Связанные

      По просьбе Луны Тис до блеска вымыл каждый дюйм пола и панелей настойкой вербены, так, чтобы горьковатый запах пропитал дерево настолько глубоко, что комната казалась защищенным периметром, очерченным невидимой чертой, через которую не могла просочиться ни одна чужеродная мысль. Расставленные по углам свечи из пчелиного воска горели ровно, источая ароматы ладана, шалфея и лаванды, и уютно потрескивали деревянными фитилями. На столике стояло блюдо с отборной черникой и мед в сотах, похожий на жидкий янтарь.       Для астральных путешествий использовались разные вещи, но Луна решила не изобретать велосипед и использовать то, что уже создало связь между ними. Если магия Розье выбрала это — значит, именно это и нужно.       Кровать была надежно заключена в два круга: первый — из обсидиановой крошки, второй, поменьше, внутри него — из соли; их было двое, их психика была расшатана, потому и защита была нужна как можно более сильная.       Драко сидел на краю кровати, опустив руки на колени, и в этой стерильной, напоенной ароматами защиты комнате выглядел как инородное тело — слишком резкий, слишком темный, сотканный из углов и невыразимой усталости. Волосы разметались, открывая высокий лоб, на котором пролегла глубокая болезненная складка, мантия, расстегнутая на верхние пуговицы, открывала бледную шею, светлые глаза в полумраке казались льдисто-серыми.       — Ты уверена? — тихо спросил он.       Луна взяла с блюда ягоду черники, и, не сводя с него взгляда, поднесла ко рту. Темный сок потек по губам, она медленно облизнулась, специально стараясь прочувствовать каждую ноту вкуса — терпко, почти горько, но за этой горечью открывалась сдержанная сладость, а следом прохладное кисловатое послевкусие.       Черничной кровью связала…       — Ешь, — сказала она, поднеся вторую ягоду к губам Драко.       Он подался к ней всем корпусом, медленно и торжественно, как будто это был ритуал причастия, и взял ягоду губами, не сводя глаз с ее лица.       — Терпко, — тихо произнес он, прикрыв глаза. — Почти как лекарство.       Луна чуть склонила голову набок. Почти. Черника была необходима, так как они оба были новичками в астрале, а во время первых путешествий новички либо ничего не видят, либо видят все искаженным. Черника же улучшала сумеречное зрение и открывала духовный взор, помогала отличать реальные астральные объекты от ментальных проекций, а еще — обладала свойством скрывать то, что должно быть спрятано, и защищать от чужого внушения, то есть, делала их невидимыми или неинтересными для хищных сущностей.       Драко мягко потянул ее руку на себя, заставляя Луну придвинуться еще ближе к краю кровати, провел большим пальцем по ее губам, стирая след черничного сока, и слегка приподнял ее подбородок.       — Что именно ты хочешь увидеть, когда я перестану сдерживаться? Ты хочешь, чтобы я вспомнил, как я убил тех людей позавчера? Или чтобы я показал тебе ту часть себя, которую боюсь больше всего — ту, что хочет просто лечь у твоих ног и позволить тебе сделать со мной все, что угодно, лишь бы не возвращаться в этот зал?       «…позволить тебе сделать со мной все, что угодно…»       От этих слов по позвоночнику Луны пробежала горячая волна и внутри что-то перевернулось.       Она живо представила, как он лежит у ее ног, головой на ее ступнях, и его волосы рассыпаются по ее щиколоткам, и он закрыл глаза, и его ресницы дрожат, как крылья пойманной бабочки, и она может делать с ним что угодно — провести пальцами по виску, сжать волосы на затылке, заставить поднять лицо, поцеловать, ударить, приказать — и он подчинится… как он смотрит на неё снизу вверх со странной смесью обожания и страха, как берет ее руку и кладет себе на горло — смотри, вот оно, самое уязвимое место, я доверяю тебе. Режь. Приказывай. Я твой.       Как его пальцы вцепляются в край ее платья, когда она отходит на шаг. Как она раздевает его — расстегивает пуговицы на его мантии, одну за другой, медленно, чувствуя, как мышцы напрягаются под ее пальцами, а он стоит и позволяет, потому что она сказала «стой». Как он целует ее колени — не губы, не шею, не руки, а колени, потому что сам стоит на коленях. Как его губы дрожат, как он не смеет поднять глаза, пока она не скажет «посмотри на меня», и когда она говорит — смотрит с благоговением. Как он просит — не словами, всем телом, всем напряжением, всем тем, как сжимает ее платье в кулаках. Как она не сразу дает, и он ждет, и секунда растягивается в вечность, а когда она кивает — он падает к ее ногам…       Черт, она должна думать про астрал, а не про то, как он целует ее колени! Кто его просил говорить такие вещи, которые ее вегетативная нервная система интерпретирует как прямую команду к соматическому возбуждению?       Взяв соты, Луна отломила край — янтарная жидкость медленно потекла по пальцам — положила на язык кусочек воска и разжевала. Мед растекся по небу — обволакивающий, с легкой кислинкой, в нем было что-то от замшелых камней, вересковых полей под низким небом и дождя.       Дух Окуня спрашивал у Духа Вертикальной Грозы, что значит полуденный дождь…       Отломив другой кусочек, Луна поднесла воск к губам Драко.       — Просто ешь, — почти просяще сказала она.       Он послушно приоткрыл губы, принимая предложенное, прожевал медленно, прикрыв глаза, а потом перехватил ее руку и слизал янтарные капли с пальцев, не сводя с нее глаз.       — Скажи мне, что делать дальше, — произнес Драко. — Я готов.       Луна смотрела, как его язык медленно скользит по ее руке, и не могла отвести взгляд. Он не торопился, он смаковал, это прикосновение было влажным, горячим и почти неприличным, и она чувствовала, как от кончиков пальцев тепло растекается по запястью и поднимается выше. И как звучал его голос… низкий и немного хриплый, и с такой интонацией, что не оставалось сомнений: он действительно готов на все, что она скажет.       В голову Луны снова полезли картинки: как он стоит перед ней на коленях, как она проводит пальцами по его волосам, сжимает у затылка, заставляя запрокинуть голову, и он подчиняется — медленно, покорно, без тени сопротивления, и смотрит на нее снизу вверх, и глаза у него темные и расширенные…       Как она приказывает ему раздеться, и он подчиняется, и когда остается перед ней без мантии, без рубашки, без всего — не прячет взгляд, смотрит на нее и ждет следующего приказа, и она может сказать «встань», «подойди», «поцелуй меня», «ударь себя», «закрой глаза» — и он сделает, не раздумывая.       Как она ведет пальцем по его груди, и он замирает, как она нажимает чуть сильнее — и он делает шаг назад, и она толкает его на кровать, и он падает, и его глаза блестят в полумраке, и она может делать с ним все, что угодно, и он не остановит ее, даже если ей захочется сделать больно…       Да черт побери! Это все из-за вербены!       С другого края сот кончиком пальца она зачерпнула еще меда, рисуя на левом запястье знак: ह्र; эта биджа-мантра растворяла границы плотного мира и делала дух текучим. На правом — द — семенной звук богини-матери Дурги, которая уничтожает любых демонов, злых духов и негативные астральные сущности.       — Протяни правую руку, — сказала Луна.       Драко протянул руку, поворачивая так, чтобы запястье оказалось полностью открыто. В отличие от левого предплечья, где под кожей запеклась уродливая метка, эта рука была чистой — просто бледная кожа и выступающие тонкие вены.       — Если бы Патил сейчас видела, что ты делаешь… — его губы тронула тень прежней язвительной усмешки. — Если бы она знала, что ты касаешься меня, не брезгуя и не закрывая глаза… она бы нашла способ меня проклясть.       Луна решила не отвечать, сосредоточившись на рисунке.       Первая линия — длинная вертикаль, рассекающая запястье от локтевого сгиба к пальцам. Мед ложился ровной блестящей струной, отражая свечи. Потом — небольшая наклонная, как крыша дома; Луна коснулась кончиком пальца середины вертикали и повела вверх и влево, оставляя за собой сладкий след. Следующая линия — наклонная вправо, зеркально отражающая первую и соединяющаяся с вершиной, образовав треугольник, и небольшая линия вниз от вершины, и последняя — горизонтальная черта в основании, закрывающая знак.       Медовой кровью связала…       — Это защитный символ, — закончив, тихо сказала Луна. — Устранение препятствий, бед и уничтожение внутренних демонов, защита и спасение от невзгод, и Абсолют, устраняющий страдания. Падма говорила, что Дурга соткана из сияния всех богов сразу, и ее ярость — это чистый огонь, который сжигает все ложное. Эта мантра — броня. Пока она на твоей коже, ни один внешний кошмар не сможет коснуться твоего разума, потому что Великая Мать уже заняла место у твоего изголовья. Теперь протяни левую руку.       Левую Драко протянул нехотя, и сжал кулак, когда открылась Черная Метка, безобразно мерцая ядовито-зеленоватым светом даже в мягком свете восковых свечей. Выглядела она как открытая гноящаяся рана, змея, казалось, извивалась под кожей, и по его венам пронеслась ледяная волна боли.       — Осторожнее, — его голос сорвался на низкий рык. — Это… чувствует магию.       Кожа вокруг Метки была воспаленной и серой, и когда Луна прикоснулась — не к самой метке, ниже, к запястью — он вздрогнул, сдерживая желание отдернуть руку.       Теперь она чертила очень осторожно, чтобы не причинить лишнюю боль. Вертикальная линия — сверху вниз, горизонтальная — пересекает чуть выше середины, вторая — ниже и короче, третья — замыкающая, и точка в центре.       Луна увидела, что его кадык дернулся, когда он сглотнул — от боли? от напряжения? от того, что она держала его за руку, и он не знал, попросить ли ее отпустить или, наоборот, умолять не останавливаться?       Если бы он попросил не останавливаться…       Нет, стоп, одернула себя Луна. Хватит. Это путешествие в ад, а не… не то, что лезет ей в голову.       — Теперь слушай меня очень внимательно, — она отстранилась, сложив руки на коленях. — Так внимательно, будто от этого зависит твоя жизнь, потому что так оно и есть. Сейчас ты ляжешь рядом со мной и закроешь глаза. Возьмешь меня за руку. Будешь просто молча лежать, и — мы окажемся не здесь. Мы окажемся в аду. Что там будет — я не знаю. Но есть правила, которые нельзя нарушать, что бы там ни было. Во-первых, нельзя оборачиваться. Что бы ты ни увидел, что бы ни услышал, даже если тебя позовет голос твоей матери — смотреть назад нельзя ни в коем случае. Если ты читал про Орфея и Эвридику, это то самое. Во-вторых, — она загнула палец, — нельзя проявлять агрессию. Нельзя драться, защищаться или нападать. Там не твое тело, там твой разум. Если, например, на тебя набросятся демоны — на самом деле ты не пострадаешь. Меня защищать тоже нельзя, но на меня и так никто не набросится, мои демоны — натуры интеллектуальные и тихие. В-третьих, — Луна снова загнула палец, — нельзя ничего там оставлять или брать с собой. Брать с собой — это значит и то, что там ничего нельзя есть. Это уже про Персефону, которая съела зерна граната. Ты меня понял? Повтори, чего нельзя.       В глазах Драко вспыхнула сосредоточенная решимость, и он проговорил, чеканя каждое слово:       — Первое: не оборачиваться. Ни при каких обстоятельствах. Даже если… если я услышу кого угодно — я смотрю только вперед, — его голос слегка дрогнул на упоминании матери, но он быстро взял себя в руки. — Второе: никакой агрессии. Не нападать, не защищаться, не пытаться драться, даже если это будет казаться вопросом жизни и смерти. Я просто наблюдатель. И третье… ничего не брать, ничего не оставлять, и самое главное — ничего не есть. Даже если буду умирать от голода.       Луна одобрительно кивнула.       — Хорошо. Теперь ложись.       Она легла первой, укладываясь так, чтобы оставить ему место, и прикрыла глаза. Драко последовал за ней, опускаясь на постель с такой осторожностью, как хищник занимает свое логово, и повернулся на бок, лицом к ней, инстинктивно изогнувшись так, чтобы закрыть ее собой. Левую руку с Меткой он сжал в кулак, держа подальше от нее, а правой нашел ее ладонь, почти отчаянно переплетаясь пальцами.       Они были в одежде, это было совсем не похоже на что-то сексуальное, но от Драко исходил жар, и Луна чуть не представила снова — как могло бы быть, если бы…       Нет, хватит. Астрал. Падма говорила, как правильно очищать сознание: пусть мысли текут, как облака по небу, как воды Ганга, проплывая сквозь ее ресницы. Не быть здесь, не быть нигде, ничего не доказывать и не утверждать… полностью раствориться в треске деревянных фитилей, в ароматах прохладной лаванды, сухого травянистого шалфея с острой горчинкой и ладаном, пахнущим вечностью и каменными сводами древних храмов.       Не разделять сознание — расширить. Успокоиться и плыть, мир — это одна огромная река, и жизнь — река, и смерть, просто опуститься в поток…

***

      Их окружал сумрачный лес.       Деревья стояли серые, как пепел, впиваясь корнями в землю, покрытую мхом цвета запекшейся крови. Ни одного зеленого листа — только черные скрюченные ветви, тянущиеся к небу, но неба не было, лишь серая беззвездная пустота. В воздухе висело напряжение, как перед грозой, пахло прелыми листьями, гнилью и дымом от костра, тишина стояла такая, что было слышно, как с ветвей падают капли — одна, другая, третья… каждая ударялась о землю с отчетливым звоном, будто кто-то играл на разбитом фортепиано одну и ту же ноту.       Драко выглядел в этой мертвенной серости еще более инородным, чем в комнате. Его кожа казалась почти прозрачной, словно под ней не было мышц и крови — только натянутая фарфоровая оболочка, скрывающая пустоту, льдисто-серые глаза стали почти серебряными.       — Не смотри на корни, — глухо проговорил он, слегка наклонив голову и слушая пространство. — Просто иди за мной.       Луна шла за ним; Драко держался на полшага впереди, намеренно принимая на себя вероятный первый удар, прикрывая ее своим телом от каждой тени и каждого скрюченного сука, похожего на человеческую руку.       Наконец лес остался позади, и они вышли к подножию холма, поднимающегося из тумана, как будто кто-то вылепил его из утренних облаков и забыл на земле. Трава на склоне была молочно-белой с серебристым отливом, и звенела на ветру, как тысячи колокольчиков. Восходящее солнце еще не показалось из-за вершины, но свет уже окрасил край неба в розово-золотистые тона, стекая по склону, как жидкий мед. Воздух пах снегом и почему-то корицей.       На склоне застыли три зверя — но не пантера, лев и волчица, как у Данте. Те звери пугали его, а эти не бросились на них, и не выглядели жутко.       Чешуя змеи, обвившейся вокруг древнего камня, отливала изумрудным и серебряным. Оперение орла казалось высеченным из пергамента старых свитков. В высокой траве притаился лунный заяц, сотканный из чистого серебристого тумана.       Слизерин, Рейвенкло, и… ее Патронус.       Луна крепче сжала ладонь Драко, завороженно глядя на зайца. Зверек поднялся на задние лапы, прижав передние к груди, торчащие вверх уши ловили малейшие звуки, в больших черных глазах отражалось все небо — от розового рассвета до фиолетовых сумерек, которые еще не наступили.       Из серого марева, соткавшись из воздуха, к ним шагнула женщина.       Драко замер. Мир вокруг потерял четкость, оставив лишь этот ослепительный образ — это была… Луна? Те же черты лица, та же странная отрешенная грация, те же глаза, которые словно видели изнанку бытия… Только в чертах была холодная резкая осознанность — как если бы Луну лишили ее мягкости и странной доброты, заменив это кристально чистым знанием. Она выглядела как Луна, которой пришлось пережить сотни веков одиночества.       Внутри Драко проснулся ледяной ужас: ему казалось, что он видит свою Луну — будущую Луну, если он допустит ошибку и не сможет защитить ее от тьмы.       Луна не шевелилась рядом с ним, замерла, глядя на женщину одновременно с восторгом и ужасом, и это напугало Драко еще больше.       — Ты… ты не она, — угрожающе произнес он. — Ты — то, во что хочешь превратить ее? Ты — ее холодный рассудок?       Женщина чуть склонила голову — это движение было до боли знакомым, и таким же знакомо-певучим голосом произнесла:       — Я — ее мать.       Мать?..       Драко словно ударило током. Это было очевидно, на самом деле — это сходство, это лицо… он не видел Пандору, он помнил о ней только момент смерти из воспоминаний Луны, и мог бы довериться, но это было не то место, где стоило кому-то доверять.       Он не доверял этой женщине. Он не доверял самому факту ее существования здесь.       — Если ты — ее мать, — его голос стал ледяным и твердым, — докажи это. Не словами, которые ты взяла из ее памяти, а действием. Мы идем на вершину. Ты пропускаешь нас, или ты — еще одно препятствие, которое я должен устранить?       Пандора весело улыбнулась.       — Милый мальчик, ты пытаешься защитить ее от того, из чего она соткана. Я не препятствие, — в ее голосе зазвучали нотки забытых песен. — Я — ваш Вергилий. Ваш единственный шанс не остаться здесь навечно, превратившись в еще один серый корень, питающий этот мох. Без проводника вы будете ходить по кругу, пока не забудете даже собственных имен.       Драко чувствовал, что от нее исходит холод — но не могильный, а звенящий холод высокогорной пустоты, звездного пространства и пустоты, которая видела рождение и гибель миров. Пандора сделала еще шаг, оказавшись совсем близко.       — Если ты так боишься за нее, иди первым. Я рада, что у моей дочери такой защитник, который готов сгореть в аду, лишь бы у нее не дрогнула рука. Это… — она улыбнулась мягче, — удачный выбор, Луна.       Не дожидаясь ответа, Пандора повернулась к ним спиной и направилась вверх по каменистой тропе. Ее походка была такой же невесомой и танцующей, как у Луны, и каждый ее шаг оставлял на серой земле четкий след, светящийся серебром.       Драко посмотрел на Луну.       — Ты веришь ей? — одними губами спросил он. — Ты веришь, что это не ловушка?       Луна медленно покачала головой, не сводя глаз с женщины, и приподняла руку, показывая ему биджа-мантру Дурги.       — Это знак матери, — так же тихо ответила она. — И… у Данте был Вергилий. Ты не читал, но я знаю… у него был Вергилий, а у нас… — Луна болезненно усмехнулась. — Идем за ней.       Они двинулись следом за Пандорой. Драко шел так близко к Луне, что их плечи соприкасались при каждом шаге, крепко сжимая ее руку. Звери не остались на холме — рядом с ним беззвучно скользила змея, ее чешуя отбрасывала блики серебра на его темные сапоги, и от ее присутствия Метка странным образом умолкла. Рядом с Луной семенил лунный заяц, прыгая вокруг нее и рассыпая искорки серебристого света, и Драко ловил себя на мысли, что если бы не этот зверек, он бы уже давно сошел с ума от тишины.       Орел парил над ними, и иногда в пустоте раздавался его пронзительный крик.

***

      Врата возвышались над ними колоссальным монолитом из почерневшего железа, врезанные прямо в скалу, уходящую в бесконечную высь. Над аркой горела надпись, высеченная огненными знаками:

«ОСТАВЬ НАДЕЖДУ, ВСЯК СЮДА ВХОДЯЩИЙ»

      Надпись жгла Драко глаза, словно физический ожог.       — Оставить надежду, — прошептал он. — Какая ирония. Как будто у нас было ее в избытке.       Пандора обернулась, одарив его взглядом с неким материнским одобрением.       — О, Луна, — хихикнула она, — у твоего парня есть чувство юмора! Редкое качество для тех, кто уже наполовину состоит из пепла и долга.       Луна промолчала, сжав руку Драко так, что это было больно — но она не выглядела так, будто боялась. У него появилось ощущение, что, наоборот, она держится за него, чтобы не сорваться с места и не кинуться обнимать Пандору, забыв обо всем на свете.       Огромные черные створки начали приоткрываться со скрежещущим стоном. Из черноты потянуло холодом и абсолютной тишиной. Змея у его ног напряглась, издав шипение.       Луна знала, что будет за вратами: плач и исступленный крик, обрывки всех наречий, ропот дикий… Так и было; стоило им войти, как тишина исчезла и по ушам ударил стон бесконечной тоскливой серости.       Пандора скучающе оглядела пространство, где в вечном полумраке копошилось нечто бесформенное.       — Добро пожаловать в зал ожидания для тех, кто так боялся испачкать руки, что в итоге стерся до состояния пыли, — ее звонкий голос прозвучал абсолютно неуместно.       Луна посмотрела на толпу теней, бегущих за хаотично мечущимся знаменем.       — Смотри внимательнее, Драко, — указала на них Пандора. — Вот они — великие нейтралы. Люди, которые умудрились прожить жизнь, не оставив на ткани бытия даже зацепки. Ни подвига, ни преступления. Просто… серый шум.       Драко поморщился, глядя на то, как существа — когда-то бывшие, должно быть, людьми, — пытались угнаться за знаменем, которое не вело никуда. Их терзали насекомые, и жужжание сливалось в один невыносимый монотонный гул.       — Их даже Ад не берет, — Пандора издала короткий смешок. — Люцифер слишком горд, чтобы позволить этим… недоразумениям смешаться с грешниками. Представь, как обидно: провести вечность в аду и даже не получить статуса преступника? Их здесь жалят осы, их едят черви, но самое страшное наказание — то, что о них забыли даже те, кто их судил. Нулевой коэффициент значимости.       С каждым словом Луна убеждалась — это действительно ее мать. Ее голос, ее тон, ее насмешливость… даже то, как она вворачивала в речь термины, как делала сама Луна…       Пандора повернулась к Драко, и в ее холодных и прозрачных глазах блеснуло что-то острое.       — Ты ведь всю жизнь пытался стать кем-то, правда? Чьей-то пешкой, чьим-то страхом, чьим-то инструментом… чьим-то драконом, — она глянула в сторону дочери. — Для этого места ты недостаточно пресен, так что не бойся — тебя здесь не оставят. Ты слишком сильно любишь, слишком сильно ненавидишь и слишком сильно боишься. А это… — она пренебрежительно махнула рукой на стекающую к их ногам смесь крови и гноя, — это для тех, кто выбрал удобный путь.       Драко сжал руку Луны. Змея завибрировала от омерзения, свернувшись кольцами вокруг его лодыжки.       — Идем, — Пандора первой сделала шаг вперед. — Экскурсия по этому приюту для серостей затянулась. Здесь даже смотреть не на что.       Все же Луна присмотрелась — не мелькнет ли в серой толпе тень папы Целестина V, того, кто от великой доли отрекся в малодушии? Но все казались безликими, и ей не удалось рассмотреть чьего-то лица.

***

      Песок на берегу Ахерона хрустел под ногами, как битое стекло. В черной воде не отражалось ни серого неба, ни берегов, ни душ, ждущих переправы, лишь изредка во тьме вспыхивали и тут же гасли бледные огоньки — возможно, глаза утопленников, которые так и не дождались лодки. Туман, жидкий, как кисель, стекал по поверхности реки и поднимался вверх, смешиваясь с небом.       Души стояли плечом к плечу, мужчины, женщины, дети, старики — никто не плакал, не кричал, не проклинал, все просто ждали, и только иногда кто-то из них поворачивал голову в сторону, откуда они пришли, но тут же отворачивался, потому что смотреть назад было нельзя. На них была одежда разных эпох: от древних хитонов до помятых костюмов прошлого века, и на некоторых Луна заметила форменные мантии Министерства магии.       Из тумана выплыла лодка.       Харон стоял, опираясь на длинный истертый добела шест. Луна с интересом всмотрелась в лицо старика: глубокие борозды морщин, острые скулы, редкие всклокоченные волосы и почти прозрачные светлые глаза, как у глубоководной рыбы, полные скучающего презрения.       — Живое мясо, — проскрежетал он. — Запах тепла в этом месте оскорбляет вечность. Ступайте назад, пока река не решила, что вы — ее собственность.       Пандора сделала шаг вперед, небрежно поправляя локон, падающий на лицо — с таким видом, словно пришла на светский раут, а не к порогу небытия.       — О, Харон, брось, — она с легкой усмешкой оглядела ладью. — Девочка чиста, как слеза первого рассвета. Она не побоялась вырвать жало самой смерти, когда мир утопал в змеином яде.       — Твоя девочка… — Харон произнес это так, словно само слово «дочь» было для него чужеродным и неприятным, как песок на зубах. — Что ж, если ты желаешь провести свою кровь по этим водам, чтобы она изучила тени — вольному воля. Она может войти.       Несмотря на весь сюрреализм происходящего, Луне стало почти смешно — ей только что разрешили изучать ад? И как Пандора говорила с Хароном… как будто он был ее давним хорошим знакомым… может, она сама здесь все давно изучила? Луна бы ни капли этому не удивилась.       Харон сделал небрежный жест рукой, приглашая Луну ступить на прогнившие доски ладьи, но когда его взгляд скользнул чуть дальше, на Драко, он остановился, словно натолкнулся на занозу, и сплюнул в черную воду.       — А этот? — голос старика эхом разнесся над берегом. — Он носит на себе печать осознанного выбора быть инструментом в чужих грязных руках. В нем слишком много чужого.       Луна напряглась — началось. Нельзя было ожидать, что все будет так легко, они для того все это и начали… и все же ей стало немного жутко.       Харон указал концом шеста на лежащий в лодке обвязанный цепями сундук из черного железа.       — Если он хочет переправиться, пусть несет на себе груз всего, что сделал. Если донесет до середины реки, не упав — возможно, мои воды сочтут его достаточно весомым, чтобы не поглотить. Если нет… что ж, я не люблю забирать лишний хлам, но Ахерон всегда голоден.       Пандора насмешливо приподняла бровь.       — Испытание веса, значит? Ты всегда был таким предсказуемым, — иронично бросила она, переведя взгляд с Харона на Драко. — Ну что, мой юный рыцарь?       Драко опустился перед сундуком на колени, просунул руки под цепи и приподнял. Его спина неестественно выгнулась, мышцы на руках напряглись до предела, вздуваясь под бледной кожей, и он поднялся рывком, словно ломая что-то внутри себя.       Луна опустилась в лодку, не глядя толком, куда садится. Оборачиваться было нельзя, и она не оборачивалась, но все равно видела его, и сама не понимала, как, потому что видела не в профиль, а так, словно он идет за ее спиной. Его лицо превратилось в маску агонии, по лбу градом катился холодный пот, он шел медленно, делая каждый шаг с чудовищным усилием. Вода Ахерона, до того неподвижная, внезапно забурлила, словно чувствуя добычу, когда Драко погрузился по щиколотки, затем по колено, и наконец под тяжестью груза его ноги глубоко ушли в илистое дно.       Он не смотрел под ноги — взгляд, подернутый серебристой дымкой, был прикован к лицу Луны. Она видела, как дрожат его пальцы, вцепившиеся в цепи, как кровь отлила от лица, как в глазах плещется страх, что он не дойдет, и яростное желание не позволить этому аду забрать его раньше, чем он исполнит свой долг. Он нес на плечах свою жизнь, свою метку, свои предательства, и каждый шаг был попыткой признать их и не быть ими раздавленным.       Пандора стояла в носу ладьи, сложив руки на груди, и наблюдала за Драко с прохладным эстетическим интересом.       — Знаешь, Луна, — произнесла она, не сводя глаз с его измученного лица, — твой выбор удивляет даже меня. Красивый, сильный… и эта его преданность… Это первый этап, всего лишь крупица того, через что ему предстоит пройти, чтобы не рассыпаться в прах. Но, признаю, он хорош.       Луна не ответила — не потому, что не знала, что сказать. Наоборот, сказать и спросить хотелось так много, что она была уверена, что заплачет, как только откроет рот.       Драко был на грани. Ноги дрожали, каждый шаг отзывался в позвоночнике острой болью — сундук, вобрав в себя всю тяжесть его вины, стал невыносимым, но он не мог позволить себе выронить этот груз, и шел не потому, что мог, а потому, что каждый метр приближал его к лодке, где в призрачном свете ждала Луна.       Когда он достиг середины реки, пространство вокруг сжалось. Вода Ахерона, до того черная и неподвижная, пришла в движение, словно огромный невидимый зверь, почуявший добычу.       Харон резко воткнул шест в илистое дно. Лодка качнулась, скрежетнув о невидимые подводные камни, и замерла перед Драко.       — Достаточно, — прозвучал голос лодочника.       Прежде чем Драко успел осознать, что испытание завершено, Харон перехватил тяжелые цепи сундука, колоссальный вес исчез, от внезапной легкости он пошатнулся, по инерции дернулся вперед, и чуть не рухнул в воду, но лодочник жестко схватил его за шиворот мантии и рывком перетянул через борт.       Драко тяжело осел на дно лодки. Все мышцы горели, пальцы судорожно подрагивали, он был измотан до предела, но он был здесь.       Харон с глухим стуком опустил сундук на корму и оттолкнулся шестом от середины реки. Лодка бесшумно скользнула дальше, прорезая гладь Ахерона.       Пандора негромко хмыкнула, и, чуть наклонившись к Луне, тихо произнесла:       — Ну вот, видишь? Тяжесть сброшена, но шрамы останутся. Это был хороший ход. Он действительно достоин того, чтобы быть рядом с тобой… по крайней мере, до первого круга.       Бросаться к Драко Луна не решилась, хотя бы потому, что узкая лодка вряд ли выдержала бы резкие движения, так что просто протянула руку. Преодолевая остаточную дрожь в мышцах, он протянул свою, переплел пальцы с ее пальцами, и пробирающий до костей холод реки тут же отступил. Драко крепче сжал ее ладонь, держа с отчаянной бережностью и боясь, что если ослабит хватку, лодка распадется и он снова окажется в ледяной бездне.       Пандора искоса наблюдала за ними — с такой же, как у Луны, странной отрешенностью и одновременно полным пониманием сути происходящего.       — Красивая картина, — тихо прокомментировала она. — Но не обольщайтесь: вы пересекли только приграничье.