Связанные

      Огромный зал озаряло сияние тысяч свечей, парящих в воздухе на разной высоте. В центре зала на полу был выложен сложный геометрический узор из пепла — фильтр для магической энергии, сжигающий все нечистое в сознании тех, кто переступал порог. Никаких цветов, лишь ослепительный белый, граничащий с серостью, холодный блеск серебра и черная, как смоль, пустота в высоких арочных окнах.       Все Пожиратели Смерти в честь праздника облачились в белое, и напоминали Луне членов какой-то секты или Ку-Клукс-Клана — отличие было лишь в том, что их лица не скрывали треугольные колпаки с прорезями для глаз. Беллатрикс походила на безумную невесту, сбежавшую из психиатрической лечебницы, ярко-рыжие волосы Алекто казались кровавым пятном, а Снейп смотрелся как ворон, которого окунули в известь — даже просто светлые одежды казались насилием над его природой, не говоря уж о белизне.       Драко, возможно, единственному из присутствующих шел этот цвет: белая мантия идеально облегала его плечи, платиновые волосы казались почти прозрачными, а взгляд — еще более холодным и отрешенным. Лезвие, клинок в ее руках; Луна стояла рядом с ним и отчетливо ощущала, что это идеальное смертоносное оружие само легло ей в ладонь. От него исходила почти осязаемая волна агрессивного защитного инстинкта: Драко прямо сейчас просчитывал геометрию зала и траектории заклинаний, готовый в долю секунды пролить здесь реки крови, если хоть одна малейшая угроза направится в ее сторону.       — Имболк, — тишину разрезал скальпелем ровный голос Волдеморта. — Время, когда земля сбрасывает оковы холода, чтобы дать дорогу новой жизни. Вы думаете, это праздник надежды? Вы ошибаетесь. Это день, когда слабое должно сгореть, чтобы сильное могло укорениться в пепле.       На Новый год Луне было страшно в окружении Пожирателей. Сейчас — почти нет. Окруженная безумными сектантами в белых балахонах, она не чувствовала страха; присутствие Драко создавало вокруг нее непробиваемый барьер, за пределы которого ни один кошмар этого зала не мог прорваться.       Волдеморт медленно осмотрел зал, задерживаясь взглядом на каждом — от дрожащего Петтигрю до застывшего в ледяной стойке Снейпа.       — Старый мир, — продолжил он, — цеплялся за легенды, как утопающий за обломок корабля. Они верили в могущество тех, кто стоял у истоков хаоса. Гриндевальд… его мечты о мировом порядке были лишь детской игрой в сравнении с тем, что предстоит нам.       Они верили ему. Луна опустила глаза, хотя и так не улыбнулась бы, но боялась, что на лице промелькнет даже тень улыбки — они верили ему, они считали, что будут свидетелями даже большего величия, чем то, что нес Гриндевальд… и никто, ни одна душа в этом зале не знала, что их повелитель уже почти мертв.       Ее заклинание действовало — незаметно, но она видела. Волдеморт стал слишком неподвижен. Человеческое тело, даже измененное темной магией, совершает тысячи микроскопических автоматических корректировок — например, покачивание веса с пятки на носок, или легкий наклон головы при смене направления звука. Лорд потерял эту биологическую микродинамику и казался статуей. Если он поворачивался, его шея и плечи двигались одновременно, словно единая выточенная на станке деталь — биомагическая система экономила каждый мизерный процент энергии. Когда он поднял руку, указывая палочкой на огонь камина, ртутно-зеленые языки пламени даже не качнулись от движения его мантии. Воздух вокруг его пальцев был настолько ледяным, что тепловое излучение от камина просто вязло в этой зоне — это была термическая смерть системы, из которой принудительно, капля за каплей, выкачивали внутреннее тепло.       Волдеморт коротко улыбнулся.       — Больше нет нужды оглядываться на тени прошлого. Гриндевальд мертв. Он оставил этот мир, так и не поняв, что истинная власть заключается не в видениях, а в праве отнимать жизнь у тех, кто возомнил себя вечным.       Зал вздрогнул. Беллатрикс издала какой-то нечленораздельный вскрик экстаза и благоговейного ужаса. Люциус Малфой прикрыл глаза, и по его лицу пробежала тень — возможно, он вспоминал, что значило это имя для его поколения.       — Теперь, — Лорд резко повернулся, — когда легенды мертвы, пришло время подношений. Имболк требует крови.       В центр круга с тихим шелестом опустилась чаша из резного обсидиана.       Луна ничем не выдала внутреннего смятения, но разозлилась — Имболк требует крови? Имболк?!       Дни Колеса Года могли быть жестокими и кровавыми, и многие действительно требовали жертвы — когда-то в древние времена. Возможно, и Имболк тоже; это был конец зимы, это был голод, в погребах кончались припасы, мерзлая земля нуждалась в тепле, а люди хотели вернуть солнце и получить надежду на обильный урожай… но это было у магглов, потому что те действовали из отчаяния, не понимая, как это работает.       На самом деле Имболк был одним из самых светлых дней перехода. Кровь — это Самайн, это Лугнасад с его жатвой, это Белтейн с дикими плясками, но Имболк — другое. Это молоко, масло, первоцветы, оладьи, овсяные лепешки, и берестяные кресты Бригитты из свежего камыша, и очищающая соль, рассыпанная по порогу, и ритуальное омовение рук и лица у незамерзающих лесных родников, и шелковые ленты, оставленные на кустах боярышника, чтобы богиня коснулась их на рассвете и наделила исцеляющей силой… Это праздник надежды, юности и невинности, где магия творится через тихое обещание скорой весны — а Волдеморт решил обагрить этот чистый февраль кровью?       Беллатрикс первой сделала шаг вперед, не сводя глаз с Лорда и безумно улыбаясь — она была готова вырезать на себе любое проклятие, лишь бы заслужить его одобрение.       Пальцы Драко, спрятанные в широком рукаве мантии, нащупали ладонь Луны, пожимая коротко и почти болезненно.       — Кровь, не отравленная сомнением. Чистота, еще не тронутая скверной этого мира, — Волдеморт повернул голову в ее сторону. — Девица из рода Розье… Кажется, она подходит под это описание идеально.       В зале воцарилась гробовая тишина. Луна застыла неподвижно, глядя в пустоту: ей нужно будет принести эту жертву?.. Это не больно — просто пролить кровь, для этого не понадобится колоть палец, что она больше всего ненавидела, но… на Имболк?       Она же родилась в феврале. Она была законной дочерью этого праздника юности и девичества, дня Бригитты, покровительницы ремесел, поэзии и тайного знания — и позволить Волдеморту использовать ее в качестве безликой чистой девицы для подношений? Это все равно что залить костер чистейшей ключевой водой.       Более того: проливать собственную кровь в месяц своего рождения — значит добровольно запускать программу истощения на весь следующий год. Ее организм сейчас находился в фазе обновления, и любое ритуальное кровопускание в этот период ослабило бы ее ментальное поле.       Беллатрикс издала лающий смешок.       — О, мой Лорд, — пропела она, не сводя с Драко горячечных глаз. — Какая щедрость с вашей стороны! Хотя, боюсь, мой дорогой племянник может возразить. Он так бережет свою маленькую куколку, словно боится, что она рассыплется от одного прикосновения. Вы только посмотрите на него… до сих пор не решился спустить ее с пьедестала в спальню? Все водит ее за ручку, как неоперившийся юнец…       Драко крепче сжал руку Луны. Как Белла смела говорить о ней так — как о кукле, как о девице, которую можно ткнуть пальцем и обсуждать, спит ли она с ним или нет? Как будто это имело значение! Как будто это чудовище имело право вообще о ней думать!       Шагнув к нему ближе, Беллатрикс скользнула острым черным ногтем по его плечу, опускаясь к вороту мантии.       — Пусть кровь невесты станет подношением, — она сладострастно облизнула губы. — Драко не будет против, правда?       Луна не успела заметить движение — только что он сжимал ее пальцы, а в следующую секунду резко перехватил запястье Лестрейндж.       — Убери руки, — прорычал Драко. — Не тебе судить о том, как я оберегаю то, что принадлежит мне.       Он хотел сломать ее запястье, услышать, как хрустнут кости и как она закричит от боли и унижения, или убить прямо здесь, и пусть потом его самого убьют — лишь бы она не успела снова дотронуться. Она и так слишком много пачкала. Она и так ломала их, как игрушки.       Безумная улыбка Беллы медленно сползла, обнажив хищный оскал. Медленно, с кошачьей заторможенностью она перевела взгляд со своего запястья на лицо племянника, словно не веря, что он посмел коснуться ее без приказа.       Драко с силой отшвырнул ее руку и резко развернулся к Волдеморту, опускаясь на одно колено.       — Моя кровь уже открыла тебе врата Нурменгарда, — он вытянул руку ладонью вверх. — Я принесу жертву сам. Я отдам столько, сколько нужно.       Беллатрикс зашипела. Пожиратели Смерти застыли в молчании. Драко смотрел прямо в лицо Темному Лорду, не моргая.       «Возьми меня. Выжми меня. Режь. Бери. Пей. Сколько нужно. Но не трогай ее».       Лорд не убьет его, он был уверен: слишком ценный инструмент, слишком удобный ключ, слишком преданный раб — или хотя бы притворяющийся. Лишь бы согласился сменить жертву; его кровь уже смешана с грязью и еще немного не сделает погоды, а ее кровь — чиста, и Драко не мог позволить Волдеморту использовать ее в своих темных играх.       Темный Лорд со змеиной грацией поднялся с кресла и протянул руку. Из воздуха, словно из ниоткуда, материализовался клинок из обсидиана. Лезвие было слишком белым для металла — почти прозрачным, как лед, под которым течет черная вода. Нож казался холодным даже на расстоянии, поглощал свет, казался древним и голодным — клык зимы, коготь самой Кайлех, жаждущий чужой плоти. Луне стало жутко от одного вида этого ножа.       — Возьми, — прошелестел Волдеморт. — Посмотрим, насколько сильна твоя преданность… и твоя гордость.       Драко принял клинок, и в ту же секунду его лицо исказилось. Как Луна и думала, этот нож резал материю магии, оставляя на нервных окончаниях след, похожий на удар Круциатуса: по венам на его тыльной стороне ладони пробежали черные искры, кожа стала серой — этот клык тянул из Драко тепло, силы и жизнь.       Кинетическая энергия клинка была направлена на дестабилизацию энергетических каналов хозяина, сказала она себе. Частота вибрации обсидиана совпадала с частотой нейронных импульсов боли. Он заставлял организм верить, что умирает каждая клетка.       Интеллектуализация помогала хотя бы пытаться сохранять холодный рассудок — но интеллектуализация не справлялась.       Луна видела все словно в замедленной съемке. Каждую каплю пота, выступившую на виске Драко; то, как он сжал пальцы на рукояти, пока костяшки не побелели до полупрозрачности; то, как смотрел на Лорда — тяжелым взглядом, лишенным страха и полный той самой тьмы, которую он ей обещал.       Ноздри Беллатрикс жадно раздувались, ловя запах крови.       Повернувшись к чаше — все так же, на одном колене — Драко поднял нож, перехватил удобнее и резко полоснул по своей руке.       Луне показалось, что нож входит в тело сам, по доброй воле, как ключ в замок. Когда он сжал пальцы, по краям ладони ровной тонкой линией выступила алая полоса, будто кто-то провел кистью по пергаменту. Кровь стекала в чашу тяжелой струей, ложась на поверхность обсидиана как самостоятельная сущность.       Однажды в книге по Истории Магии она видела такую картину — жертвоприношение рыцаря на алтаре неведомого бога: белые одежды, черная чаша, лезвие и кровь, которая льется словно из души… это было страшно и это было красиво.       Лицо Драко становилось все бледнее, скулы проступали резче, губы сжимались в тонкую линию. Это было больно, Луна представляла и одновременно не представляла — как, и если бы это пришлось терпеть ей, она бы не выдержала, она бы разрыдалась, она бы при всех просто начала умолять не трогать ее, потому что она, черт побери, всего лишь студентка, она ученый, у нее нет Черной Метки, она не из этого круга!.. — но ее, конечно, не пощадили бы, и Драко это знал, потому и вызвался вместо нее.       Наконец он опустил руку над ритуальным камнем, и поднял на Беллатрикс взгляд, полный холодной ярости.       — Достаточно? — спросил он, обращаясь к Волдеморту.       — Полноценная жертва, — протянул Лорд. — Ты умеешь выбирать цену. Ты готов жертвовать собой… проливать свою кровь, как самый верный пес, ради той, чей разум выше, чем у всех присутствующих в этом зале вместе взятых.       Луна смотрела на него: платиновые волосы небрежно разметались, пряди падали на лоб и касались щек, и она вдруг подумала: если потрогать, они были бы холодными, как иней на утренней траве — или, наоборот, горячими. Серые глаза светились нетающим льдом, плечи были напряжены — дракон, истекающий кровью на алтаре, потому что так нужно… потому что он так решил…       Белые свечи вокруг Лорда вспыхнули ярче.       — Скажи мне, — прошипел он, не сводя с Луны тяжелого взгляда. — Ты ведь видишь его боль? Ты ведь разложила ее на составляющие? Удар клинка, разрыв магических каналов, выброс эндорфинов как побочный эффект травмы… Ты изучаешь сейчас, как твой инструмент выдерживает нагрузку, не так ли?       Опять инструмент. Луна внутренне напряглась; подтвердить это вслух было необходимо, но зачем, зачем постоянно тыкать в это пальцем, вытравливая из него человечность? Хотя… понятно, зачем. Это Волдеморт, ему этого и нужно, он нащупал слабое место и пьет кровь, как тот самый нож — из Драко, из нее, ему все равно, из кого, а остальные Пожиратели уже слишком зачерствели или выпиты до дна, и их невозможно ранить, потому что обгоревшим уже не страшны ожоги.       Услышав своего хозяина, Беллатрикс буквально расцвела.       — Слышишь, племянничек? — взвизгнула она, делая шаг в сторону. — Твоя прекрасная невеста тебя не любит! Она тебя препарирует! Ты для нее — подопытный кролик, и твой единственный талант — покорно сдыхать у ее ног. Ты выл от боли, а она наверняка в этот момент считала коэффициент вязкости твоей крови и скорость ее испарения!       Неправда, подумала Луна. Он не выл, он молчал, а она совсем не… стоп. Тут же ее кольнуло осознание: насчет нее это была правда. Она действительно разложила это на составляющие и считала… но не потому, что он был для нее вещью! Она просто все на свете анализировала, а интеллектуализация — ее родной копинг-механизм!       А если Драко поддастся на эту манипуляцию?       Луна ему доверяла и уже приняла, что он ее любит, но как бы он ее ни любил, его психика сейчас находилась в состоянии глубокого посттравматического расщепления после недавних пыток и убийств. В таком режиме мозг работает на базовых алгоритмах выживания, где доверие — самый дефицитный ресурс, и, услышав из уст Лорда подтверждение своих худших страхов — что он сломан, осквернен и годен лишь на то, чтобы покорно сдыхать — Драко мог окончательно провалиться в воронку саморазрушения, приняв эту извращенную логику: если даже Луна лишь препарирует его страдания, значит, он окончательно потерял человеческий облик и недостоин ничего, кроме утилизации.       И он на нее не смотрел. Она даже через этот проклятый аддитивный резонанс никогда его не чувствовала!       Все еще стоя на коленях, Драко сжал обсидиановый нож так сильно, что пальцы побелели до желтизны — и вдруг его губы тронула горькая улыбка.       — Да, — произнес он почти с нежностью. — Именно так.       По залу пронесся гул. Люциус вздрогнул. Снейп чуть прищурился, глядя на это, как на сложнейшую магическую аномалию.       — Разумеется, она меня препарирует, — продолжил Драко. — Она видит каждую деталь, каждое изменение в моих магических каналах, каждую вспышку боли. Она знает мое устройство лучше, чем кто-либо в этом мире.       Луна замерла в немом восхищении. Он же только что… он перехватил повестку и сменил контекст! Он согласился, тем самым мгновенно обезоружив Беллатрикс, и полностью перевернул смысл слова «препарирует», превратив это в высшую форму интимности и уникального знания!       — Я сам отдал ей право на это исследование, — отчеканил Драко, глядя прямо в красные прорези глаз Лорда. — Я предложил себя в качестве того механизма, который она может изучать, пересобирать и использовать по своему усмотрению.       Это было гениально. По сути, он сказал, что любит ее, но для Волдеморта это звучало именно как факт, что он — ее механизм и не больше… и Волдеморта, который действительно уважал интеллект Луны, это бы полностью устроило.       — Она не нуждается в том, чтобы любить меня в вашем понимании, — закончил Драко с тихим удовлетворением. — Она делает меня совершеннее своим знанием. Я — ее. И в этом качестве я принесу вам больше пользы, чем любой другой из ваших верных слуг, которые до сих пор не поняли, что настоящая сила — это точное понимание того, на что ты готов ради своей цели.       Луна моргнула. Он еще и умудрился плюнуть в лицо сразу всем Пожирателям Смерти, противопоставляя их слепое, истеричное фанатичное служение своему осознанному и интеллектуальному выбору и фактически обвиняя в ограниченности и примитивности мышления.       Он буквально сказал, что его преданность Лорду — это лишь побочный эффект того, что он рядом с ней, и для Волдеморта это прозвучало как угроза и обещание эффективности одновременно, а для остальных Пожирателей — как прямое высокомерное объявление, что он — элита, а они — толпа.       Лорд медленно склонил голову набок, переводя взгляд с Драко на Луну. Свет сотен свечей, отражаясь в его глазах, создавал иллюзию того, что в них движутся черные змеи.       — Скажи мне, дитя… — прошелестел он. — Скажи, как ученый — сколько еще циклов боли этот инструмент выдержит, прежде чем его психика превратится в труху и он станет для тебя бесполезным мусором?       Намеренное обесчеловечивание, отметила Луна. Они постоянно твердили: инструмент-механизм-оружие… Может, это такая техника? Может, все начинающие Пожиратели Смерти проходили через такой слом?       Ладно, это вторично. Вопрос в другом. Отвечать так, чтобы это прозвучало, как защита Драко — нельзя. Волдеморт и так чувствует, что он ей дорог, и раз за разом в это цепляется. Нужно иначе. Нужно снова убедить его, что она — просто гениальная бездушная машина, и тогда их обоих хотя бы на время оставят в покое.       Что ж, раз уж ее просят сказать, как ученый…       — В науке нет точной цифры, потому что человеческая психика обладает разным уровнем резистентности, мой Лорд, — ответила Луна. — Но примерно на девятом. Это долгий процесс, который занимает обычно более двух месяцев.       Девятый круг ада Данте.       Предатели родных там погружены в лед по шею, их головы опущены вниз, и слезы замерзают на ресницах, запечатывая глаза. Предатели родины и единомышленников стоят во льду, неспособные даже склонить голову от стыда и обреченные вечно смотреть в глаза своему позору. Души предателей друзей и гостей падают сюда мгновенно, в ту же секунду, когда совершается предательство, а их земными телами на исходе века овладевают демоны. Предатели благодетелей и величия полностью, неподвижно замурованы в глубине прозрачного льда, искаженные в самых причудливых и страшных позах, словно застывшие восковые фигуры.       И в центре этой космической стужи — Люцифер, исполинское, уродливое трехликое чудовище, наполовину вмерзшее в лед; взмахи его шести нетопыриных крыльев порождают леденящий ветер, поддерживая вечный мороз Коцита, из трех его пастей течет кровавая пена и он плачет тысячами слез бессильной ярости.       Если же смотреть на это с точки зрения нейробиологии и психиатрии, то последняя точка слома в процессе того, как регулярная цикличная боль разрушает личность — реактивный психоз и полный распад мышления. Галлюцинации становятся постоянными, стирается грань между сном и явью, и человек может начать воспринимать мучителя как единственную константу вселенной — это жесткая форма стокгольмского синдрома, переходящая в бред. Психика разрушена безвозвратно — в гиппокампе отмирают клетки, отвечающие за память и эмоции. Похоже, именно это Беллатрикс сделала с родителями Невилла.       — Два месяца, — повторил Волдеморт. — Ты не просишь для него пощады, ты лишь констатируешь его износ.       Обсидиановый нож в руке Драко превратился в холодный черный дым, впитываясь обратно в воздух. Он тяжело охнул — острая боль в ладони сменилась тягучим ноющим онемением, но он не пошевелился и все еще стоял на коленях, не позволяя себе ни одного лишнего движения.       — Мне не нужны сломанные вещи, — Волдеморт развернулся на пятках. — У тебя есть твои два месяца, Луна. Если через этот срок он будет неспособен служить мне так, как я того требую… я лично прослежу за тем, чтобы он был утилизирован.       Луна не смотрела ни на Драко, ни на Люциуса — только на Лорда, говоря себе: у тебя есть четыре месяца. Не больше. Четыре месяца — и аннигиляция. И тебя не будет вообще нигде, даже в аду.       Волдеморт прошел мимо Снейпа, не взглянув на него, и на секунду остановился рядом с Беллатрикс.       — Отпусти его, Белла. Сегодня праздник. Наслаждайся тем, что ты видишь, — бросил он, не оборачиваясь. — У нас впереди долгая зима.       На этом Лорд направился к выходу из зала. Пожиратели, до этого замершие в безмолвном ожидании, начали постепенно расслабляться, но никто не решался нарушить тишину, пока Темный Лорд не скрылся в глубине коридоров менора.       Драко остался на полу. Его ладонь продолжала кровоточить, оставляя на белом мраморе отчетливый темный след, но он не обращал на это внимания и смотрел только на Луну — лихорадочно, с остатками той боли, что он только что выдержал, и одновременно со странным облегчением.       Беллатрикс издала короткий рык.       — Инструмент, — прошипела она, наклоняясь так близко к лицу Драко, что он почувствовал запах ее сладковатых духов, смешанных с чем-то металлическим. — Ты слышал ее, племянничек? Через два месяца ты станешь просто мусором. Надейся, что она найдет себе что-нибудь более… долговечное.       Она с силой толкнула его плечом, проходя мимо, и ее смех эхом разнесся по залу, прежде чем она исчезла во тьме коридора.       Драко наконец медленно поднялся. Тело слушалось с трудом, рана на руке все еще ныла, но когда он выпрямился, первое, что сделал — это нашел руку Луны, и его пальцы, холодные и чуть дрожащие, сомкнулись на ее запястье.       — Идем, — тихо сказал он охрипшим голосом. — Нам нужно поговорить о цифрах.       Луна устало прикрыла глаза.       Драко развернулся, увлекая ее за собой прочь из зала в коридор, и, когда за их спинами закрылись двери — резко прижал ее к стене. Его раненая ладонь прижалась к камню рядом с ее плечом. Луна испытала почти приятное дежавю от этой позы — теперь ее это не пугало.       Пальцы, все еще испачканные в запекающейся крови, коснулись ее скулы, оставляя темно-красное пятно.       — Он думает, что ты проводишь надо мной опыты, — Драко горько усмехнулся, глядя на нее пронзительным хищным взглядом. — А ты ведь даже не пыталась его разубедить. Ты просто сказала ему то, что он хотел слышать.       — Вулнера Санентур, — тихо сказала Луна. Акациевая палочка в рукаве тут же отозвалась, и рана на его руке начала стремительно затягиваться.       Он навис над ней, закрывая от всего мира своей тенью.       — Ты спасла меня, — это прозвучало почти как признание в преступлении. — Ты пересчитала его, ты выторговала нам время, ты… ты вытащила меня из петли.       — Но ты меня тоже спас, — Луна склонила голову набок. — И это было… это было красиво.       — Иначе быть не могло, — Драко бережно коснулся ее подбородка, заставляя поднять глаза. — Это была не жертва. Это была необходимость.       — Это было спасение, — Луна накрыла его руку ладонью, прижимая к своей щеке. — Ты не понимаешь. Я же родилась в феврале.       Драко замер. Февраль… ее месяц силы? Время наибольшей уязвимости, когда любые метафизические раны кровоточат весь последующий год… Он пошел на сделку с Лордом, движимый первобытным инстинктом — закрыть ее собой, и действовал вслепую, а оказалось, что он вырвал ее из ловушки, о которой даже не догадывался.       Прижавшись лбом к ее лбу, он закрыл глаза.       — В феврале… какого числа?       — Тринадцатого, — так же тихо сказала Луна. — На следующий день был праздник Валентина. Папа говорил, что я была подарком.       — Значит, тебя подарили миру в середине февраля, — Драко слегка провел большим пальцем по ее нижней губе. — Мы отпразднуем это.       Прозвучало это так непререкаемо, что даже если бы Луна хотела спорить — у нее бы не вышло, но она не хотела спорить. Она хотела этот праздник, короткий перерыв от кошмара, уютный кокон в ее комнате, потому что невозможно все время жить в страхе. Нужно что-то еще. Нужно что-то хорошее.       — Да, — сказала она, крепче прижимая его ладонь к своему лицу. — И день Валентина тоже. Это будет мой первый Валентинов день, когда я действительно влюблена.       Она в него влюблена… После того, что ему пришлось совершить, Драко чувствовал себя существом, рожденным из пепла и яда, и чувство к Луне для него было сродни одержимости: он был болен ею, это было его лихорадкой, болезнью, которая не имела лекарства — да он бы и не позволил себя лечить — но она говорила об этом так…       Драко медленно убрал руку от ее лица, чтобы тут же обхватить ее за талию и притянуть к себе.       — Ты произносишь это так, будто это нечто светлое и легкое, — с горечью сказал он. — Ты ведь знаешь, что рядом со мной тебя не ждет никакой свет. Я не принц из твоих книг. Я — то, от чего нормальные девушки бегут, закрыв глаза.       Луна покачала головой — она не считала себя ненормальной, но само понятие нормальности в человеческом понимании всегда казалось ей скучным, плоским и в чем-то даже оскорбительным ограничением.       Драко коротко усмехнулся, впиваясь пальцами в ткань ее платья.       — Но ты не хотела принца. Ты хотела дракона. И ты его получила, — он чуть отстранился, глядя на нее с собственнической нежностью. — Если ты хочешь праздника, ты его получишь. Твой дракон устроит тебе и четырнадцатое, и тринадцатое, и все остальное время, которое у нас есть.