Связанные

      Земля уходила из-под ног, падая вниз бездонной черной пропастью. Тьма здесь была абсолютной, лишь иногда где-то внизу вспыхивали багровые сполохи, освещая острые скалы. Второй круг Ада выл, стонал и кричал миллионами сорванных голосов, шумом штормового моря и ревом двух ветров, столкнувшихся в смертельной схватке. Они кружили, сталкивались, разлетались и снова сшибались, и несли души — обнаженные, они неслись в этом вечном шторме, как стаи скворцов или журавлиные клинья, обреченные лететь до тех пор, пока не рассыплются в пыль. Ветер подхватывал их, швырял вверх, к невидимому небу, и обрушивал вниз на острые скалы; Луна слышала глухие удары тел о камень, хруст костей и истошные вопли вперемешку с проклятиями.       Над ними мелькнуло лицо молодой женщины — распущенные волосы хлестали ее по щекам, как плети, рот был открыт в немом крике, она пролетела мимо и Драко услышал влажный удар о скалу.       Мгновенно он схватил Луну за талию, крепко и почти до боли прижимая спиной к своей груди.       — Смотри на них, — Пандора указала пальцем на очередную пару, которую ветер крутил с такой силой, что их руки и ноги выглядели как размытые тени. — Безумцы. Ради одного короткого момента страсти — или того, что они сами называли этим высоким словом — они решили, что весь мир должен вертеться вокруг них. И теперь сами вертятся. Вечно.       Светлые волосы и подол платья матери жестоко трепал ураган, но она выглядела так же спокойно, невозмутимо и немного насмешливо, как в тихом Лимбе, и Луне передавалось ее спокойствие. Драко же, наоборот, как ей казалось, нервничал от безмятежного вида Пандоры еще больше.       Игнорируя порывы ветра, она почти вплотную приблизилась к нему и смахнула воображаемую пылинку с его плеча.       — Скажи мне, Малфой, — усмехнулась Пандора, — чем твоя любовь отличается от той, что крутит их в этом шторме? Ты ведь тоже готов предать все, лишь бы удержать мою дочь в своих руках.       Внутри Драко вскипела глухая болезненная ярость. Он знал, на что она давит, он сам задавал себе этот вопрос каждый раз, когда, просыпаясь в меноре, первым делом тянулся к метке, чтобы убедиться: он все еще раб, но его разум все еще принадлежит ему — ради нее.       — Это не страсть, — хрипло ответил он. — То, что я чувствую… это не требует, чтобы мир вертелся вокруг нас. Это требует, чтобы я сгорел в аду, если это поможет ей, и если это грех, то он мой, а не ее.       Пандора рассмеялась — тонко, чисто, совсем не по-адски, и повернулась к вихрю, наблюдая за бесконечным танцем мучеников.       — Как трогательно, — проговорила она с сарказмом. — Ты так боишься своей тьмы, что принимаешь ее за единственную форму любви.       Луна невольно крепче прижалась к нему от очередного порыва ветра. Вмешиваться в разговор она не пыталась — это было для Драко и про Драко, так что она просто пряталась в его объятиях и пыталась найти знакомые лица в багровых вспышках.       — Вы правы, — сказал он. — Это тьма. Это одержимость. Это болезнь, и если так, пусть она сожрет меня целиком. Луне не нужен кто-то, кто будет читать ей стихи под дождем, пока враги стоят у дверей. Ей нужен дракон, который будет сжигать любого, кто осмелится к ней прикоснуться, и если она хочет такого зверя рядом с собой… — он сжал кулаки так, что побелели костяшки, — я буду этим зверем. Я не принц, я — то, во что меня превратили, и я отдам эту тьму ей до последней капли.       Насмешливый блеск в глазах Пандоры сменился чем-то глубоким и болезненно-человеческим. Не отвечая, она снова повернулась к воронке шторма, и указала на несущуюся мимо тень могучего воина.       — Ахилл, — произнесла она с холодной иронией. — Величайший из греков. Непобедимый и бессмертный… почти. Он знал, что умрет, если пойдет на Трою, но все равно пошел.       Ветер донес обрывок крика низкого мужского крика, полного ярости. Луна сжала в пальцах ткань рубашки Драко, одновременно прислушиваясь к матери и удивляясь, что слышит — в таком шуме на самом деле нельзя было разобрать ни слова, но ветер словно позволял им говорить, став безмолвным, как стал по просьбе Данте.       — А потом он увидел Поликсену, — продолжила Пандора со странной мягкостью, похожей на жалость. — Она была троянской царевной, дочерью Приама, сестрой Гектора и Париса. Он влюбился — или ему показалось, что влюбился, и, чтобы получить ее руку, был готов пойти на предательство своего войска. Страсть к женщине заставила его забыть о воинском долге, мести за погибших друзей и собственной славе. Он согласился прийти в храм Аполлона на тайные переговоры о свадьбе, без оружия и без доспехов — и там его убили. Парис выпустил стрелу в его пятку, его единственное уязвимое место.       Краем глаза Луна увидела что-то будто знакомое и повернула голову.       У летящей мимо женщины был чуть тяжеловатый подбородок, гордый разрез глаз, нос с горбинкой и темные волосы, и она держала голову прямо, не сопротивляясь ветру. Клеопатра смотрела прямо на Луну или сквозь нее, на что-то, что было за ее спиной, может быть, на Египет, или на Антония, которого потеряла дважды. Огромные темные глаза последней из династии Птолемеев были полны той тихой и страшной решимости, которая позволила ей взять аспида в руки, когда боги отвернулись.       Ветер швырнул ее в сторону, и Луна потеряла ее из виду.       — Как грустно, не так ли? — Пандора чуть склонила голову набок. — Великий герой, который погиб из-за любви. Но если подумать… задавался ли Ахилл вопросом, что чувствовала Поликсена? Каково ей было видеть, как ее народ гибнет от руки ее возлюбленного? Каково ей было видеть, как ее брат убил ее возлюбленного прямо у нее на глазах?       Драко посмотрел на Луну — на то, как ее волосы, словно светлые нити паутины, путались от адского ветра. Холодный пот проступил у него вдоль позвоночника: каждое слово Пандоры было как скальпель, вскрывающий загноившуюся рану.       Задавался ли он вопросом, каково ей было?..       Тот смрад подземелий, въевшийся в кожу, запах крови Эли на его манжетах, приторный металлический привкус, который не смывался даже ледяным душем в меноре… как он приползал к Луне — как сломанный зверь, бесполезный мусор, в который его превратила Беллатрикс. Он искал у нее не утешения, нет — он искал забвения и падал к ее ногам, утыкаясь лицом в подол ее платья, надеясь, что ее тишина поглотит звучащие в его голове крики… крики ее друзей.       Он приходил к ней, залитый их болью, и требовал, чтобы она была его спасением. Он приносил ей смерть в ее святилище и называл это любовью…       — Я не думал, — совершенно разбито проговорил Драко. — Пандора… я тогда даже не знал, как меня зовут. Я просто… я просто хотел, чтобы она осталась со мной.       Луна прикрыла глаза. Речь шла не о том, что он плохой; Драко еще не понял, но она уловила суть сразу. Пандора не обвиняла его, Пандора филигранно подводила его к осознанию.       — Парис, — не слушая Драко, проговорила ее мать, переведя взгляд с Ахилла на другую пару в вихре. Они кружились, прижавшись друг к другу, словно даже в аду пытались сохранить остатки того, что когда-то назвали величайшей любовью.       — Похищение Елены. О, это подается как порыв страсти, как безумие, которому невозможно противостоять… Парис пришел в дом Менелая как гость и друг… — Пандора сузила глаза, метнув в сторону Драко пронзительный взгляд, — и ушел, забрав единственное, что было дорого хозяину, разрушив его очаг и обрекая свой город на десятилетнюю агонию. Ему было плевать на клятвы, плевать на последствия, плевать на то, что тысячи людей сгорят заживо в огне… Парис не сражался за нее — он спрятался за стенами Трои, позволяя другим умирать за то, что он украл. Он превратил женщину в причину катастрофы, даже не спросив, хочет ли она этого.       Луна вспомнила, что насчет Елены есть разные версии. Никто не знал точно, так что теории расходились. В одной трактовке Елена действительно хотела сбежать, потому что безумно влюбилась в Париса — ее муж Менелай был гораздо старше, брак с ним был чисто политическим, а Парис был молод, невероятно красив и обладал прекрасными манерами. Пока Менелай отсутствовал, троянский царевич обольстил Елену нежными речами, и она добровольно собрала свои вещи, забрала часть сокровищ мужа и тайно взошла на корабль Париса, бросив ради него родину и маленькую дочь Гермиону (мысль о другой Гермионе отозвалась внутри болезненной тоской).       Были и другие версии. Гомер говорил, что Елена стала призом в споре богинь: Парис отдал золотое яблоко Афродите, а та в обмен пообещала ему любовь самой красивой женщины, поэтому, когда Парис прибыл в Спарту, Афродита наслала на Елену непреодолимый морок, внушив ей сводящую с ума страсть. Воле богов Елена сопротивляться не могла; влиянию Афродиты были подвержены все, даже небожители, исключением были лишь Гестия, Афина и Артемис. После Елена была глубоко несчастна, горько плакала, проклинала Афродиту, презирала трусливого Париса и говорила, что предпочла бы умереть.       Еще один ряд античных авторов (например, историк Геродот или философ Горгий) утверждали, что Парис ее просто украл — пользуясь отсутствием Менелая, он со своими воинами вероломно напал на дворец, захватил Елену силой как военную добычу, разграбил казну и увез ее на корабль. Горгий даже написал знаменитую «Похвалу Елене», где юридически оправдывал ее, доказывая, что женщина, которую похитили силой или принудили угрозами, ни в чем не виновата.       — Ты ведь считаешь себя героем, Малфой? — голос Пандоры стал угрожающим. — Ты выбил у Снейпа бумаги и вырвал Луну из стен школы якобы ради ее защиты. Но спроси себя: когда ты запер ее в меноре… ты спрашивал, хочет ли она быть спасенной на твоих условиях? Или просто решил, что имеешь право на эту добычу?       Адский ветер в ушах Драко стих. Он помнил тот день в мельчайших деталях: Хэллоуин, ее голубое платье, ее манеры истинной леди, вальс Штрауса, окровавленный Лонгботтом, собственные дрожащие руки, то, как безвольно голова Луны откинулась на его плечо, когда он поднял ее с пола…       Да, тогда это был единственный способ спасти ее от Кэрроу, но — он не оставил ей выбора. Он решил все за нее. Он не спросил, готова ли она стать Малфой, жить в меноре, терпеть Беллатрикс и смотреть в глаза Волдеморту — он просто взял и решил.       «Постарайся не стать тем чудовищем, от которого ты ее спасаешь», — говорил тогда Снейп. И что же? Разве он не стал этим чудовищем? Это чудовище уже было внутри и просто ждало своего часа.       Луна сама сказала тогда: ты меня похитил. Она выслушала все, что он сказал про Ксенофилиуса и то, какую Драко намерен надеть на нее броню из своего имени, прочитала ту самоубийственную статью в «Придире», осознала риск, но не сказала, что он ее спас. Она сказала факты: похитил. Не «спас», не «вытащил», не «забрал из ада». Похитил. И он не спорил, потому что это была правда.       Да, она говорила потом, что любит его. Но был ли у нее выбор? Сначала она боялась — он видел это: ее расширенные зрачки, сжатые кулаки, научные термины, которыми она оборонялась, как щитом. Потом она привыкла, потом — может быть — поверила…       Но как она могла сказать «нет» и уйти? Куда? В Хогвартс, где Кэрроу ждали ее с Круциатусом? К отцу, который сам был на прицеле? В лес, где она замерзла бы через неделю? У нее не было выбора. Никогда. Он сам закрыл для нее все двери, кроме одной, и назвал это защитой… а она приняла, но не потому, что он был прав, а потому, что она гений и умеет адаптироваться к любой реальности. Она приняла это, чтобы выжить, а он позволил себе верить, что это — любовь.       — А теперь посмотри туда, — Пандора кивнула в сторону двух теней, которые кружились в самом центре воронки, сплетенные в объятии. — Тристан и Изольда. Любовь, которая сильнее смерти… Тристан был преданным рыцарем и должен был привезти невесту своему королю, но он выпил зелье, и в одно мгновение его преданность сменилась одержимостью, которая заставила его предать того, кому он давал клятвы.       Зелье… Луна вздрогнула, посмотрев на мать. Это же был намек на ее ритуал Лугнасада? На кровную связь? Но она же не делала это специально, она была просто сосудом…       На лице Пандоры отразился отблеск багровых молний ада.       — Они не выбирали эту любовь. Им ее навязали, и все их дальнейшее существование превратилось в бесконечную мучительную ложь. Они жили в постоянном страхе разоблачения, превращая жизнь людей вокруг себя в ад, только чтобы украсть еще один час близости. Тристан предал своего короля, Изольда предала свой долг, и их вечная любовь стала цепью, тянущей на дно.       — Вы намекаете на тот ритуал, — Драко почти выплюнул это в лицо призраку. — Вы хотите сказать, что все, что между нами — лишь следствие магии? Но это был не приворот. Это не была ее воля. Магия Розье вела ее, а она была лишь сосудом. Древние узы крови… нас соединила сама суть наших родов…       Пандора смотрела на него с бесконечной жалостью.       — Вот именно, — тихо проговорила она. — Луна не выбирала это. Она была сосудом для силы, которую не могла контролировать. Она не выбирала тебя. Она была обречена на тебя тем самым ритуалом. И теперь ты должен спросить себя: если убрать эту магическую цепь и то, что привело ее к тебе в ту ночь… останется ли там хоть что-то, что все еще хочет быть с этим монстром?       Драко отшатнулся, словно его ударили.       Луна вздрогнула, вскинув глаза на мать, но Пандора одним быстрым взглядом приказала ей: молчи.       — Ты дал ей клятву, — продолжила она. — Австралия. Карпаты. Бутан. Тихая жизнь, где только вы двое среди дикой природы… Но я знаю свою дочь. Она — это само любопытство, облаченное в плоть. Ей мало островов и лесов. Ей нужно познать саму ткань реальности, из которой сотканы звезды. Ты либо станешь частью ее бесконечного движения, либо попытаешься заключить ее в тюрьму своей любви — и тогда ты ее погубишь. Скажи мне, — почти прошептала Пандора, — ты готов отпустить ее, даже если это будет означать, что ты останешься один в мире, который уже ненавидишь?       Этот вопрос растекся по его венам, подобно яду. Драко обернулся к Луне, глядя с немым вопросом: она здесь, чтобы спасти его от самого себя, или чтобы в конечном итоге улететь, оставив его умирать в одиночестве?       Ветер второго круга взвыл с такой силой, что начали крошиться скалы.       — Не смей! — вскричала Пандора, резко шагнув к нему. — Не смей смотреть на нее, как побитый пес!       Луна отпрянула в сторону. Пандора схватила Драко за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза.       — Ты пришел сюда, чтобы перестать быть инструментом, — прошипела она. — Так прекрати же искать поводок, за который тебя можно было бы привязать! Она даст тебе ответ! Она — твоя цель, твоя радость и, возможно, твоя гибель, но ответ на вопрос, кем ты будешь, когда все это закончится, живет только в тебе. Она не может спасти тебя от самой сути твоей одержимости. Ты либо решишь, что достоин стоять рядом с ней как равный, даже если она улетит к своим звездам, либо сгоришь в этом кругу, так и не поняв, что клетка, в которую ты боишься ее запереть, была построена тобой самим!       Ад завывал, вертя в ревущей воронке тысячи загубленных душ. Луна видела, как в глазах Драко отражаются багровые вспышки, и, кроме этого — боль, и гнев, и отчаяние, будто каждое слово матери вонзалось в него ножом.       — Отвечай, — потребовала Пандора. — Ты готов остаться никем, лишь бы она была с тобой, или готов стать кем-то, ради кого она захочет остаться? Решай. Сейчас. Пока ветер не разорвал вас обоих.       Каждый мускул в его теле напрягся до предела. Воздух был наэлектризован. Драко посмотрел на Луну — она не отводила взгляда, ожидая того же самого ответа, которого требовала ее мать.       Отпустив ее ладонь, он выпрямился.       — Я не хочу обладать ею, — сказал Драко, глядя Пандоре прямо в глаза. — И… я готов отпустить ее, если после всего этого она решит, что ей нужно что-то большее. Но до тех пор… до тех пор я буду держать небо, чтобы оно не рухнуло на нее, пока она ищет свои звезды.       Ад вокруг них взревел с новой силой, словно проверяя искренность его слов.       — Докажи, — отчеканила Пандора, указав на воронку, где яростный поток воздуха закручивался в бесконечную спираль. — В этом ветре каждое слово будет вырвано из тебя, и каждое слово вернется эхом. Ты должен прокричать все. Каждое предательство, каждое малодушное решение, каждое мгновение, когда ты позволял тьме касаться ее. Если ты выйдешь из этого шторма — значит, ты достоин своего места рядом с ней.       Луна с опаской покосилась на воронку. По-настоящему никто из них не пострадал бы, даже если бы астральные тела разорвали на части — настоящие мирно спали в меноре под треск деревянных фитилей, но… а если он оглянется? Оглядываться нельзя… но если ветер повернет всем корпусом, это уже другое. Это не осознанное решение и даже не нечаянное, и Пандора не стала бы рисковать его жизнью.       — Вперед, — приказала мать. — Не смей затыкаться, пока не выговоришь все. Если замолчишь раньше, чем ветер вывернет тебя наизнанку — останешься здесь навсегда.       Драко посмотрел на Луну — она стояла неподвижно, и словно источала свет, озаряя непроглядную тьму. Он не прощался. Он просто шагнул в поток.       Ветер ударил в грудь, как таран.       Сначала Драко показалось, что он ослеп — багровые сполохи смешались с чернотой, и мир превратился в калейдоскоп, где не было ни верха, ни низа, только боль, которая ждала за первым же ударом воздуха. Но он не закрыл глаза, он смотрел вперед — туда, где в бесконечном круговороте мелькали лица, которых он никогда не знал.       Ветер рвал одежду, хлестал по лицу невидимыми плетьми, забивался в уши, нос, рот, вырывая слова прежде, чем они успевали родиться. Драко начал говорить; сначала шепотом, потом громче, потом — криком, заглушая вой.       — Я требовал, чтобы она любила меня, но сам называл ее преступницей за то, что она дала мне эту любовь! Я кричал на нее, когда она пряталась за формулами, но не видел, что этим она защищается от меня! Я хотел, чтобы она стала моей, но не дал ей ни одного дня, чтобы ко мне привыкнуть! Она строила миры, а я требовал, чтобы она ревновала к той, которая не стоит ее ногтя!       Это было давно, в какой-то другой жизни, хотя на самом деле — менее полугода назад. Это было, казалось, неважным, но Пандора сказала, что он должен выкричать все, и Драко выкрикивал, и ветер уносил эти глупые мелочные покаяния, несравнимые с преступлениями, которые творили другие вьющиеся здесь грешники.       Но дальше… то, что он творил, кроме глупых обид, было намного хуже.       — Я напоил ее Веритасерумом! — выкрикнул Драко вихрю. — Силой! Я вливал ей в рот эту дрянь, пока она смотрела на меня с ужасом, а потом оправдывал себя тем, что так надо, что я защищаю ее, что лучше я, чем Алекто — но это была та же ложь! Потом она потеряла сознание, и я нес ее на руках, и боялся, что она не проснется, и знал, что я — причина этого!       Он захлебывался собственным голосом. Ветер будто специально вырывал слова из его горла, разрывал на части и швырял обратно в лицо, заставляя слышать каждое признание дважды.       Мимо него с бешеной скоростью проносились потоки теней.       — Я не заметил! Я смотрел, как она создает заклинания, и думал — какая гениальная! Какая невероятная! Я восхищался ею, мне нравилось, как она сияет! — ветер срывал слова с его губ, превращая в хриплый вой. — Три заклинания за месяц! Она выжгла свои каналы, она превратила свое тело в лабораторию, а я… я просто смотрел! Я был слишком занят своей болью! Я обещал защищать ее — и не защитил ее от самой себя! Потому что не подумал, что гений тоже ломается!       Его швырнуло в сторону, и он чуть не столкнулся с проносящимся мимо роем теней. Прямо рядом с ним, крутясь в бешеном танце, пронеслось обрюзгшее лицо — щеки, когда-то румяные от избытка мяса и вина, теперь свисали вниз, борода торчала в разные стороны, маленькие заплывшие жиром глаза словно искали добычу, видя в каждой тени женщину.       Драко не знал имен, и видел лишь оскалы. Его крутануло дальше, в эпицентр, и перед ним мелькнул другой — тощий, с длинной шеей, вытянутой вперед, как у стервятника. Волосы его висели сосульками, и в них запутались обрывки лавровых венков, а в расширенных зрачках отражался отблеск пожаров.       — Снейп предупреждал меня! Он говорил: «Твоя любовь станет ее клеткой»! А я не слушал, потому что был уверен, что я — не такой! Я украл ее из школы, запер в меноре, и убеждал себя, что спасаю! А на самом деле — просто боялся потерять!       Оказался бы Снейп в этом круге? Снейп, который рассказывал ему о том, что пошел на сделку с чудовищем и все равно не спас кого-то светлого… здесь были те, кто из страсти погубил себя и других. Погубил ли Снейп ту, о ком говорил?       Плевать на Снейпа.       — Я похитил ее! — Драко захлебнулся воздухом. — Я запер ее в клетке, нарядил в золото и сказал: «Прости меня» — как будто этого достаточно! Как будто «прости» отменяет тот факт, что у нее больше нет дома, кроме того, который я ей выделил! Я врал ей про свою мать! Я сказал, что она потребует диагностики, почувствует холод, начнет нас проверять, сказал, что ей придется изображать преданность — а Нарцисса пришла и просто извинилась за меня! Она была добра к Луне, потому что увидела в ней дочь, которую я украл у отца!       Багровый сполох выхватил из тьмы новое лицо — широкие скулы, мощная челюсть, губы, искаженные гримасой вечной потери. Глаза смотрели в пустоту с тоской, волосы висели сосульками, тело было сильным даже здесь — привычка к битвам не исчезает вместе с душой, но в каждом его движении была обреченность.       — Я хотел остаться в ее комнате! — Драко прикрыл глаза, внутренне сгорая от стыда, потому что Пандора это слышала. — Я придумывал предлоги — защита, шпионы, Беллатрикс — но на самом деле просто надеялся, что она сама захочет меня! Что страх перед Беллой заставит ее искать моего тепла! Я украл ее, она боялась меня — а я ждал, что она будет искать у меня утешения!       Его швыряло, словно пылинку. Воздух, пропитанный отчаянием миллионов душ, бил в грудь, каждый мускул дрожал от напряжения, кожа горела от ледяного трения ветра.       — Я хотел прикоснуться к ней! — Драко снова закричал, вкладывая в слова всю свою ненависть к себе, пока ветер пытался разорвать его на части. — Я придумал целую историю со сложным корсетом, с ритуальными узлами, с магией, которая не проснется без мужчины из рода Малфоев! Я подговорил Тиса сказать ей эту ложь! Я использовал старого эльфа, который меня боится, чтобы он помог мне приблизиться к ней! А она — она защищала Тиса от меня! Она думала, что я могу наказать домовика за то, что он не выполнил мой приказ! И она была права — я бы наказал! Я был зол, что она не позвала меня! Но она не позвала, она боялась меня! Она думала, что я ищу повод к ней прикоснуться! И она была права — я искал!       Его швырнуло в центр вихря. Тело, лишенное опоры, кувыркалось в хаосе, то взлетая к невидимому своду, то проваливаясь в ледяную пропасть.       — Я пытал ее подругу! — голос прозвучал как хрип, когда его с силой впечатало в невидимый поток, сбивший с траектории. — Я заставлял Луну смотреть, как эта девушка… Элоиза… корчится от боли! Я не мог отказаться — но это не оправдание! И потом — я пришел к ней и ждал, что она будет меня утешать! Я знал, что ей больно! Я видел, как она смотрела на меня! Я видел, что она на грани! Но я все равно пришел — потому что мне было нужно, чтобы она сказала, что я не чудовище! Я искал у нее прощения, когда она сама не оправилась от шока! Я требовал, чтобы она меня пожалела — потому что мне было плохо! А ей было хуже!       Ветер швырнул его к отвесной стене острых черных скал. Мир вокруг Драко превратился в размытое головокружительное пике.       — Я принес смерть в ее комнату! — крик сорвался на подобие стона. — Я думал, что моя боль — это моя… Что я несу ее один… А она умирала вместе со мной, потому что любила меня! Она смотрела, как я ломаюсь, и ломалась сама…       Его швырнуло еще ниже, в самый гулкий, пропитанный отчаянием желоб ущелья.       — Я сделал ей больно! — Драко захлебнулся, выплевывая слова прямо в ревущую пасть урагана. — Я сжал ее руки так, что оставил синяки, и прижал к каминной полке, потому что не знал другого способа вернуть ее из пустоты! Она не плакала, когда я пытал ее подругу! Она не плакала, когда я убивал! Она заплакала, когда я схватил ее! Когда я сделал ей больно своими руками! Я хотел, чтобы она вернулась — и вместо этого она заплакала от того, что я сделал!       Он уже не летел, он падал, и что-то внутри него — та самая броня гордыни и ужаса — окончательно разлеталась на куски. Как Луна могла любить его? Как она все еще… даже в этот Ад она притащила его, чтобы ему помочь. Почему она до сих пор это делала?       Еще один кувырок, и Драко рухнул на холодную поверхность, словно марионетка, чьи нити обрезали одним махом. Тьма вокруг него начала оседать, становясь вязкой и неподвижной, как застывший свинец. Внутри, где раньше был холодный страх, теперь осталась лишь саднящая пустота.       Тихий стук каблуков по камню заставил его вздрогнуть — Пандора появилась из серого марева так, словно прогуливалась по оранжерее. Ее платье почти не колыхалось от ветра, который секунду назад швырял Драко о скалы, на губах играла та самая ироничная мягкая полуулыбка, и она выглядела так, будто только что закончила обсуждать погоду, а не только что слушала исповедь человека, сгоревшего дотла.       Остановившись рядом, Пандора чуть склонила голову, с интересом разглядывая Драко, лежащего у ее ног.       — Знаешь, — произнесла она, — ты старался быть монстром так усердно, что почти поверил в это сам.       Он попытался приподняться на локтях, но Пандора сама опустилась на корточки — так грациозно, что Драко показалось, будто перед ним живая женщина, пришедшая навестить сына.       — Ты думаешь, я привела тебя сюда, чтобы просто помучить? — она рассмеялась; смех у нее был чистым, как звон колокольчика. — Я мать, Драко, а матери — существа крайне предвзятые. Я люблю свою дочь до безумия, и я никогда, ни при каких обстоятельствах не позволю плохому, сломленному или случайному человеку портить ее путь. Мое мнение значит много.       — И каково же ваше мнение? — хриплым шепотом спросил он, сжимая кулаки. — Вы услышали все. Каждое мое ничтожное предательство. Теперь вы скажете, что я не заслуживаю даже права стоять рядом с ней?       Пандора медленно выпрямилась, одергивая подол платья, и покачала головой.       — Боги, Малфой, какой же ты дурак, — сказала она мягко и почти с жалостью, коснувшись ладонью его плеча. — Ты думаешь, любовь — это когда ты идеален? Когда ты приносишь ей свет на блюдечке? Нет. Ты влюблен в нее по-настоящему именно потому, что в каждом своем выборе — даже в самых уродливых — ты выбирал ее, а не себя. Ты ломал свою гордость, шел на сделку с собственной совестью, просил прощения, когда тебе было невыносимо стыдно… ты не защищал свое «я», ты защищал ее. Это не одержимость. Это человечность, самая настоящая, болезненная и честная человечность, на которую способны лишь те, кто знает цену тьмы.       Драко замер под ее рукой. Прикосновение было странным — не обжигающим, как адский ветер, и не ледяным, как могила, а каким-то… обычным. Она смотрела на него с той самой уже знакомой материнской нежностью, снова вскрывая каждым словом его нутро, но уже не больно.       В ту ночь с Веритасерумом он не думал, как это выглядит, и что будет, когда Луна очнется и увидит в нем тирана. Он был готов гореть в аду, готов был позволить ей ненавидеть себя, лишь бы она не оказалась в руках Кэрроу, и действительно не защищал свое «я» — просто пытался удержать ее над пропастью.       Значит, это не была одержимость?       Он посмотрел на свои руки — те руки, что сжимали ее запястья до синяков, запятнанные чужой болью. Руки убийцы… или того, кто просто пытался выжить в мире, где добро было слишком хрупким, чтобы существовать без такой вот уродливой темной защиты.       Пандора права. Он — дурак. Он так долго притворялся чудовищем, что почти забыл, что чудовища не знают стыда, не просят прощения и не чувствуют, как разрывается душа от одного вида ее слез.       Может, он… просто человек, который слишком сильно боится потерять то, что делает его живым?       — Ты — мужчина, который умеет цепляться за землю, — продолжила Пандора, глядя ему прямо в глаза с неожиданной суровостью. — Луна рождена, чтобы витать в высях и теряться в заоблачных далях, где рассудок перестает иметь значение. Я сама была такой, и посмотри, где я оказалась. Я потерялась в небесах, оставив все, что было важно. Моей дочери нужен тот, кто не даст ей раствориться в эфире, кто будет держать ее за руку, когда звезды станут слишком холодными, и чья тьма будет для нее напоминанием о том, что она все еще жива, а не просто призрачный свет.       Драко тяжело поднялся и теперь стоял, впитывая ее слова, как сухая земля впитывает первый за долгие годы дождь — и чувствовал, как внутри него, в только что образовавшейся тишине, окончательно умирает прежний Малфой, который боялся собственной тени, и рождается кто-то другой, способный наконец взглянуть на себя без отвращения.       — Я считал, что моя тьма — это то, что уничтожит ее, — тихо произнес он, глядя на свои руки. — Но я все еще боюсь, что это просто… зло. Как мне не превратиться в то, от чего я пытаюсь ее уберечь, если сама моя натура — это тень?       Пандора медленно покачала головой.       — Ты слишком узко мыслишь, — с долей печали сказала она. — Тьма и свет — это не всегда зло и добро. Я представляю это, как… землю и небо.       — Землю и небо? — удивленно переспросил Драко.       — То, что ты называешь своей тьмой — это земля, — она указала себе под ноги. — Это все то, что имеет вес, форму, вкус и плоть. Это твоя способность защищать, удерживать, строить стены и впитывать удары. Разве может быть зло в том, что дает жизнь корням?       Драко медленно моргнул. Это было… нестандартно, но при этом очень… логично.       Пандора перевела взгляд вверх, где в бесконечной вышине над штормом мерцали холодные звезды.       — А то, что ты называешь светом, — это небо. Нематериальное, прозрачное, вечное стремление прочь, в пустоту, в чистоту идей. Луне нужно быть там, среди звезд, и познавать то, что не имеет веса. Она не зло и не добро — она стихия воздуха и света… а небо нуждается в земле, чтобы иметь точку опоры.       Наступило затишье — даже адский ветер, казалось, прислушался к ее словам, ложащимся на его израненное сознание. Драко смотрел на нее и чувствовал вес своего тела, твердость скал под ногами и ту невидимую, но нерушимую связь, которая — как он вдруг понял — всегда была между землей и небом.       — Ты не превратишься в зло, если перестанешь пытаться стать солнцем, — Пандора нежно улыбнулась. — Ты не губишь ее. Ты единственное, что удерживает ее от того, чтобы просто улететь навсегда.       Драко поднял голову, обведя взглядом багровое марево второго круга, где бесконечно кружились тени, поглощенные стихией.       — А если она хочет улететь? — тихо спросил он. — Если она хочет туда, где нет земли?       Лицо Пандоры в один миг изменилось — вся мягкость и призрачная доброта погасли, сменившись выражением ледяной ярости.       — Те, кто действительно хотел этого, здесь на седьмом круге, — прошипела она. — И если бы ты хоть на секунду позволил ей это… я бы стерла тебя из памяти бытия.       — Я не позволю, — отрезал Драко. — Я удержу ее на земле, даже если она будет рваться прочь… но где она?       Он перевел взгляд на окружающую тьму, пытаясь осознать, что произошло с пространством вокруг. Стихший шторм, исповедь, этот тяжелый разговор — все это казалось сном, но внутри него теперь была тишина.       Пандора мгновенно переменилась — лицо разгладилось и черты приобрели ту же самую легкую игривость. По взмаху ее руки багровые тени вокруг них начали таять, как туман под утренним солнцем, открывая проход вглубь искаженного пространства.       — О, она в безопасности, — ее смешок прозвучал как перезвон хрустальных подвесок.       Драко смотрел на то, как она развернулась, легкой танцующей походкой направляясь к пролому в реальности, за которым угадывалось что-то новое, странное и, судя по всему, совершенно невыносимое для обычного разума.       — Перестань выглядеть так, будто идешь на эшафот. Ты справился. Ты перестал быть марионеткой своих страхов, — Пандора обернулась через плечо, подмигнув ему с такой обезоруживающей веселостью, что Драко даже опешил. — Пошли, теперь третий круг, — бросила она, словно приглашая его на прогулку в оранжерею. — И поторопись! Луне там понравится!