шестнадцати тридцати до семнадцати десяти. В это время ты можешь ненавидеть весь мир и себя, считать себя чудовищем, страдать от того, что ты живой, и сходить с ума от чувства вины, но как только минутная стрелка сдвинется на деление вперед — сессия закрывается. Ты меня понял?       Драко замер, уставившись на нее лихорадочно блестящими глазами. Его губы дрогнули, пытаясь сложиться в привычную саркастическую усмешку, но вместо этого лицо исказила гримаса невыносимой боли, и, издав почти истерический смешок, он прижался лицом к ее ладоням.       — Ты только что приказала моему безумию ждать своей очереди. Ты… ты не даешь мне сойти с ума до четырех тридцати?       — Именно, — подтвердила Луна. — Иначе ты сломаешься, а я не хочу, чтобы ты сломался. У тебя нет на это права. Ты нужен мне целым.       Нужен…       Она видела в нем защитника. Она не видела крови на его руках, не видела того, что он сделал вчера. Или видела — и ей было плевать… Драко поражало то, как эта безумно гениальная девушка спасает палача, давая ему расписание для его же агонии.       Господи, если бы она знала, что этот жар, которым он согревал ее, исходил от ада, в котором он сгорал прямо сейчас. Но она не должна узнать. Он будет гореть молча, он будет сходить с ума строго по графику, он будет самым совершенным, самым преданным, самым опасным чудовищем из всех, что когда-либо служили Темному Лорду, потому что только так сможет сохранить ее в безопасности.       Драко перехватил ее руки, прижимая к своим губам с лихорадочной жадностью, прежде чем резко выпрямиться.       — Если я нужен тебе целым, — его голос стал низким и ровным, — то так и будет. До шестнадцати тридцати я — только твой. Я буду твоим оружием, твоей тенью, твоей стеной. Я буду делать все, что нужно, чтобы тебя не тронули.       Луна сделала мысленную пометку: получается.       Как она и думала, метод ласки и прощения не сработал бы — наоборот, это бы окончательно его добило. Если бы она начала уверять его, что он хороший и ни в чем не виноват, его разум, отравленный чувством вины, воспринял бы это как фальшь, ложь или глупость. Травма была слишком свежей, кровоточащей и острой: всего позавчера его заставили пытать, а вчера — убивать, в его собственной системе координат он уже переступил черту, стал монстром и палачом, и попытки Луны смыть эту грязь слезами сочувствия лишь усилили бы его внутренний раскол.       Драко сейчас не нуждался в утешении. Ему нужна была точка сборки. С ним нужно было действовать методами жесткой хирургической рациональности. Ему требовался не снисходительный сочувствующий свидетель его позора, а командир, который примет его изломанность как данность и найдет ей функциональное применение.       Раз уж он считает себя оружием — что ж, Луна даст ему цель. Ей следовало продолжать говорить с ним с позиции силы, абсолютной ментальной трезвости и непреклонности, не позволяя ему скатываться в жалость к себе, нагружая его разум четкими практическими задачами и жестко удерживая в границах реальности.       А если бы на ее месте была книжная светлая девушка-спасительница, которыми полны классические романы и сентиментальные сказки…       Луна чуть не рассмеялась вслух.       Такая девушка, увидев состояние Драко, сама бы залилась слезами, бросилась к нему на шею и начала судорожно шептать нечто вроде: «О боже, что они с тобой сделали… Мне так жаль, ты не должен был через это проходить!» Она бы путала собственный испуг со состраданием, и тем самым лишь усугубила бы его панику — он понял бы, что его кошмар настолько велик, что разрушает даже ее.       Услышав его слова о том, что он чудовище, она бы принялась исступленно его переубеждать, что он не такой, что он хороший, его просто заставили, и для Драко, у которого на руках еще не высохла кровь от чужих пыток, эти слова прозвучали бы как издевка и полное обесценивание той страшной реальности, в которой он теперь живет. Он бы замкнулся, поняв, что она любит иллюзию, а не его настоящего — палача и монстра.       Дальше книжная спасительница пыталась бы лечить его лаской, поцелуями и поглаживаниями, усаживая в кресло и укрывая пледом, говоря о бабочках, цветах или светлом будущем и полностью игнорируя тот факт, что прямо сейчас в Малфой-меноре ходит Темный Лорд, и им обоим нужно выживать, а не устраивать сеансы романтической психотерапии.       В общем, такое исцеление любовью не спасло бы его, а загнало в яму еще глубже, и, к счастью для него, Луна это понимала, да и не умела быть такой спасительницей. Она сама хотела, чтобы ее спасали и защищали, и вот пожалуйста — пазл сошелся. Ей нужен дракон, за которого можно цепляться и который уничтожит всех ради нее, а ему нужна принцесса, но не светлое существо из лилий, а такая, которая четко даст приказ: сделай, защити, убей, страдай сорок минут в день.       Наконец, им обоим сказочно повезло, что все эти вынужденные сеансы экстренной психотерапии не истощали Луну и не вели ее к эмоциональному выгоранию, а наоборот — деконструкция человеческой психики для нее была делом почти азартного научного интереса. Ей нравилось вникать в хитросплетения травм Драко, выстраивать для его безумия жесткие когнитивные рамки и наблюдать, как ее ментальные паттерны возвращают этого сломанного человека к жизни.       Если бы она помогала ему через силу, мучаясь сама — это бы привело лишь к тому, что она бы сорвалась, или он бы заметил, что ей плохо, и ему стало бы еще хуже. То, что работа с его травмами вызывала у нее искренний интерес, придавало ей энергии, а он, в свою очередь, не чувствовал, что ей тяжело.       Драко протянул руку и властно провел большим пальцем по ее нижней губе, глядя ей прямо в глаза так сосредоточенно, что это было почти физически ощутимо.       — Ты дала мне право на саморазрушение, — четко проговорил он. — Но ты также дала мне приказ: оставаться целым. Я выполню оба. Ты не представляешь, что я готов совершить, чтобы заслужить право тебя согревать. Но если кто-то… если хоть одна тварь посмеет сделать так, чтобы тебе понадобилось что-то, кроме меня, — он сжал кулак так, что побелели костяшки, — я уничтожу это до того, как ты успеешь осознать угрозу.       — Да, — Луна цепко схватила его за воротник. — Именно так. Ты можешь и должен выполнять приказы Лорда, Беллатрикс, тех, за неповиновение которым тебя накажут, но ты не принадлежишь им. Ты принадлежишь только мне. Если ты считаешь себя инструментом — значит, ты мой инструмент, и я буду плакать, если с тобой что-то случится. Не заставляй меня плакать.       Драко рывком притянул ее еще ближе, так что их лбы соприкоснулись.       — Я не могу обещать, что останусь прежним. Я не могу обещать, что не запачкаюсь еще сильнее. Но… — он поцеловал ее в лоб, а затем — в уголок губ, вкладывая в это всю свою невысказанную клятву, и отстранился ровно настолько, чтобы снова увидеть ее глаза. — …я буду самым острым лезвием, которое когда-либо было в твоих руках.