Связанные

      Третий круг Ада тонул в грязи.       Земля под ногами была жидкой и гнилой, и они увязали по щиколотку в черной ледяной жиже, пахнущей разложением, мокрой шерстью и чем-то кислым, напоминающим старую рвоту. Дождь — если это можно было назвать дождем — лил отовсюду одновременно. Крупные тяжелые капли, холодные, как лед, били по лицу, по плечам, по рукам, оставляя на коже красные пятна, мелкий и острый град, как битое стекло, впивался в щеки, забивался за воротник и скатывался по спине, оставляя дорожки ледяной боли. Снег падал серыми липкими хлопьями, оседал на плечи и таял, превращаясь в ту же самую гнилостную жижу, что хлюпала под ногами.       Воздух был непроглядным и серым; в этой туманной пелене нельзя было различить ни горизонта, ни неба, ни земли. Грязь хлюпала под ногами влажно и чавкающе, из жижи торчали руки, ноги, головы — люди вязли в этой дряни, беспомощные, как мухи в смоле, и пытались переворачиваться с боку на бок, прикрывая то одну половину тела, то другую, но град бил отовсюду. Они выли — не кричали, не стонали, именно выли — низко, протяжно, по-собачьи, этот вой смешивался с шумом дождя, хлюпаньем грязи и глухими ударами града о замерзшую корку — и получалась какофония, от которой закладывало уши и хотелось закричать, только чтобы не слышать этого больше.       Драко крепко сжимал ладонь Луны и с недоумением думал, почему Пандора так уверенно заявила, что ей здесь понравится — Луна была странной и ей часто нравились необычные вещи, но даже ей вряд ли пришлось бы по вкусу такое место. На грязь она смотрела с брезгливостью, от холода ежилась, и в его руку в ответ вцепилась крепко, словно боясь потеряться… но вдруг ее лицо озарил некий внутренний свет.       В сером тумане двинулась огромная трехглавая тень, а потом перед ними появился… монстр. Грязный, хищный, с вздутым животом, обвисшей кожей и налитыми кровью глазами, шерсть была свалявшейся, мокрой, в колтунах, когтистые лапы оставляли в жиже глубокие борозды, каждый его шаг сопровождался чавкающим звуком, и он оглушительно лаял. Три пасти извергали три потока лая, которые сливались в один непрерывный рев, заглушающий даже дождь.       Луна смотрела на чудовище с восхищением.       Ледяная капля, смешанная с серой взвесью, скользнула Драко за шиворот, обжигая холодом. Он чувствовал, как грязь пытается просочиться через его обувь, словно стремясь стать частью его самого, и это было мерзко, и ей должно было быть так же мерзко, но…       — Луна, — он дернул ее за руку, возвращая в реальность, — ты… ты видела его? Это же ожившая грязь. Что ты вообще… что ты в этом нашла?       — Это Цербер, — восторженно произнесла она. — Адский пес. Страж царства мертвых.       Цербер вдруг перестал лаять и взвыл — долго, протяжно, как будто звал кого-то, и у Драко все внутри похолодело от того, сколько в этом вое было безнадежной первобытной тоски. Он тут же притянул Луну ближе к себе, закрывая плечом от зверя.       — Только не вздумай его приручать, — прорычал он. — Мы здесь не в Запретном лесу, и это не Хагридов питомец, это… это сама суть того, что нас здесь жрет!       Пандора остановилась, с любопытством разглядывая трехголового зверя.       — О, наш лесничий был бы в полном восторге, — рассмеялась она. — Он бы увидел в этом существе непонятого малыша и наверняка попытался бы накормить его чем-то более съедобным, чем души грешников.       Луна невольно тоже хихикнула — было очень легко представить, как Хагрид воркует с Цербером, почесывая того за ушком. Клык, наверное, начал бы ревновать… а может, псы, наоборот, подружились бы. Тогда у Хагрида было бы целых трое: Клык, Пушок и Цербер, как в сказке Андерсена про огниво.       Грациозно перешагнув через чавкающую жижу, не запачкав подола, Пандора остановилась рядом с Луной.       — Но ты прав, Малфой, — она кивнула в сторону копошащихся в грязи теней. — Это не зверинец. Это результат ненасытного аппетита к жизни.       По жесту матери Луна посмотрела в сторону группы теней, которые пытались отползти от Цербера. Кто-то из них в исступлении жевал собственные пальцы, кто-то рыл землю, пытаясь найти хоть что-то, что можно проглотить, кто-то просто лежал лицом вниз.       — Здесь есть те, кого мне искренне жаль, — прошептала Пандора. — Видишь того, кто пытается собрать вокруг себя осколки пиршества? Это Лукулл. Он превратил обеды в искусство, а закончил тем, что не мог вспомнить вкус вина, не превратив его в яд. А вон там — Бальзак, чья жажда знаний и славы была так велика, что он истощил себя до последней капли, поглощая кофе и страницы.       Лукулл? Бальзак? Луна приподнялась на цыпочках, чтобы видеть лучше, как будто это помогло бы рассмотреть их четче сквозь туман.       Лукулл сидел на корточках в жиже, перебирая осколки амфор, куски разбитых тарелок и обломки мраморных чаш, складывал их перед собой, пытаясь соединить, как пазл, и шептал что-то — названия блюд, которые уже никто не помнил: «морские ежи с вином… паштет из каплуна… мозг фламинго…» Когда-то красивое лицо расплылось, щеки обвисли, подбородок стал тяжелым, но глаза остались прежними — острыми, голодными и ищущими.       Бальзак стоял в стороне, прислонившись спиной к невидимой стене, сжимал невидимую чашку, подносил к губам, делал глоток, морщился, снова подносил — и так бесконечно. Его лицо было изможденным и землистым, глубокие морщины прорезали лоб, щеки и даже губы, огромные темные глаза смотрели в пустоту, как будто он все еще видел строчки, которые не успел написать. Костюм висел мешком, и на воротнике запекся след кофе — или крови.       Чуть дальше Луна увидела крупного мужчину в некогда роскошных одеждах, теперь превратившихся в лохмотья, который с каким-то отчаянно театральным пафосом пытался сервировать грязь на плоских камнях.       — Дюма умел жить с размахом, — проговорила Пандора, проследив за взглядом дочери. — Он считал, что кулинария — это высшая форма творчества, почти как написание романов. Он кормил всех вокруг и писал о пирах с таким упоением, будто каждый кусок мяса был вызовом смерти.       Дюма… Луна изумленно распахнула глаза. Это не мог быть настоящий Ад, это был Ад Данте, книжный, выдуманный, всего лишь проекция, созданная, как она догадывалась, Пандорой, но все равно видеть здесь автора своих любимых книг было невыносимо. И, к сожалению, логично; Данте мог отправить Дюма на третий круг в своей книге, если бы был его современником: он обожал поесть, виртуозно готовил сам, устраивал застолья, а его последней работой стал «Большой кулинарный словарь», собравший более восьмисот кулинарных историй и рецептов.       Заметив их, Дюма окинул троицу внимательным критическим взглядом, словно оценивал декорации к новому акту своей бесконечной пьесы, и, видимо, сочтя их интересными, поднялся на ноги с поразительной грацией. Отряхнув руки, он размазал грязь по груди, и поприветствовал их с театральным поклоном.       — О! Какое восхитительное общество! — его голос прозвучал удивительно бодро, гулко разносясь над ледяным полем. — Но позвольте спросить, что привело столь изысканную компанию в мой скромный, скажем так, гастрономический клуб?       — Моя дочь и ее спутник настояли на ознакомительной прогулке, — улыбнулась Пандора. — Им показалось, что я слишком засиделась в безмолвии. И, как видишь, я не смогла им отказать.       Дюма, пропустив мимо ушей упоминание о прогулке как о чем-то обыденном, перевел цепкий взгляд на Луну и прищурился, внимательно оглядывая ее, словно изучая редкую картину.       — Бог мой, — восхищенно протянул он. — Какое видение. Если бы я встретил вас в мои лучшие годы, я бы немедленно отложил перо. Ни один мой роман не смог бы описать такую… одухотворенную хрупкость. В вас есть та редкая ускользающая грация, которая заставляет мужчин забывать о голоде и вспоминать о том, что существует красота.       Луна порозовела, просияв улыбкой так ярко, что Драко захотелось немедленно увести ее в сторону.       — Вы не должны откладывать перо, месье, — она чуть склонила голову набок. — Я читала вас. «Три мушкетера», «Двадцать лет спустя», «Королева Марго»… Вы истинный мастер слова, и создаете образы, о которых хочется думать… и в которые хочется влюбиться.       Влюбиться?!       Внутри Драко вскипела колючая ярость. Луна, обычно такая отстраненная от внешнего мира, буквально расцветала под лучами комплиментов этого… этого грешника, который до локтей был перемазан в грязи, но продолжал разыгрывать из себя галантного кавалера.       Он сделал шаг вперед, инстинктивно заслоняя ее собой, и до боли сжал ее ладонь, чтобы напомнить ей, кто здесь, в этом гнилом кругу, действительно рядом.       — Должно быть, это очень удобно — создавать романтические образы, сидя в Версале, когда вокруг тебя… ну, скажем, не грязь третьего круга, а нечто куда более приятное, — процедил он, глядя прямо в глаза Дюма и притягивая Луну к себе почти вплотную. — Но не утруждайте себя комплиментами, месье. Моя спутница достаточно знает о красоте и о том, кто именно эту красоту ценит. Ей не нужны ваши выдумки.       Он ревновал ее к призраку? Луна изумленно взмахнула ресницами, заново проанализировав то, что только что сказала и прикидывая, было ли это похоже на флирт — нет, не похоже. Она не строила глазки, не поправляла волосы и не смотрела из-под ресниц, и сказала, что ей хочется влюбиться не в него, а в его героев. В Арамиса, в Атоса, в д’Артаньяна, в Ла Моля… а Драко не понял. Или понял, но ревность была сильнее разума.       — Мы здесь проездом, — бросил он, стараясь, чтобы голос звучал холодно и отстраненно. — И у нас нет времени на литературные салоны. Луна, идем. Ты уже сказала ему все, что нужно.       Луна глянула на Дюма с искренним сожалением, но спорить не стала — и все же Драко не повел ее дальше.       — Роскошная деталь, — вдруг хрипло проговорил Бальзак, отставив невидимую чашку в сторону. — Невинность прикрывают телом убийцы. Какая ирония сюжета.       Драко замер. Дюма с интересом прислушался.       — Ты думаешь, ты ее защищаешь? — Бальзак поднял опухшие тяжелые глаза. — Ты — Пожиратель Смерти, и направлял палочку на ее подругу. Твоя опека сейчас — это лишь попытка скрыть запах крови на руках. Ты ведь чувствуешь его, верно? Даже сквозь ее аромат вербены и меда.       Луна устало прикрыла глаза: опять его ковыряли этим… хотя, судя по всему, так было нужно. За один раз его проблему не решить, и то, что он таскал ящик Харона и летал в вихре, сорвало лишь два слоя, а надо докопаться глубже.       — Ты прав, — ответил Драко почти спокойно. — У меня на руках кровь. Но моя опека — это не попытка отмыться. Это любовь. Та самая, которая не дает мне сгнить заживо от этой самой крови. Я люблю ее не вопреки тому, что совершил, а осознавая это.       Бальзак скривил губы.       — Любовь… — это прозвучало как горькая насмешка. — Какое удобное слово для того, кто хочет спасти свою душу. Ты можешь называть это как угодно, мальчик, но посмотри на свои тени.       Вслед за ним Луна опустила глаза на грязь у ног Драко. Его тень жила своей жизнью — сжимала невидимую палочку, и от нее исходил отчетливый запах гари и металла.       — Ты можешь сколько угодно говорить о любви, — вкрадчиво продолжил Бальзак, — но эта вина — она не снаружи. Она внутри, и переваривает тебя каждое мгновение. Ты никогда не будешь свободен от того, что сделал. Ты пожираешь сам себя, Малфой.       — Пусть переваривает, — отрезал Драко. — Это моя боль, и я имею на нее исключительное право.       Дюма буднично стряхнул с ладони прилипший комок грязи.       — О, не спорьте, — проворчал он. — Мальчик прав. Его вина — это его единственный капитал, а в Аду, как вы знаете, валюта другая, нежели в Париже. Милое дитя, вы ведь читали, — он повернулся к Луне. — Вы помните Ла Моля? Он шел на плаху, не оглядываясь, и его последняя мысль была не о спасении собственной души, а о том, что его королева Маргарита сохранит его голову в золотом ларце. Он был счастлив в момент смерти, зная это.       Луна невольно вздрогнула. Ла Моль… она редко плакала над книгами, но это был тот самый случай, когда слезы полились сами собой. Разумом она понимала, что граф в романе был для королевы Маргариты не столько любовником, сколько орудием — ей нужен был преданный дурак, готовый на все, и Ла Моль подходил идеально. Он был красив, молод, горяч, и полностью лишен политической интуиции, и Марго любила его, но и использовала тоже. В этом и была его трагедия: он любил ту, которая не могла быть с ним никогда, но ему хватало и этого — он избрал для себя сказку и умер за эту сказку с улыбкой на устах.       Дюма сделал шаг к Драко, принюхиваясь к нему, как охотник к подранку.       — Или граф де Бюсси, — продолжил он. — Он принял смерть, защищая свою Диану, а жизнь свою превратил в бесконечный, кровавый, прекрасный подвиг. Они оба — мои любимые дети. Они оба знали цену. Они оба выбрали свою гибель.       — Ла Моль? Де Бюсси? — переспросил Драко с явной брезгливостью. — Не имею чести знать этих господ, месье. Моя семья всегда предпочитала библиотеки с родословными, а не сентиментальные пасквили о самоубийцах. Луна, — повернулся он к ней, — Кто эти люди, о которых он так печется?       Отчасти Луне стало обидно, хотя она понимала, что он не читал маггловские книги — причем, может, даже не потому, что запрещали, а просто… не было желания. Рон тоже понятия не имел, кто такая Золушка (и уж тем более не знал бы героев Дюма), хотя его родители были более чем лояльны к простецам, и Драко, с детства занятый квиддичем и чем угодно, кроме литературы, мог предпочитать тратить время на что-то другое.       — Это персонажи, — сказала она. — Ла Моль… граф Лерак де Ла Моль — он был любовником королевы Маргариты де Валуа. Его пытали и казнили, но он не выдал ее тайну. А Бюсси… Луи де Клермон, граф де Бюсси… он попал в западню, устроенную мужем Дианы и принцем Анжуйским, и погиб, в одиночку сражаясь против десятка убийц.       — Значит, — Драко наконец обернулся к Дюма, глядя на него с острым интересом хищника, — ты предлагаешь мне стать очередным героем твоего некролога?       — Героем? — Дюма издал лающий смешок. — Мой мальчик, Ла Моль и де Бюсси не хотели умирать. Они хотели жить. Но жизнь — это слишком дешевая плата за то, что они любили.       В руках у него вдруг прямо из воздуха появился длинный плащ, сотканный словно из застывшей нефти, переливающейся тусклыми бликами крови и пепла. Луне показалось, что чем-то этот плащ напоминает мушкетерский.       — Ты называешь себя ее защитником, — вкрадчиво прошептал Дюма. — Но защита — это не только стоять впереди с поднятой палочкой, когда враг виден. Защита — это быть готовым исчезнуть, стереть себя в порошок, стать просто тенью, чтобы она не знала боли. Если ты действительно ее любишь, ты должен быть готов к самому главному акту любви. Прими этот дар. Надень свою вину как мундир. И если ты мужчина, которым она тебя считает… ты выстоишь там, где пали мои герои.       — Давай, Драко, — подала голос Пандора. — Докажи ей. И докажи мне.       Он обернулся к Луне, ища в ее глазах ответа.       — Луна, — глухо сказал он. — Я могу сделать это. Я могу исчезнуть, чтобы ты не знала боли. Скажи мне… это то, что нужно?       Луна закусила губу. Это было жестоко, но в то же время — это было необходимо, и она уже поняла суть замысла Пандоры, но раскрывать это Драко заранее было нельзя. Отговаривать его — тоже… но и звучать так, будто она приговаривает его к смерти, Луна просто не могла.       — Я… когда читала ту книгу, — прошелестела она, опустив глаза. — Я помню… что Ла Моль сказал королеве, что он счастливейший из возлюбленных.       Стоило отдать Маргарите должное, она все-таки пыталась его спасти. Когда над Ла Молем и Коконнасом нависла смертельная угроза из-за обвинений в заговоре, Марго вместе со своей подругой Анриеттой продумала план их бегства из Парижа — достала деньги, раздобыла быстрых лошадей и устроила так, чтобы они могли скрыться, и план сорвался не по ее вине. Гордая дочь королей, Марго на коленях умоляла Екатерину Медичи пощадить Ла Моля, и фактически публично признала свой адюльтер, лишь бы снять с него обвинение в государственной измене. Она использовала все свои связи и золото, чтобы облегчить участь Ла Моля в тюрьме.       Но…       — Счастливейший из возлюбленных, — сухо повторил Бальзак. — Какая прекрасная, какая бесполезная ложь. Вы думаете, это игра, Малфой? Вы думаете, можно примерить вину, как праздничный камзол, постоять в ней пять минут для красоты, а потом просто стряхнуть? Нет. Испытание не в том, чтобы выдержать боль. Испытание в том, чтобы признать, что ты — это и есть твоя вина.       — Если ты снимешь этот плащ раньше времени, — подхватил Дюма, — если ты попытаешься вырваться из этого болота, движимый страхом за нее или гордыней за себя — ты проиграешь. Ты докажешь лишь то, что твоя любовь — это суетливый эгоизм, и что ты — трус, который хочет быть героем, но боится смерти.       Будто не слушая их, Драко бережно коснулся кончиками пальцев подбородка Луны, заставляя поднять на него взгляд.       — Если я стану этим возлюбленным, — прошептал он так тихо, чтобы слышала только она, — то не позволю никому до тебя дотянуться.       Одним движением он набросил тяжелый плащ на плечи. Ткань мгновенно потемнела, впитываясь в его кожу, и на шее и руках проступили черные вены. Не оглядываясь, Драко сделал шаг в глубину бурлящей жижи, и болото мгновенно отозвалось, вздымаясь вокруг него пузырями, пытаясь облепить, затянуть, растворить в себе всю его личность, вину и память.       Луна смотрела, не отводя глаз.       Грязь начала подниматься выше, облепляя его бедра и затягиваясь вокруг поясницы. Плечи напряглись — плащ впился в него, будто живой, черные вены поползли вверх от шеи к подбородку и скулам, глаза стали темными; каждое прикосновение этой ткани отзывалось внутри него чем-то, чего она не могла назвать, и это было больно.       Это астральное тело, напомнила себе Луна. Настоящий Драко в меноре и с ним все в порядке, за ними там следит Тис. Все, что с ним происходит здесь — это то, что происходит с душой.       И все же…       Воображение живо подсунуло яркую картинку.       Она стояла на Гревской площади, где казнили преступников. Где-то далеко за спиной шумела река. Впереди был помост, обтянутый черным сукном, и — Драко в белой рубашке, расстегнутой на груди. Откинутые назад светлые волосы трепал ветер. Его поставили на колени — палач заломил ему руки за спину, и веревка врезалась в запястья, оставляя красные полосы. Он смотрел вниз — на доски помоста, на свои руки, на капли дождя, которые падали на белую ткань и растекались красными пятнами — нет, это был не дождь, это была кровь, но откуда? Он еще не порезан. Или порезан, но не видит?       У него было спокойное лицо, как будто он уже все решил и просто ждал.       Палач поднял топор. Солнце блеснуло на лезвии…       — Нет, — вырвалось у Луны совсем тихо. Реальность вернулась серостью третьего круга, не было ни Гревской площади, ни солнца, ни толпы, и вместо крови по ее щекам потекли слезы.       Болото засасывало Драко медленно, равномерно и неумолимо, плащ облепил плечи, въелся в кожу, и каждое прикосновение было как напоминание: ты сделал это, ты сделал это, ты сделал это. Боль была не физической, но была везде, превращаясь в тысячи раскаленных игл. Грязь вокруг начала закипать, пузырясь и поднимаясь к коленям, как живая голодная тварь.       Он избегал поднимать глаза на Луну, боясь, что если увидит ее лицо — не выдержит, но чувствовал на себе ее взгляд, и хотел крикнуть: «Не смотри!» — и «Смотри!» одновременно.       «Смотри, на что я готов» — «Не смотри, потому что я готов на слишком многое».       Но, конечно же, Драко не смог не поднять глаз, и, увидев ее, застыл.       Луна плакала.       Не всхлипывала, не прятала лицо, просто стояла, и слезы текли по ее щекам тонкими прозрачными дорожками. Большие голубые глаза блестели в темноте, отражая багровые сполохи, падающий град и его собственное лицо, искаженное болью.       «…я буду плакать, если с тобой что-то случится. Не заставляй меня плакать».       Тогда она цеплялась за него почти отчаянно. У нее были холодные руки, длинные струящиеся волосы падали на его плечи и пахли медом и вербеной, и она смотрела в него — в его душу, в суть того, что он считал гнилью, и: «Я не хочу, чтобы ты сломался… Ты нужен мне целым».       Ее мелодичный голос был способен заставить замолчать само время — прохладный и в тот момент дрогнувший от невыносимой нежности. Она встряхивала его, требуя невозможного — вернуть ему его же личность, которую он сам же готов был выбросить в пыль. Она приказывала ему быть, требовала его присутствия в мире, где он сам себе отказал в праве на жизнь…       И он пообещал ей, что не заставит ее плакать, но — она снова плакала, потому что, наверное, думала, что он умирает у нее на глазах. Она же видела, что этот чертов плащ тянет из него жизнь, и она не могла помешать, и он заставлял ее смотреть на это, чтобы… чтобы что? Чтобы что-то доказать? Но что? Чтобы искупить вину?       Но она требовала от него быть целым и говорила, что он принадлежит ей, когда он уже целиком был испачкан в этой вине и чужой крови. Уйти из менора она не могла, но могла просто… игнорировать его. Говорить с ним только когда это необходимо — при Люциусе и Нарциссе, а это всего раз в неделю, на этих идиотских семейных обедах по воскресеньям. Дом ее слушался, домовики принесли бы по ее приказу все, что угодно, даже собственные головы, у нее была своя лаборатория, ее уважал сам Волдеморт, и для комфортного существования Драко был ей совсем не нужен — но она утверждала другое.       Хотя она не была из тех девчонок, которые просто слепо цепляются за парней, в которых влюблены. Она не боялась одиночества настолько, чтобы терпеть того, кто причиняет боль, и не стала бы путать любовь с привычкой, а привычку — с необходимостью. Если бы она захотела его разлюбить — она бы разлюбила. Не сразу, конечно, не за один день, но разлюбила бы. Методично, как ученый, препарирующий чувство, она бы отделила его от себя, вычленила, упаковала в пробирку и поставила на полку, и он бы даже не заметил.       И все же она, способная жить счастливо в своих небесных высях без единой живой души рядом, трясла его за воротник и приказывала: не ломайся, ты мой, ты принадлежишь мне — и ее уже не волновало, что эта принадлежность якобы юридически незаконна…       Если она принимала его, если этой гениальной девушке, которая держала в руках вселенную, было плевать на то, что он сделал — значит, у нее… были на то причины? И какое он имел право мучить ее, постоянно демонстрируя ей, и без того до смерти за него напуганной, свои собственные страдания?       К черту.       Пусть думают о нем, что угодно, какая разница, что о нем думают мертвые магглы, если он сам о себе думал хуже всех на свете?       Луна не говорила ему надевать этот плащ. Луна говорила: не заставляй меня плакать.       Драко начал медленно разгибать пальцы, впившиеся в края плаща. Ткань вцепилась в него в ответ — тысячи невидимых нитей тянули обратно в жижу, но он не поддался. Плащ снимался с тихим хрустом, похожим на стон рвущегося металла, сползал с его плеч, как сброшенная змеиная кожа, оставляя на теле дымящиеся следы. Каждый дюйм давался с трудом — Ад не хотел отпускать свою добычу, но Драко не сводил глаз с Луны, и это придавало ему решимости.       С глухим утробным звуком ткань начала поддаваться, отслаиваясь от его тела вместе с ошметками дымящейся тьмы.       Они пройдут эти девять кругов, они вернутся в реальность, и он устроит ей день рождения, и подарит коробку конфет на Валентина, и прочитает эти чертовы книги Дюма, просто чтобы знать, что она там видит, и не позволит никому к ней даже прикоснуться… а когда Волдеморт наконец сдохнет, попросит ее руки у Ксенофилиуса, устроит лучшую на свете свадьбу (хотя сначала придется денек пожить павлином), и увезет ее на медовый месяц куда-то, куда она захочет, хоть в Австралию к ее сноркам, хоть в космос…       Рванув плащ в последний раз, Драко сбросил тяжелую материю к своим ногам. Ткань с чавкающим звуком рухнула в жижу, мгновенно уходя на дно, словно кусок свинца.       Неуверенно он сделал шаг из вязкого ила в сторону Луны и подошел почти вплотную, но замер на некотором расстоянии, не смея коснуться ее — боялся, что если прикоснется, то передаст ей этот озноб и остаточный вкус крови и гари.       — Я здесь, — прошептал Драко, глядя ей прямо в глаза. — Видишь? Я здесь. Я не исчез.       Луна моргнула.       Его лицо было в грязи, на лбу застыли черные потеки, на щеке — след, оставленный, наверное, ветром, когда его швыряло во втором кругу. Белая рубашка, раньше такая чистая, теперь превратилась в серую тряпку, облепив его грудь, живот и руки, и в некоторых местах ткань порвалась, открывая бледную исцарапанную кожу в красных пятнах от ледяных ударов. Платиновые волосы потемнели от грязи, прилипая ко лбу и к вискам, и в них застряли мелкие камушки, кусочки льда и черная жижа.       — Я чертовски эгоистичен, Луна, — низкий и хриплый голос прорезал тишину третьего круга, звуча почти как исповедь. — Я готов сжечь этот Ад, готов выгрызть зубами право на нашу жизнь, готов стать для всех вокруг той самой тварью, которой они меня хотят видеть. Но… — он дернул уголком рта, стараясь не выдать, как сильно все саднит от невидимых ожогов. — Я не могу выносить твои слезы.       Луна смотрела на него секунду — а потом подалась вперед и врезалась в него всем телом, обхватила за шею, вцепилась с такой силой, словно пыталась прорасти в него и стать единым целым. Драко качнулся назад от неожиданности, и инстинктивно подхватил ее, рывком прижимая к себе.       Объятие — как безмолвный приказ: держи меня, не отпускай, спрячь меня от них, от себя, от того, что здесь происходит.       Драко уткнулся носом в ее волосы, прижимая к себе и буквально закрывая своим телом.       — Тише, — прошептал он. — Ты здесь, со мной. Никто не имеет права даже смотреть на тебя сейчас.       Луна всхлипнула, ткнувшись носом в его ключицу — и вдруг ее будто прорвало.       — Понимаешь, мне же за тебя страшно! — выпалила она, не отстраняясь.       Драко вздрогнул, когда ее пальцы сильнее впились в его плечи.       — Я же умная, я гений, я все это знаю! — ее голос сорвался на высокий и почти детский надрыв. — Я знаю, что происходит и что может произойти! Я знаю, что твоя психика сейчас в состоянии острого посттравматического стресса с диссоциативными проявлениями… что тебя систематически обесчеловечивают, и ты начинаешь принимать эту роль, потому что это искаженная форма когнитивного рефрейминга…       Драко застыл, слушая ее. Горячие обжигающие слезы падали на его ключицы.       — И если это продолжится, у тебя начнется соматическая деградация… — ее голос дрожал, перемежаясь с рваными всхлипами, — …центральный тремор, истощение, разрушение гиппокампа, и ты забудешь, кто ты, забудешь, как смеяться и как смотреть на звезды… — она затрясла головой, прижимаясь лбом к его груди, — а я не хочу, чтобы ты забыл!       Внутри него все переворачивалось. Драко был готов терпеть пытки и стоять в болоте вины, но слышать, как она препарирует его боль с такой математической точностью, было невыносимо.       — Луна, тише… — прошептал он, зарываясь лицом в ее волосы. — Тише, я тебя умоляю.       — И когда после подвала… — Луна снова всхлипнула, — …у тебя была острая реакция на стресс с деперсонализацией… я знала, что это защита… но мне все равно было больно смотреть, как ты стоишь на коленях… — она задрожала, и слезы потекли еще сильнее, — …и ждешь, что я тебя ударю… потому что твоя боль отзывалась в моей лимбической системе… и я не могу это отключить!       Драко закрыл глаза. Он помнил тот взгляд, тот пол, ее дрожащие руки… Все тело непроизвольно напряглось в объятии, он хотел защитить ее от этих воспоминаний, но Луна продолжала, будто в трансе:       — А после убийства… — всхлип перешел в плач, — …у тебя была диссоциативная анестезия. Полная блокада… эмоционального отклика на фоне запредельного кортизолового выброса… и лучше бы ты кричал, потому что крик — это реакция, а здесь была нулевая фаза… — ее голос совсем охрип, став тихим и полным ужаса, — …когда адреналиновый фон падает, эмоции возвращаются… и накрывают лавиной! И я… я просчитывала вероятность того, что твоя психика не выдержит обратного удара… что ты войдешь в состояние посттравматического распада… с риском… с риском суицида…       Луна больше не могла говорить — просто затряслась в его руках, рыдая в голос, открыто и беззащитно.       Драко прижал ее к себе так сильно, как только мог, чувствуя себя самым последним подонком в мире.       — Я здесь, — твердил он, снова и снова, целуя ее в макушку, в виски, в слезы на щеках. — Я здесь, я никуда не делся, я не распался. Слышишь? Посмотри на меня.       Он попытался мягко отстранить ее, чтобы заставить посмотреть в глаза, но она вцепилась в него, как в спасательный круг.       — Луна, — Драко все же приподнял ее лицо, заставляя встретиться с его глазами, горящими лихорадочным блеском. — Я буду кричать. Если хочешь — я буду кричать каждый день в четыре тридцать, пока у меня не лопнут связки. Только не нужно… не нужно анализировать мой распад, пока я тебя держу. Я не распадусь. Я не дам себе этого сделать.       — Я не могу не анализировать, — Луна болезненно исказила губы. — Я же говорила… это копинг… это интеллектуализация… Я бы хотела назвать это катастрофизацией, но я действительно все проанализировала. Представь, если бы завтра… если бы завтра Белла просто оставила тебя в покое и не заставляла бы ничего… ничего такого… делать. Как ты думаешь, что было бы?       Драко вздрогнул. Он смотрел в ее лицо — бледное, мокрое от слез, в эти глаза, которые видели его насквозь — и внезапно ощутил не облегчение, а ледяной ужас.       — Я бы… я бы начал гнить изнутри еще быстрее. Если бы мне пришлось проснуться завтра утром и посмотреть в зеркало, зная, что я убил того старика-маггла своими руками… не потому что она заставила, а потому что я просто подошел и сделал это…       — Именно! — Луна вцепилась в его воротник и встряхнула. — И я просчитала… сценарии… исходя из клинического профиля Беллатрикс… она бы устроила тебе качели. День, когда ты кого-то пытаешь… или убиваешь… а потом день, когда ты этого не делаешь…       В голове Драко начали складываться пазлы, которые он раньше видел лишь как разрозненные эпизоды пыток. «Сначала ты ломаешь их, потом ты даешь им секунду надежды» — так учила Беллатрикс, но он никогда не думал, что она применяет этот же метод к нему. День, когда он совершает преступление, намертво блокирует его совесть, превращая в бездушный инструмент, а на следующий день она оставляет его в покое, позволяя всему ужасу и непереносимой тяжести содеянного осознанно хлынуть обратно в сознание…       Это не был просто садизм ради садизма или требование лояльности. Это было системное филигранное уничтожение личности через дозированное безумие.       — Она бы делала это волнами, — Луна встряхнула его сильнее. — Сначала — интенсивное насилие, чтобы сломать твои привычные защитные механизмы. Потом — пауза, чтобы ты остался один с тем, что сделал, и начал гнить изнутри. Твой организм, привыкший к постоянному выбросу адреналина, в тишине рухнет в парасимпатический откат: это тремор, панические атаки, лихорадка, рвота… и ты думаешь, она бы пустила тебя ко мне? Нет! Она знает, что ты любишь меня, она бы это использовала, она сделала бы меня твоим наркотиком!       Драко резко отстранился, непроизвольно сжав кулаки. В голове вспыхнула картина: Беллатрикс приводит его к Луне в те моменты, когда он максимально сломлен, одурманенный чувством вины и жаждой хоть какого-то тепла, готов приползти к ней, чтобы забыться…       — Боже… — он почти не слышал собственного голоса. — Она бы заставила тебя видеть все это, да? Она бы приводила тебя в камеру, когда я… когда я закончу. Она бы заставила тебя смотреть, как я возвращаюсь в себя. Как я начинаю осознавать, что натворил, прямо у твоих ног.       — Она бы меня дозировала! — Луна дернула его рубашку так, что ткань затрещала. — Каждый раз, когда ты сломался бы и умолял, она бы приводила тебя ко мне, позволяла прикоснуться и забыться на час — а потом оттаскивала бы обратно в подвал, чтобы ты убивал снова, уже не ради выживания, а ради следующей дозы!       Драко побелел, представив это — Белла с ее безумной улыбкой, Луна в кресле, отстраненная, замерзшая, а он — на коленях, прижимается лицом к ее коленям, вымаливая разрешение просто постоять рядом, и она смотрит на него невидящими глазами, потому что ее разум уже эвакуировался в безопасную зону, оставив с ним только пустую оболочку…       — Через три недели такого ты забыл бы Хогвартс, забыл бы мать, забыл бы, кто ты, и у тебя остался бы только один рефлекс — убивать, чтобы получить доступ ко мне! — Луна отпустила его, мотнув головой и проведя ладонями по лицу. — А я бы перестала чувствовать, чтобы не сойти с ума от вины, во мне остался бы только чистый бездушный гений, и в этом вся суть! Они стирают твой разум, и все это только потому, что Лорду нужен друг!       Он стоял, не шевелясь, словно статуя, которую облили ледяной водой. Звуки третьего круга — чавканье грязи, стоны призраков — отошли на второй план, заглушенные звоном в ушах.       — Друг, — повторил Драко с таким омерзением, словно проглотил желчь.       Пазл сложился. Он был уверен, что превращать себя в инструмент — это защита, способ выжить, не чувствуя, и гордился тем, что может нажать переключатель… но его переключатель был ее поводком. Белла хотела, чтобы каждое его убийство было продиктовано любовью к Луне — чтобы он убивал, потому что любит ее, чтобы ненавидел себя за это, потому что любит ее…       Следующая мысль, пронзившая его, была настолько черной, что даже адская тьма вокруг показалась блеклой.       Они выстраивали вокруг Луны вакуум. Волдеморт признавал опасность ее интеллекта, видел, как она анализирует, как ищет логику в хаосе… и решил, что ее чувства — это единственное, что мешает ей стать такой же, как он.       — Твоего отца, — произнес Драко, чувствуя, как внутри него закипает ненависть. — Твоих друзей. Их не просто убили бы, а сделали бы так, чтобы ты знала, что это твоя вина. Что это твоя якобы неправильная привязанность к ним привела их к гибели. Он бы заставил тебя остаться в полном одиночестве, где остался бы только я… А потом ты бы осталась одна, — его голос сорвался на рычание. — Он хотел сделать так, чтобы в тебе не осталось ничего, кроме твоего гения… Ты была бы идеальным стратегом для Лорда, лишенным человеческого сострадания, потому что сострадание было бы стерто вместе с теми, кого ты любила.       Их обоих готовили к роли двух шестеренок в одном механизме: он — грубая сила, лишенная совести, она — чистый разум, лишенный души…       — Он бы стер меня, — Драко горько усмехнулся, глядя на Пандору, которая продолжала наблюдать за ними с этим своим омерзительным спокойствием. — Он бы убил меня, как только я перестал бы быть нужен, или когда ты окончательно повзрослела бы в его представлении. Но до этого… он бы заставил тебя смотреть, как я гнию. Как я теряю себя. Чтобы в момент, когда ты окончательно окажешься одна, ты была уже настолько опустошена, что приняла бы его предложение.       Луна закрыла лицо руками.       Драко прижал ее к себе, словно пытаясь защитить от этих мыслей, которые сам только что высказал.       — Именно поэтому она здесь, — Пандора посмотрела на Луну с материнской гордостью. — Моя девочка всегда была единственной, кто видел структуру хаоса.       Слой грязи под их ногами начал стремительно истончаться, осыпаясь, как сухой пепел. Багровое небо над головой налилось тяжелым свинцовым цветом.       — Ты прошел испытание, Драко. Четвертый круг ждет вас, — почти улыбнулась Пандора.