Связанные

      Первый круг Ада — Лимб — был совсем не похож на Ад.       Это был огромный сад-библиотека, озаренный золотистым светом — но это не был свет солнца или звезд, просто ровное закатное сияние, льющееся с безоблачного неба. Здесь все полнилось ощущением абсолютного покоя, граничащего с забвением. Повсюду возвышались белые мраморные колоннады, между ними росли деревья с серебристой листвой, напоминающей лавр, и листья постоянно медленно опадали, но, не достигая земли, превращались в полупрозрачные пергаментные свитки, бесшумно исчезая в траве.       Обитатели Лимба не выглядели страдающими — они казались воплощением спокойной меланхолии, занятые вечными, но бессмысленными интеллектуальными ритуалами: кто-то чертил на песке уравнения, которые тут же стирались, кто-то бесконечно перелистывал невидимые книги, кто-то созерцал пустоту.       В глубине сада свет приобретал оттенок утреннего тумана — там находились нерожденные и те, чье время оборвалось, лишь начавшись. Они парили блуждающими огоньками, то собираясь в небольшие стайки у подножия серебристых деревьев, то бесшумно разлетаясь, словно потревоженные искры костра. Тишину сада нарушал только исходящий от них шепот ветра в сухой траве.       — Они не знают, чего лишились, — печально проговорила Пандора, проходя мимо душ младенцев. — В этом их великое благословение.       Драко старался не смотреть в ту сторону, чувствуя себя особенно неуютно: тяжесть сундука осталась на Ахероне, но чувство того, что он — убийца, никуда не исчезло.       Один огонек пролетел прямо перед Луной, сверкнув серебром, но внимание ее было приковано совсем не к огонькам. Она жалела детские души, но поделать тут ничего было уже нельзя, так что гораздо интереснее ей были другие.       Сократ оживленно беседовал с Платоном, Аристотель что-то вычерчивал на песке, и Евклид молча наблюдал за тем, как завершенные геометрические фигуры рассыпались искрами, Диоген нашел себе бочку в виде выдолбленного мраморного блока и с ироничной усмешкой наблюдал за Цезарем, который расхаживал взад-вперед, словно все еще ожидая донесений с фронтов, которых больше не существовало. Орфей сидел у подножия колонны и шевелил пальцами, перебирая невидимые струны. Гиппократ, Гален и Авиценна стояли кругом, ведя беззвучный спор о природе человеческого естества. Гомер и Овидий застыли у края аллеи, глядя на проходящие мимо души. Эней смотрел вдаль, в сторону Ахерона, будто ожидая, что когда-нибудь его личный путь наконец обретет конечную точку.       Они были именно такими, какими Луна их знала — какими видела на портретах и скульптурах. Коренастый некрасивый Сократ с широким приплюснутым носом и глубоко посаженными глазами, стройный и элегантный Платон, невозмутимый Евклид, Аристотель — пожилой, с высоким лбом и пронзительным взглядом, взлохмаченный насмешливый Диоген, Авиценна — восточный красавец с черной бородой, слепой Гомер, Овидий с венком из лавра на кудрявых волосах…       А чуть дальше, в тени серебристого лавра…       Сапфо была в простом платье из выбеленного льна. В ее облике было что-то болезненно острое: острые ключицы, тонкие запястья, большие темные глаза, полные тихой меланхолии, гладкие, темные и туго собранные на затылке волосы.       Фиалкокудрая, сладкоулыбающаяся, чистая — как писал о ней Алкей. Жизнь Сапфо осталась загадкой, как и ее музыка, которая не сохранилась, и стихи тоже до современности дошли не все, урывками, загадочные, как утренний туман над Лесбосом. Она писала о любви, о девушках с фиалковыми венками, о закатах, окрашивающих море в цвет вина, и о ночах, когда звезды падают в волны, как слезы богов, и будто о самой себе: ты умрешь и в земле будешь лежать; воспоминания не оставишь в веках, как и в любви…       Словно завороженная, Луна двинулась к ней, и Сапфо плавно повернулась в ее сторону, чуть склонив голову набок, глядя на нее внимательно и изучающе, словно видела всю сеть тревог, что опутывала ее сознание.       — Χαίρω σε, Σαπφώ, — проговорила Луна, почти неосознанно переходя на древнегреческий.       Улыбка поэтессы не столько коснулась губ, сколько отразилась в глубине ее темных глаз.       — Χαῖρε καὶ σύ, τέκνον μου, — произнесла она; голос у нее оказался низким, мелодичным и неожиданно земным для этого застывшего мира. — Ты принесла с собой шум ветра и запах живой крови. Здесь, где даже слова превращаются в пыль, твое присутствие — словно резкая нота, нарушающая вечную тишину.       Драко остался стоять на некотором расстоянии. Это было странно; он думал, что Ад будет… Адом, что после ящика Харона они попадут в еще более жуткое место и там ему придется вынести новую боль, а вместо этого — сад, ученые, блуждающие огоньки… почти идиллия, если забыть, что кроме них с Луной здесь все мертвы.       Сначала он был уверен, что они быстро покинут это место, но Пандора отошла в сторону, с любопытством глядя на то, что чертит какой-то старик, а Луна заинтересовалась задумчивой девушкой, и Драко оставалось только ждать.       Сапфо слегка похлопала по пустому месту на скамье рядом с собой, приглашая Луну присесть.       — Не бойся этого покоя, — добавила она, глядя на нее с пронзительной ясностью. — Ты пришла из мира, где каждая минута — это долг, и каждая мысль — это опасение за тех, кто тебе дорог. Здесь ты можешь оставить свою ношу. Расскажи мне, что именно тебя тревожит? Не скрывай, ведь здесь нет слушателей — только эхо твоих собственных слов.       Драко прислушался. Все сказанное звучало как переплетение плавных текучих гласных, лишенных привычной резкости английской речи, но отдельные слова вспыхивали, будто искры: φόβος — страх, ἠχώ — эхо… и вела себя женщина так, что этого оказалось достаточно, чтобы понять главное: она пыталась успокоить ее.       Луна опустилась на скамью. Сапфо смотрела на нее так, будто ее собственная вечность была создана именно для того, чтобы выслушать эту одну-единственную историю.       Скрывать действительно не было смысла. Вряд ли той, кто умерла в пятьсот семидесятом году до нашей эры, было какое-то дело до того, что ее тревожит — точнее, ей хотелось узнать, но она бы не осудила. Ей просто было… интересно, и Луна прекрасно понимала такой интерес.       Стесняться стоящего неподалеку Драко тоже не было причин; она продолжала говорить на древнегреческом, и он не понимал ни слова, так что можно было даже обсуждать его самого. Вот только с чего начать?..       Наверное, следовало начать с Волдеморта, или рассказать про недавно пережитые ужасы, но, открыв рот, Луна произнесла:       — Я боюсь, что моего папу убьют. Он журналист… у него свой журнал. «Придира». Пожиратели Смерти не закрывают его, потому что он пишет то, что им нужно. Восхваляет Новый Порядок, называет Темного Лорда спасителем, и цензура пропускает каждую статью, потому что они видят только то, что хотят видеть. Но папа… он гений. Он вшивает в каждую строчку второе дно. Цитаты из маггловских антиутопий, где диктаторы говорят те же слова, что и Волдеморт… Сравнения со свиньями, которые захватили власть над скотным двором… Пожиратели не понимают эти намеки, потому что не читают маггловских книг, считая это ниже своего достоинства. А те, кто читают — те, кто еще не сломлен — знают, что он не сдался. Но он рискует каждый день, и… — Луна болезненно усмехнулась. — И у него забрали меня. А у него, кроме меня, ничего нет.       Было так нелепо говорить это Сапфо. Пожиратели Смерти, Волдеморт — для нее это были просто странные слова и наборы звуков, но именно потому Луне и было легко рассказывать. Как случайному попутчику в поезде, который видит тебя в первый и последний раз, и поэтому ему можно доверить все, что угодно.       Прислушиваться, возможно, не стоило — раз Луна говорила не на английском, это было не для него, но Драко просто не мог не прислушиваться, и потому, что в тишине невозможно было не слышать, и потому, что это говорила она. Он цеплялся за знакомые корни, словно за островки смысла среди чужого языка: ἀντιουτοπία — антиутопия, δικτάτωρ — диктатор, μεταφορά — метафора… и имя Волдеморта. И ее голос, и эта нежность в глазах… Драко был почти уверен, что она говорила об отце.       Выслушав ее до конца, Сапфо протянула руку и очертила в воздухе круг, словно защищая их разговор от незримых глаз остального сада.       — Ты принесла сюда песню о верности, — мелодично проговорила она. — Ты боишься, что твой отец — последний голос правды, и что его молчание станет концом мира. Ты носишь в себе эту тревогу как единственный способ его защитить, верно? Как будто твоя бдительность может стать щитом для того, кто остался там, в тисках тьмы.       Бдительность не могла быть щитом, ничто не могло, но Луна не возразила, потому что… возможно, отчасти так и было. Она не вызывала в себе тревогу за отца намеренно, это было невозможно, страх возникал сам по себе — точнее, не проходил никогда — но, кроме того, она действительно прокручивала в голове мысли о Ксенофилиусе не только спонтанно, но и специально. Будто если не напомнит себе о нем — именно осознанно — то это привлечет беду, потому что ее память его хранит. Это было магическое мышление, и раньше Луна об этом не задумывалась, а теперь поняла.       Πατήρ… да, речь шла о Ксенофилиусе. Кроме того, Драко уловил еще отдельные слова: φόβος — очевидно, страх, προστασία — похоже, защита, и что-то похожее на κόσμος — мир. Остальное тонуло в древнегреческом, но смысл проступал сам собой: речь шла о страхе за ее отца, оставшегося во тьме, и существо мягко разбирало Луну, успокаивая.       — Скажи мне, Луна, а что чувствует твой отец, когда пишет эти строки? — Сапфо чуть наклонила голову, глядя ей прямо в глаза. — Он страдает от того, что его читают не те, или чувствует упоение от того, что переигрывает тьму на ее же языке?       Среди незнакомых слов Драко снова поймал понятные осколки: кроме слова «отец». Πάθος… Страдание? И почти сразу — τυραννία. Тирания. Женщина продолжала говорить спокойно и почти ласково, Пандора тоже оставалась невозмутима, так что Луне точно ничего не угрожало, по крайней мере, пока.       — Упоение, — уверенно сказала Луна. — Он, должно быть, в восторге. Это огромный риск, и он это понимает, но ему весело…       …весело.       Она замолчала, прислушиваясь к эху сказанного: раньше Луна это тоже понимала — краем сознания, но когда произнесла вслух, это стало более… осязаемым. Отец не страдал от того, что рисковал. Отец был в творческом экстазе. Возможно, он считал это делом всей своей жизни, как журналиста, и заодно — потрясающим исследованием границ авторитаризма. Того, как далеко можно зайти, высмеивая тиранию в глаза, прежде чем тирания это заметит, или — заметит, но не сможет наказать, потому что для наказания нужно признать, что оскорбление было, а признать — значит прочитать маггловскую антиутопию и узнать себя в свинье, которая захватила власть.       Папа изучал Пожирателей Смерти не как личностей, он исследовал саму структуру: как власть слепнет к иронии, как страх заставляет цензора пропускать крамолу, не понимая, что он ее пропускает, как диктатура, которая боится выглядеть глупо, становится еще более уязвимой, чем демократия, которая может посмеяться над собой…       Ксенофилиус Лавгуд проводил самый дерзкий социологический эксперимент в истории магической Британии, и его лабораторией была вся страна.       Драко прищурился: среди незнакомой речи вдруг всплыло почти понятное слово — εὐφορία, и Луна неожиданно улыбнулась с каким-то усталым восхищением. Кажется, она говорила, что ее отец получает удовольствие.       — Ты боишься не только того, что его убьют, — мягко, но безжалостно произнесла Сапфо. — Ты боишься, что если он умрет, это второе дно останется без того, кто его прочтет. Что твой мир, ослепленный властью, так и не поймет, насколько храбрым был человек, который смеялся им в лицо их же словами. Ты хочешь забрать его боль себе, чтобы ему не было так одиноко нести этот груз, правда?       Знакомые Драко корни вспыхивали один за другим — κόσμος — мир, μόνος — одинокий, πάθος — страдание. А потом Сапфо произнесла что-то очень короткое и тихое, и Луна отвела взгляд.       Лунный заяц, до того прыгающий вокруг, остановился, сев у ее ног.       Луна была не из тех, кто стремился забирать на себя чужую боль, но в случае отца… да, хотела, потому что только она во всем мире по-настоящему понимала то, что и почему он делает. И того, что никто о нем не узнает, она тоже боялась… как и того, что никто не узнает о ней. Что победу над Волдемортом отдадут Гарри, а ей, Луне, придется довольствоваться только тем, что ее не осудили, потому что она жила в Малфой-меноре среди слуг Темного Лорда, и работала на него — неважно, что именно эта ее работа его в конечном итоге уничтожила.       Сапфо качнула головой, и на ее губах появилась горькая, но теплая улыбка.       — Боль невозможно разделить, дитя, но ее можно разделить на части. Расскажи мне, что твой отец пишет в следующей статье? О чем он сейчас молчит громче всего? Давай превратим твою тревогу в слова. Как только они покинут твое сознание, они станут частью этого сада и больше не будут монстрами у тебя под кожей.       Тут Драко различил только несколько знакомых корней: снова «боль», потом — λόγος — слова, δέρμα — кожа. И то, что тон женщины был удивительно бережным.       Луна даже не стала задумываться; следующую статью Ксенофилиус непременно посвятил бы ей. Он каждый год делал спецвыпуск ко дню святого Валентина, и выходил журнал днем раньше, якобы в канун праздника, но Лавгуды знали — это на день рождения его дочери. Каждая статья тогда там была для нее, и в этом году было бы, конечно, так же. Между строк среди воспевания Волдеморта: Луна, Луна, Луна…       — О дочери своей скучаю всей душой, — тихо начала Луна, опустив взгляд на свои руки. — Она среди туманного безмолвия… и в день, когда все птицы станут парами… кто ей подарит торт на день рождения…       Слова лились сами собой; она не была поэтессой, но могла уловить ритм и суть слога, и могла говорить прозой, но превратить звучание в нечто подобное вдруг показалось интересным интеллектуальным вызовом — до тех пор, пока это не прозвучало вслух. Тогда Луне захотелось плакать, столько в сказанном оказалось грусти.       Драко уловил только два слова — θυγάτηρ — дочь и ψυχή — душа. Остальное расплывалось, но смысл был странно ясным: Луна говорила о ребенке, которого нет рядом — о себе — и о дне, который должен быть радостным, но стал пустым. У нее скоро день рождения… он бессильно сжал кулаки, отводя взгляд.       В глазах Сапфо отразилось все бездонное небо Лимба и материнское узнавание.       — Значит, это и есть твоя ноша, — произнесла поэтесса. — И страх за его жизнь, и осознание того, что ты — единственный смысл, который удерживает его от превращения в тень. Ты думаешь о празднике, которого нет, о том, как одиноко будет звучать голос отца, когда он будет вынужден писать о спасителях, зная, что цена этого порядка — отсутствие его крови рядом, — Сапфо чуть прищурилась. — Но послушай меня. Если он мастер слова, то знает, что горе, облеченное в текст, перестает быть личным. Он будет полон тобой. Каждая метафора, каждый намек на твое отсутствие — это способ обнять тебя сквозь стены, сквозь цензуру, сквозь саму смерть. Тебе больно, потому что ты чувствуешь это расстояние, но для него… для него каждое написанное слово будет встречей с тобой. Он не одинок, пока у него есть возможность рассказывать миру о том, кого он любит.       Чужой язык рассыпался для Драко на обрывки, кроме уже знакомых: слова, мир, метафора, и новое — γράφω — писать, и этого хватало, чтобы почувствовать главное: Луна очень сильно боится остаться без отца.       Луна расширила глаза. В таком ракурсе об этом она не думала, но на самом деле… папа же знал, что она жива. В каждом выпуске он передавал ей завуалированный привет и угрожал Малфоям, а рождественский номер был для нее до последней запятой, и, может… это правда был его способ говорить с ней, от чего ему самому становилось легче.       Сапфо перевела взгляд на Драко, который, как верный страж, наблюдал за ними, а затем снова вернулась к Луне.       — Страх — это естественная реакция на любовь. Не пытайся вылечить себя от страха, просто признай: он не сдался, пока пишет. И ты не сдавайся, пока помнишь, что его «Придира» — это его способ держать тебя за руку. Что он напишет в той статье? Скажи мне, как именно он превратит твое отсутствие в свет?       Чем дальше они говорили, тем меньше Драко были нужны слова, чтобы понимать смысл. φόβος, ἀγάπη, λόγος… φῶς… ἀπουσία. Страх. Любовь. Слово. Свет. Отсутствие.       Невольно Луна нежно заулыбалась, хотя на глазах сами собой выступали слезы, и заговорила уже обычно, не пытаясь подражать стихотворениям:       — Он напишет о зайце… о лунном зайце. И обязательно что-то о факультете Рейвенкло. И о звездах, и о колыбельных, и о дальних странах… Он всегда это пишет в валентиновом выпуске. Но в этот раз, я думаю, должно быть что-то еще. О… о лимонах.       Рейвенкло. Драко напрягся, прислушиваясь уже с почти болезненным вниманием, видя, что она плачет, но она и улыбалась, и он не решался мешать. Слово «ἀστήρ» — звезды — тоже было узнаваемым, и Οὐαλεντῖνος — Валентин, и вдруг — λεμόνια. Лимоны…       — Когда он провожал меня в Хогвартс… он говорил, чтобы я ела больше цитрусовых, потому что там витамины и солнце… и он должен напомнить мне об этом, потому что в феврале у большинства людей наблюдается дефицит аскорбиновой кислоты, а без нее ни один иммунитет не выдержит весеннего авитаминоза, и это не говоря уже о когнитивных функциях… — невольно она коротко всхлипнула. — И… он намекнет… что если Драко не обеспечит мне лимоны… он превратит его в павлина…       Драко ловил каждый звук, слетающий с ее губ. Снова лимоны, потом βιταμίνες — витамины, и ἥλιος — солнце, и ἀσκορβικό οξύ — аскорбиновая кислота, и Φεβρουάριος — февраль, а потом, как ударом — его имя.       Сапфо медленно улыбнулась с бесконечным уважением к этой странной, нелепой, но абсолютно несокрушимой любви.       — Лимоны, — повторила она, пробуя слово на вкус, как редкую метафору. — Желтое солнце в зимний день. Угроза павлиньими перьями… Твой отец пишет заклинание защиты.       Увидев, что женщина из Лимба смотрит на него, Драко слегка дернул уголком рта.       — Ты почувствовала, как он защищает тебя своим пером? — поэтесса мягко коснулась ладони Луны. — Он сражается тем оружием, которое у него есть. Скажи мне, если бы ты сейчас могла передать ему одну фразу, которая бы дала ему знать, что ты читаешь его любовь между строк, что бы это было? Что бы ты ответила на его лимоны?       Одну фразу? Да Луна бы передала ему целую повесть!       — Я бы сказала… — она покачала головой. Слезы уже текли так, что просто сморгнуть не получалось. — Я бы… сказала… что я стала, как мама… что я изобретаю заклинания… что я убила Волдеморта, я уже его убила, просто никто об этом еще не знает, даже он сам… что мне не так плохо, что я не забываю есть, что меня любят… что я сама влюбилась… папа был бы в ужасе… и что Волдеморт меня уважает… и что я видела Гриндевальда в его последние минуты… и что у меня была шерстяная одежда на Йоль, так что мне не угрожал Йольский кот…       Драко застыл, теперь понимая почти каждое слово: μητέρα — мать, ἀγάπη и ἔρως — любовь, θάνατος — смерть, μαγεία — магия, φόβος — ужас. Волдеморт, Гриндевальд, Йоль… и суть: Луна напугана, ей больно и она любит — и своего отца, и застывшую поодаль мать, и магию, и его, Драко, тоже…       Сапфо слушала, и с каждым словом Луны черты ее лица, до этого холодные, как греческий мрамор, становились все мягче и человечнее.       — Ты принесла ему завершенную историю. Послушай себя: ты не жертва обстоятельств, ты переписала финал трагедии еще до того, как опустился занавес, — поэтесса подняла руку, и в ее пальцах затрепетал невидимый свиток. — Ты больше не ждешь удара, ты уже его нанесла. Ты больше не боишься его величия, потому что знаешь его конец. Твой отец, получив это послание — даже если оно дойдет до него лишь в виде смутного сна или случайного образа — поймет.       Луна утерла слезы с уголков глаз. Сапфо была права, и все, что она говорила, приносило… почти очищение, потому что если переосмыслить, все было именно так.       Поэтесса наклонилась к ее уху, понизив голос, будто нашептывала строчку, предназначенную только для одной души.       — Ты освободилась. Ты проговорила все: от смерти тирана до шерсти, которая спасла тебя от стужи. Ты не забыла ничего — ни великого, ни малого. Теперь эта тревога больше не твоя. Ты отдала ее Лимбу, и здесь она превратится в тишину.       Когда никто не говорил, тишина вокруг была такой, что Луна не слышала ничего, и это тоже успокаивало — этому месту были безразличны даже звуки, а значит, ее страхи тем более.       Сапфо отстранилась и выпрямилась, вновь становясь похожей на статую.       — Иди, Луна. Ты пришла сюда, неся мир на своих плечах, но уходишь, зная, что битва уже выиграна. А твой отец… пусть он напишет о лимонах. И пусть в следующей строке упомянет, что птицы наконец-то полетели парами. Это будет его ответ тебе.       Она кивнула Драко, признавая его право быть здесь, и легким жестом указала путь дальше.       Луна поднялась, снова утирая остатки слез.       Пандора, до этого момента терпеливо замершая в тени лавровых колонн, бесшумно приблизилась к ней, остановилась рядом и положила прохладную ладонь на ее плечо.       — Ксено всегда был невыносим, — тихо произнесла она. — Когда он писал свою первую статью в «Придире», то испачкал чернилами весь стол, всю мою мантию и даже собственные волосы.       Луна посмотрела на мать. Пандора чуть склонила голову, глядя в сторону, где в золотистом мареве Лимба терялись бесконечные ряды колонн.       — Ты думаешь, он одинок? — усмехнулась она. — Ксенофилиус никогда не бывает одинок, пока у него есть мир, который можно описывать. Он питается самой структурой хаоса и превращает ужас в логическую задачу, и это делает его неуязвимым. Не беспокойся за него. Пока он знает, что ты ждешь его следующего выпуска, он не позволит себе уйти во тьму. Он будет писать о лимонах, о звездах, о твоих любимых цветах, и каждый этот штрих будет делать его сильнее. У него есть ты, даже когда тебя нет рядом. И это самая мощная броня, которую я когда-либо видела у смертного.       Драко смотрел на Луну и думал, что это самый страшный момент их путешествия — неважно, какие ужасы будут ждать потом. Это была несправедливость такого масштаба, что казалась невыносимой. Ксенофилиус потерял все, но продолжал существовать лишь для того, чтобы вкладывать крохи любви в эти нелепые заметки в «Придире», просто чтобы Луна знала: он ждет…       Это была любовь, лишенная всякой возможности прикоснуться, обреченная на вечное ожидание.       И Пандора… дух, вынужденный наблюдать, как ее муж и дочь собирают осколки своей жизни по разные стороны невидимой стены… и Луна, как сломанная часть двух целых половин, выплакивающая свое горе на мертвом языке давно умершей женщине на первом кругу Ада…       Драко окончательно осознал, что такое настоящая тьма. Это не Волдеморт. Это вот это бесконечное любящее одиночество тех, кого пытаются сломать, но кто продолжает писать свои статьи, просто чтобы сказать: «я люблю тебя, я помню тебя» — и неважно, на каком языке. На всех наречиях мира.       Его собственные отношения с родителями меркли перед этой жгучей болезненной преданностью Лавгудов.       Он сделал шаг вперед, оказываясь за спиной Луны, но не касаясь ее, потому что после слов Пандоры ему казалось это слишком простым или неуместным — просто подошел достаточно близко, чтобы она почувствовала его присутствие, его поддержку, его безмолвную ярость на этот мир, который посмел отнять у этих людей все, оставив им только возможность переписываться через боль.       — Он не сдастся, — сказал Драко необычно твердо.       Утешать ее он не пытался, тут нечего было утешать, но он хотел, чтобы она знала: он понял. Он видел эту тихую трагедию, видел силу Ксенофилиуса и теперь, глядя на заплаканную Луну, чувствовал, что его собственная задача — не только защищать ее, но и сделать так, чтобы эти лимоны и эта броня из слов не стали единственным, что останется от их семьи.       — Конечно, он не сдастся, — с тихой верой сказала Луна, глядя себе под ноги. — Пока он уверен, что я жива — жив и он.       Драко хотел что-то сказать ей, но Пандора повернулась к нему.       — А теперь послушай меня, Драко Малфой. Мой муж — человек причудливый. Его угрозы превратить тебя в павлина… это почти игра, — она склонилась к его лицу. — Но я не Ксенофилиус. И я больше не связана правилами живых. Так что если ты хотя бы раз причинишь моей девочке боль… я не стану превращать тебя в птицу. Я вырву твою суть из тела, пока ты будешь еще жив. Ты меня понял?       Он не отвел взгляда от призрачных бездонных глаз.       — Если я хоть на миг позволю ей страдать по моей вине, я сам вырву свою суть быстрее, чем вы успеете дотянуться.       Пандора чуть прищурилась, изучая его лицо, словно пытаясь найти в нем хоть тень лжи. Секунда растянулась в вечность, но наконец она кивнула, и ее облик стал терять четкость, растворяясь в предгрозовом воздухе.       — Ладно, — произнесла она. — Посмотрим. А теперь нас ждет второй круг.