Связанные

      — Тис, зажги свечи с с молоком, медом и вербеной, — распорядилась Луна, как только дверь ее комнаты закрылась. — И принеси, пожалуйста, горячий яблочный пирог с корицей и много лимонного мармелада.       Старый эльф издал короткий всхлип, полный облегчения от того, что хозяйка вернулась целой, и щелкнул пальцами. Тонкие восковые свечи, расставленные по углам, вспыхнули кремовым светом, и сладкий аромат молока смешался с терпкой ноткой вербены. Спустя секунду на небольшом столике перед ней появился поднос с дымящимся пирогом и вазочкой с ярко-желтым мармеладом, похожая на маленькое солнце в полумраке комнаты.       Луна села в кресло и потерла ладони так, чтобы вызвать в коже покалывание. Легонько хлопнула себя по щекам. Взяла кусочек пирога — он был еще теплым, из-под хрустящей карамельной корочки сочилась янтарная начинка, источая запахи корицы, теста и кисловато-сладкого яблочного духа. Откусив маленький край, она прикрыла глаза: корка хрустнула, рассыпаясь мелкими сладкими осколками; начинка оказалась горячей, с комочками разварившихся яблок, тающих на языке и оставляющих после себя тягучую горчинку, смешанную с привкусом меда.       Потом она взяла мармелад; он был посыпан сахарной пудрой, как первый снег, в желе застыла светящаяся изнутри лимонная долька. Кислота ударила в небо и тут же сменилась сладостью, наполняя рот свежестью — мармелад таял, превращаясь в жидкий сироп.       Луна снова откусила пирог — на этот раз больше, соединяя во рту кислую лимонную свежесть с горячей яблочной начинкой, и начала думать.       Драко было больно, очень, но эта боль, возможно, была ему нужна, как искупление. Как способ хоть немного уравновесить весы после того, что он сделал вчера и позавчера. Он не мог отменить пытки Эли и не мог вернуть жизнь тем магглам, но он мог пролить свою кровь вместо нее, и в этом было его спасение, пусть маленькое, временное и почти иллюзорное. Ему было нужно сделать выбор, и это было единственное, за что он мог сейчас себя хотя бы немного уважать.       То есть, они оба сделали все правильно. Сегодня. Но что будет дальше?       Стараясь не уходить в катастрофизацию, Луна прокрутила в голове возможные сценарии.       Что будет, если завтра, послезавтра и на постоянной основе Драко будет по принуждению применять пытки и совершать убийства? Ежедневно магглов убивать нельзя — это заметно, но если Белла возьмется за это с пристальным вниманием, егеря могут притаскивать в менор случайных жертв, каких-то бродяг, которых никто не будет искать. Не каждый день, но регулярно. А пытки — пытки уже постоянно, для пыток в подвалах кандидатов хватает.       Тогда сначала — профессиональное выгорание эмпатии. Мозг не может каждый день тратить ресурсы на душевные терзания, и просто отключит зоны, отвечающие за сострадание к чужакам, так что процесс — даже убийства — превратится для него в рутину. Он станет идеальным боевиком и постепенно полностью перестроит свою личность вокруг новой оси. Он разделит весь мир на две категории: Луна (абсолютная ценность, которую нужно сохранить) и остальные (ресурс, мусор, препятствия, мишени). Его мышление станет абсолютно туннельным.       А потом — гормональное и магическое истощение; психопатию можно удерживать ментально, но тело обмануть нельзя. Из-за непрерывного запредельного выброса кортизола и адреналина начнется соматический износ — стойкий центральный тремор (дрожание рук, которое Драко будет маскировать), истощение, из-за постоянного стресса начнет разрушаться гиппокамп — он станет забывать детали прошлого и путать хронологию событий.       В итоге он превратится в то, что магическое право называет «живым проклятием», полностью потеряв способность возвращаться в мирное состояние. Даже когда Лорд исчезнет, Драко останется ледяным подозрительным хищником с атрофированной эмпатией. Любое изменение мимики Луны и любой незнакомый звук он будет воспринимать как угрозу и реагировать мгновенной летальной агрессией — как пуля, которую выпустили, и которую больше невозможно вернуть назад в обойму.       Это было плохо, но еще хуже было другое — если Белла оставит Драко в покое. Не навсегда, а на время. Например, завтра просто не будет его трогать — никаких пыток, ничего.       Тогда его накроет сильнейший откат. Оставшись в тишине, Драко окажется один на один с тем, что натворил за эти четыре дня, и сломается физически. Организм больше не будет видеть прямой угрозы, симпатическая нервная система резко отключится и включится парасимпатика. У него может начаться дикий неконтролируемый тремор всего тела, паническая атака, лихорадка и рвота, и он может просто проспать четырнадцать часов подряд тяжелым сном без сновидений, похожим на кому сном — если ему повезет.       Если нет — тремор, паника, жар, и на фоне этого — болезненная потребность в Луне, именно в ней, не в матери, потому что вокруг Луны он выстроил свое эго. Он не сможет отпустить ее от себя ни на шаг — буквально, даже если она попытается выйти в туалет или отойти к столу, он будет хватать ее за одежду и руки до синяков, умоляя или приказывая остаться, и будет зарываться лицом в ее колени, пытаясь спрятаться от картинок в своей голове.       Это будет плохо, но это будет катарсис, и это даст необходимое очищение… но только если после этого все останется спокойно, а так как они имели дело с Беллатрикс Лестрейндж, которая была профессионалом по слому людей, надеяться на покой было глупо.       Но — скорее всего, спокойный день Белла им даст. Именно потому, что она профи по слому. Она позволит Драко поумирать от боли и вины, а потом резко дернет его в ад снова, потому что когда его психика только что открылась, чтобы очиститься, новый удар будет нанесен прямо по живому обнаженному мясу. Чтобы выжить на этот раз, его защитные механизмы захлопнутся с утроенной силой, и он вернется к Луне вечером второго круга уже другим.       И так будет постоянно. Насилие — откат. Насилие — откат.       При постоянном насилии мозг Драко хотя бы понимает правила игры: мир — это перманентная угроза. При качелях Беллатрикс разрушит сам фундамент его восприятия безопасности. Через три-четыре цикла он полностью разучится расслабляться, тишина станет для него токсичной и каждый час без приказов Лорда превратится в пыточное ожидание: когда это начнется снова? кого заставят убить следующим? Произойдет инверсия: насилие начнет приносить ему извращенное облегчение — там все понятно, там адреналин глушит мысли, а в тишине его будет заживо жрать неопределенность.       Потребность в Луне тогда у него станет агрессивно-деспотичной, и любовь превратится в тяжелую форму одержимости. На руинах его личности останется только один рефлекс: сжимать ее запястье до синяков, проверяя, жива ли. Он перестанет говорить, став израненным хищником, способным только молча выть, уткнувшись в ее колени между казнями.       На третьей неделе таких качелей его префронтальная кора начнет отмирать физически. В гиппокампе запустится процесс апоптоза клеток из-за критического уровня кортизола. Он забудет цвета факультетов в Хогвартсе, забудет лица сокурсников, вся его память сузится до текущих суток и прежний Драко Малфой исчезнет безвозвратно.       Но еще хуже — если завтра, послезавтра и всю оставшуюся неделю Драко не пустят к Луне. Например, запрут в одиночной камере в другом крыле менора, оставив подыхать от отката в абсолютном одиночестве — потому что Беллатрикс знала его привязанность.       Когда адреналиновый купол Драко рухнет в пустоте, парасимпатическая нервная система включится с той же сокрушительной силой, но у него не будет ее рук, ее голоса, ее запаха — того единственного, что доказывает ему, что он еще жив и не в аду. Без заземления его паническая атака станет терминальной. Мозг начнет генерировать галлюцинации. Он будет расшибать кулаки о железную дверь, сдирать ногти о каменные плиты, кричать ее имя, пока не сорвет голосовые связки.       Когда через день Белла выведет его из одиночки, он будет ментальным трупом. Израненным бредящим животным. И в этом состоянии его снова заставят убивать — и он будет это делать уже не ради какого-то смысла или из осознанного выбора. Его префронтальная кора отключится. Останется только один базовый рефлекс, продиктованный Беллой: «Если ты убьешь этого маггла/этого грязнокровку — я разрешу тебе на пять минут спуститься в подвал и посмотреть на нее».       В результате Драко станет самым послушным, самым исполнительным и безжалостным палачом Лорда, сожжет пол-Англии, запытает до смерти любого своего сокурсника, не моргая и не сомневаясь — просто ради того, чтобы получить наркотическую дозу присутствия Луны.       А сама Луна при этом…       Нет, ломать ее психику не станет даже Беллатрикс. Волдеморт ей не позволит. Редкие часы не разбивают молотком, чтобы посмотреть, как они устроены; ему нужен был ее чистый функционирующий разум — но… но абсолютно свободный от деструктивной привязанности к Драко.       Для Волдеморта любовь — это ментальная зараза, дефект сборки, который делает сильного мага уязвимым. Если отнять у нее Драко, Луна не сойдет с ума — наоборот, ее разум, лишенный земного балласта, воспарит в сферу абсолютного интеллекта.       Конечно, не просто так, не потому, что она бездушная. Для этого подготовят почву.       Каждый день ей будут ненавязчиво сообщать вести снизу, говоря нечто вроде: «Он сегодня выл, деточка. Он так просил пустить его к тебе. Но Лорд приказал ему взять нож…» — а она — ученый, и ее мозг привык искать причинно-следственные связи, так что она тут же сгенерирует алгоритм: ее комфорт оплачен его кровью, и ее существование здесь — причина его перманентного ада. Спасаясь от парализующего чувства вины, ее разум включит радикальную защиту, чтобы не сойти с ума от сострадания. То есть — Луна перестанет о нем думать. Мозг просто заблокирует эту зону, чтобы выжить. Сама привязанность начнет восприниматься ею как источник опасности.       Потом, когда Драко начнет превращаться в безжалостного исполнительного пса, чтобы выторговать ей безопасность, Лорд позаботится о том, чтобы Луна это увидела. Ей покажут его в действии — ледяного, окровавленного, равнодушного, убивающего без дрожи, чтобы она посмотрела на него и испытала брезгливость, холодное разочарование или страх.       Если привязанность к Драко исчезнет, то исчезнет и страх за его жизнь. Она останется в этой роскошной комнате одна. Ее интеллект закроется в башне из слоновой кости. Она начнет решать для Лорда сложнейшие метафизические задачи, чертить рунные круги и пересчитывать вероятности — просто потому, что это единственное, что у нее останется. Потому что не только Драко, но и папу, Падму, Невилла, Джинни, Эли, всех, кто ей дорог, от нее найдут способ отрезать.       Да, до лета Волдеморт не дотянет. По расчетам Луны, он не пережил бы даже Белтейн — но до этого оставалось три месяца, а три месяца в условиях непрерывной синусоиды боли и точечной ментальной кастрации — это вечность. Для человеческой психики это срок, за который полностью перестраивается личность, отмирают старые нейронные плато и формируются новые, необратимые паттерны выживания.       К концу третьего месяца Драко Малфой как личность будет практически стерт.       Из-за непрерывных откатов, одиночества и токсичных доз кортизола у него разовьется тяжелая соматическая деградация — серая кожа, пустые, ввалившиеся глаза, постоянный скрытый тремор, который можно заглушить только боевыми зельями. Он забудет Хогвартс, забудет квиддич, забудет даже лицо матери, сохранив только боевые рефлексы, окклюментивные щиты и одну-единственную доминанту: «Луна должна жить». Он станет абсолютно глух к чужой боли, убийство для него станет механическим действием, а любовь к ней превратится в тяжелейший психотический синдром зависимости.       Когда же со смертью Лорда оковы падут, Драко не сможет функционировать автономно — Луна станет его единственным оператором. Без ее команд или физического присутствия его мозг будет впадать в ступор или в режим слепой неконтролируемой агрессии против любого движущегося объекта.       А Луна…       Луна действительно превратится в безупречную, ледяную вычислительную машину. Когда от нее отрежут отца, друзей и, наконец, Драко, ее мозг, спасаясь от болевого шока, проведет тотальную автоампутацию чувств. Она закроется в башне из слоновой кости внутри собственной головы и перестанет воспринимать людей как живые существа, видя вместо них лишь сложные рунные уравнения, потоки вероятностей и магические векторы.       Посмотрев на Драко, убивающего по приказу Лорда, она не почувствует брезгливости, но почувствует функциональную целесообразность. Она примет его как эффективное оружие и начнет рассчитывать его износ, как механик рассчитывает износ поршня.       Когда Лорд аннигилирует, а Белла либо погибнет, либо отправится в Азкабан, для них с Драко наступит тяжелейший синдром декомпенсации. Драко физически рухнет в терминальную кому или необратимый психоз. Его мозг, три месяца работавший на запредельном адреналине, выдаст такой силы парасимпатический удар, что магия начнет выжигать его собственные каналы, и он превратится в дрожащее бредящее существо, способное только лежать на полу у ног Луны, судорожно вцепившись в ее подол, и выть от возвращающейся, застоявшейся за три месяца вины.       Мозг Луны же поймет: безопасность достигнута, защитный блок больше не нужен — и прорвет всю ту боль, которую она копила три месяца, сублимируя в метафизику. Ее накроет волной колоссального посттравматического расстройства. Ей придется заново учиться чувствовать и заново вспоминать, что такое тепло, страх и жалость.       В итоге между ними установится симбиотическая связь.       Луна станет для Драко единственным поводырем в мире людей. Она будет единственной, чей голос он услышит сквозь свой внутренний шум, единственной, из чьих рук будет принимать еду, и единственной, ради кого будет сдерживать свои хищные рефлексы. Она будет его разумом, а он — ее преданным смертоносным телом. Луна будет монотонно, день за днем, пересобирать его поврежденный гиппокамп, возвращая ему память по крупицам, а Драко будет спать на полу у ее кровати, готовый разорвать горло любому, кто приблизится к ней ближе чем на шаг.       Они выживут, но кем они останутся?       Нужно было срочно это прекратить. Но как?       Побег — исключено. Луна, конечно, ученый, и в теории она знала, как жить в лесу, но на практике все ее соприкосновения с природой пока заканчивались прогулками по Запретному лесу вместе с фестралами, ловлей плимпов в пруду возле дома, сбором трав вместе с папой и поездками в какие-то места вроде побережья Шотландии. Она читала «Таинственный остров», и, возможно, выжила бы в таких условиях, но им пришлось бы не просто искать еду и ночлег, им было бы нужно постоянно прятаться.       Кроме того, родители. Отец и мать Драко — здесь, в меноре. Папа Луны — дома. У них не было никаких гарантий, что если они сбегут, их родителей оставят в живых; Ксенофилиуса точно не пощадили бы.       Убийство Беллатрикс — исключено. Это было заметно. Даже если медленно и постепенно ее травить, она сама поймет, кто делает это с ней, зная, у кого есть мотив. Убить быстро — как расписаться перед Лордом, что они не на его стороне. Кто не на его стороне — тот умирает.       Переключить Беллатрикс — как вариант, но если вчера Луне казалось это идеальным, то сейчас, высчитав все схемы перелома, переключение виделось почти невозможным. Она импульсивна, но не настолько, чтобы отказываться от важной цели. Ломать личность Драко, похоже, было нужно не просто ради забавы его чокнутой тетки — это было с подачи Лорда, и не ради самого Драко. Для Волдеморта он был одним из многих, но Луна показала себя как гений-изобретатель. Он говорил, что она мыслит как настоящий Темный Лорд, видел, что она его понимает, высоко оценил ее способности…       Драко боялся, что он захочет присвоить ее как женщину, и она боялась того же, но все вышло иначе. Как женщина, она Лорду была неинтересна (или пока неинтересна). Ему хотелось… нет, не наследия. Он бессмертный, зачем ему наследие? Он хотел… союзника.       Точно!       Ему одиноко. Ему всегда было одиноко — до становления Темным Лордом и после. Он не видит равных, а Луна в его понимании — почти равная; он никогда не снизойдет до такого признания, он в своих глазах — божество, но все остальные на десять ступеней ниже, а она — на одну.       Это почти как союз Мефистофеля и Фауста, только здесь знания нужны не Фаусту, а самому Мефистофелю. Он будет водить Драко по циклам боли — по кругам ада — уничтожая его и переплавляя суть Луны в холодного гения без единой капли души…       По кругам ада…       Луна откинулась в кресле, потирая виски: мысль завертелась на периферии сознания и она пыталась поймать ее за хвост. Круги ада. Данте. Вергилий. Все это было похоже на ответ — но на какой?       Что у них с Драко было?       Кровь Розье. Магия рода спровоцировала в ней интуитивную вспышку, когда она провела ритуал приворота на крови в Лугнасад — но вместо классического приворота создала связь, а уже и без того существующую в зародыше любовь Драко развила до полноценного чувства. В ней от Розье больше. В нем — меньше, но зато в нем есть половина от Блэков, и…       У него есть Бузинная палочка. Да, она у Волдеморта, но по всем законам магии, хозяин этой палочки — Драко.       Владеть этой палочкой может быть лишь тот, кто не боится смерти. Это значит не только не бояться убивать — это значит и не бояться умереть.       Имболк только вступил в силу. Праздник очищения, оскверненный жертвоприношением крови, и… не только. Гриндевальд был убит накануне. Драко открыл врата Нурменгарда своей кровью. Потом — принес эту кровь в жертву.       Очищение. Кровь. Жертва. Ад. Циклы боли — круги ада. Вергилий. Беатриче. Имболк. Февраль — ее месяц силы…       Данте не остался в аду. Данте вышел из ада.       «Так ведомо великим мудрецам, что гибнет Феникс, чтоб восстать, как новый…»       Луна резко села в кресле.       Имболк — очищение — ад — перерождение…       Стереть чувства полностью нельзя. Законсервировать — не выход. Но… их можно разделить!       Двоемыслие. Внешний и внутренний поток. Это про разум — но по такому же принципу можно сделать и с чувствами. Взрослые Пожиратели Смерти не ломаются от того, что убивают, хотя не все здесь откровенные чудовища, как Белла и Кэрроу. Есть такие, как Люциус, как Нотт-старший, наконец, Снейп… они вполне вменяемые люди, которым, возможно, тяжело выносить то, что они делают — но они выносят и остаются собой, и даже могут любить; Люциус любит жену и сына, Снейп — Сибилл Трелони… они прошли перелом и не остались прежними, это невозможно, но и не превратились в сгустки боли или бездушных монстров.       Разница лишь в том, что это происходит у каждого индивидуально. Снейпа бросили в мясорубку, когда у него и так почти ничего не было. С Люциусом — наоборот, у него были жена и сын, это могло его удерживать. И ни у кого из них не было Беллатрикс, как палача.       Они прошли это. Драко нужно пройти тоже — и Луне заодно, потому что даже если Драко останется в норме, все еще есть папа, Эли, Артур, Армия Дамблдора, и просто видеть происходящие ужасы уже травмирует. У нее уже приступы тревожности, и ей совсем не нужно допускать развитие чего-то похуже.       Дверь отворилась бесшумно. Драко вошел и остановился, прислонившись к косяку, словно у него не осталось сил дойти до кресла.       Лицо у него было пепельное, скулы заострились так, что, казалось, могут порезать воздух, пустые глаза смотрели на нее с таким усилием, будто каждый миг был последним. На потрескавшихся губах запеклась кровь.       — Драко, — тихо позвала Луна.       Он дернулся, как будто она его толкнула, нерешительно подошел к креслу и, не дождавшись приглашения, медленно опустился на пол и положил руки на ее колени.       — Там, в зале, — прошептал он в складки ее платья. — Я почти перестал чувствовать собственные границы. Я… я боялся, что если закрою глаза, то увижу только этот черный дым от ножа.       Откат, подумала Луна. Тот самый момент, когда старая броня сломана, а новой еще нет — он как раскаленный деформированный кусок металла, который только что вынули из горнила… а она строит именно такие ассоциации про металл, а не про человека, чтобы не разреветься.       Драко сжал ткань ее одежды в кулаках, прижимаясь лбом к ее коленям, словно это было единственным местом в мире, где можно было спрятаться от самого себя.       — Убери меня из этого зала, Луна, — сказал он совсем тихо. — Хотя бы на эту ночь.       Все, осознала она. Хватит. Достаточно. Это больше невозможно терпеть.       — Драко, слушай меня, — она потянула его вверх, схватив лицо в ладони. — Слушай меня внимательно. Я могу прекратить это. Я могу сделать так, что тебе будет лучше. Нам обоим будет лучше. Мы будем осознавать все происходящее, сочувствовать тем, кому больно, мы останемся людьми, но вместе с этим мы оба будем спокойны. Понимаешь? Никакой грызущей вины, ненависти к себе, тревожности и вероятных панических атак вместе с депрессией и всеми вытекающими. Ты не будешь называть себя инструментом и считать себя грязным, а я не буду уходить в диссоциацию и бегать по комнате в ужасе от того, что еще не произошло. Это пройдет.       Драко замер под ее руками, глядя на нее снизу вверх так, словно она была пророком или самой жизнью.       — Ты говоришь о том, чтобы откалибровать меня…       — Заткнись, — вспыхнула Луна. — Об этом я и говорю! Они заставляют тебя перестать быть человеком, и ты это принимаешь, потому что это копинг, как моя интеллектуализация! Это искаженная форма когнитивного рефрейминга! И это будет продолжаться, и будет хуже, Беллатрикс перекрутит тебя через мясорубку и не останется ничего!       Выпрямившись, Драко увлек ее за собой, пока она не оказалась в кольце его рук. Подрагивающие ладони легли ей на талию, и он резко притянул ее к себе, утыкаясь лицом в ее шею.       — Ты не понимаешь, — глухо проговорил Драко. — Если я перестану быть инструментом, если я позволю себе почувствовать… я не выдержу. Ты же знаешь это. Мой разум не такой, как твой. Я не могу перестроить геометрию мира, чтобы спрятаться. Я просто… гнию изнутри.       — Это ты не понимаешь, — Луна отстранилась, чтобы видеть его глаза. — Я перестрою это. Никто не будет гнить изнутри. Ты останешься собой, ты будешь любить меня, ты будешь защищать меня, ты… — она сомкнула губы, — ты будешь убивать. Пытать. Делать, что тебе прикажут, потому что это необходимо, и ты будешь понимать, что делаешь, и будешь сожалеть, но иначе. Как… следователь, который внедряется в банду. Он убивает, чтобы его не раскрыли, и делает ужасные вещи, но знает, что он совершает правосудие, и что когда операция закончится, он вернется. И будет жить с этими воспоминаниями, но не возненавидит себя, потому что был прав.       Он на секунду зажмурился, прижимаясь лбом к ее лбу.       — Ты хочешь сделать меня идеальным солдатом, который не чувствует боли от того, что делает?       — Который чувствует боль, но это его не разрушает, — Луна снова отодвинулась, и вместо того, чтобы схватить его лицо в ладони — запустила пальцы в волосы на затылке, чувствительно сжимая. — Посмотри на меня. Вспомни Снейпа. Он ненавидит все вокруг, и себя тоже, но это его не уничтожает. Он любит Трелони, он не стал психопатом, он живет в колоссальном напряжении, но живет!       Драко опустил голову, прижимаясь лбом к ее ключице.       — Скажи мне правду… Ты боишься, что если я останусь таким — сломанным, грязным, ненавидящим себя — то я сорвусь. Ты боишься, что я перережу глотки всем этим ублюдкам в зале, даже если Лорд велит мне стоять на коленях. Ты хочешь сделать меня безопасным, чтобы я мог просто быть рядом с тобой, — подняв глаза, он горько усмехнулся, глядя на нее сверху вниз. — Ты хочешь приручить дракона, который уже начал отгрызать себе лапы, чтобы выбраться из капкана.       — Я хочу, чтобы мы оба остались в норме! — Луна схватила его за плечи. — Потому что знаешь, что будет иначе? Иначе ты будешь марионеткой, а я — абсолютно замерзшим гением. Если тебе плевать, кем ты станешь, то я совершенно не хочу проходить путь Фауста, который мне уже проложил этот лысый безносый Мефистофель!       Почти нежно, но с властной требовательностью Драко убрал прядь светлых волос ей за ухо. Взгляд скользил по ее лицу, изучая каждую черточку, будто он пытался запечатлеть ее в памяти перед тем, как окончательно надеть маску.       — Если я это сделаю… если я научусь жить с этим, не сгорая… ты будешь моей единственной причиной просыпаться. И если ты когда-нибудь решишь, что я тебе больше не нужен, — его взгляд стал тяжелым и пристальным, — или если захочешь, чтобы я снова стал тем мальчишкой, который ненавидел себя за каждую каплю крови на руках… не проси.       Луну охватило глухое отчаяние. Она выстроила целую схему того, как вытащит психику их обоих из той ямы, куда их загоняли, она четко поняла, что будет в противном случае, она пытается объяснить ему высший пилотаж ментального контроля, как сохранить живую душу, сочувствие и человечность, просто изменив ракурс восприятия, чтобы боль его не выжигала — а он рассуждает, что станет инструментом без боли или монстром, которого она потом испугается. То есть, либо ты сломался и страдаешь, либо ты ледяной психопат, третьего не дано!       Он даже на грани слома психики умудрился устроить малфоевскую драму!       — Ты готова к тому, что когда я перестану гнить изнутри, то стану для этого мира гораздо страшнее, чем ты можешь себе представить? — Драко все так же пристально смотрел на нее.       Луна вскочила на ноги.       — Ты говорил, что ты мой, так? Что принадлежишь мне. Что ты не допустишь, чтобы я пострадала. Что ты не заставишь меня плакать. Ты это говорил, и я это слышала, так что прекрати пререкаться и просто делай то, что я говорю, а потом, если что-то пойдет не так — можешь меня за это ненавидеть!       Драко смотрел на нее со странной смесью надежды и обреченности, словно ждал приговора и одновременно молил о помиловании — но не униженно, он даже на полу умудрялся сохранять что-то от той надменной породы, которая была впитана с молоком матери.       — Ты думаешь, я способен тебя ненавидеть? Даже если бы я вырезал города, последнее, на что меня хватило бы — это ненависть к тебе, — рывком он притянул ее к себе, сжимая в объятиях, и коснулся губами виска. — Хорошо. Мы сыграем в это. Я буду держать эту маску…       — Мы не сыграем ни во что, — Луна уперлась ладонями в его грудь, не отстраняясь, но и не позволяя ему спрятать ее лицо. — Драко, ты меня вообще не слышишь. Это не игра. Сегодня ночью я проведу тебя через ад.