Связанные

      Перед глазами Луны простиралась бесконечная арена, где в промерзшем полумраке сталкивались две армии.       Души скрежетали, рычали и бросали друг другу проклятия, каждый сгибаясь под тяжестью огромного круглого валуна. Первый полукруг рассекали расточители — они толкали камни вперед с хриплыми криками, обливаясь ледяным потом. Навстречу им по другому полукругу шли скупцы. Они вгрызались пальцами в камень, скользили по грязи, падали, поднимались, снова толкали — и каждый раз, когда их пути пересекались, сталкивались с такой силой, что воздух вздрагивал. Потом разворачивались и катили камни обратно, чтобы снова встретиться, снова столкнуться и снова проклясть друг друга.       Здесь не было ветра, грязи и дождя — только камень, холод, гул от сталкивающихся валунов и бесконечный монотонный хор оскорблений.       — Шумно, как на стройке, — бросила Пандора.       Сложив руки на груди, она с легкой скукой наблюдала за тем, как валун, сорвавшись с рук скупца, с оглушительным скрежетом проехался по камням, высекая снопы холодных искр.       В стороне от центральной арены, в почти стерильных нишах, словно в витринах, работали другие.       Микеланджело с безумным блеском в глазах пытался высечь из безликой скалы фигуру, напоминающую ангела — или демона. Его руки были стерты в кровь, но он снова и снова вонзал резец в камень, несмотря на то, что скала мгновенно зарастала обратно.       Среди вихря электрических разрядов стоял Никола Тесла, ловя молнии голыми руками и пытаясь собрать из них какую-то невообразимую схему, но чертежи, начертанные на пыльном полу, исчезали, стоило ему дописать последнее уравнение.       Винсент ван Гог лихорадочно водил по полотну — полотно было пустым, но он макал кисть во тьму, выплескивая на воздух ослепительные звезды, которые тут же осыпались пеплом.       Рядом с ним Моцарт дирижировал тишиной. Его пальцы нервно дрожали, пытаясь уловить в грохоте валунов идеальную гармонию, но гармонии здесь не было, и от этого его лицо искажалось в муке, и он начинал писать ноты прямо на собственных запястьях.       Напротив них Чарльз Диккенс с яростным упорством заполнял бесконечные страницы смывающимися чернилами, пытаясь успеть описать судьбы всех людей, которых он когда-либо видел, а Мария Кюри в другом углу, подсвечивая себе лишь собственным болезненно-голубым сиянием, бесконечно перебирала холодную руду, пытаясь выделить из нее нечто, что давно сгорело в огне ее преданности науке.       — Они создавали миры, потому что не могли вынести реальности, — Пандора посмотрела на Луну с тенью беспокойства. — Ты узнаешь в них кого-то, не так ли? Ты так же, как они, пытаешься достроить этот мир, не замечая, что твои руки уже давно дрожат от усталости.       Луна не слышала. Луна смотрела на Теслу.       Это были не настоящие люди… наверное — но и неважно. Настоящие или нет, духи или проекции ее или материнского разума, они были здесь, она их видела, она говорила с ними и они вели себя именно так, как Луна и ожидала. Сапфо, Дюма, Бальзак… и вот — они. Гении, величайшие люди, изменившие мир. И ее любимый художник, и один из любимейших композиторов… и писатель, благодаря которому она, как и вся Британия, когда-то больше прежнего влюбилась в Рождество…       Отпустив руку Драко, Луна завороженно шагнула к Тесле.       Его длинные черные волосы разметались по плечам, в глубоко посаженных глазах отражались электрические разряды, как будто молнии били изнутри, и он был худым до прозрачности. В руках он сжимал молнии — фиолетовые ветвистые разряды били из ладоней, перетекали с пальца на палец, обвивали запястья, и он управлял ими, как дирижер оркестром, но каждое движение давалось с трудом, потому что электричество жгло и рвалось, не желая подчиняться. На его рубашке не было пуговиц, и Луна видела, как по груди, животу и ключицам пробегают голубые искры, оставляя на коже воспаленные следы.       На полу вокруг него были начерчены мелом схемы, Тесла переступал через невидимые линии, поворачивался, наклонялся, и каждый раз, когда касался камня, рядом вспыхивала новая формула.       Ее приближение он заметил, только когда Луна подошла почти вплотную, и электрическая дуга с гулким щелчком сорвалась с кончиков его пальцев и метнулась к ней, но, не коснувшись лица, рассыпалась искрами.       Тесла вздрогнул, резко обернулся и смерил ее быстрым рентгеновским взглядом.       — Еще одна, — произнес он, даже не спросив, кто она и как сюда попала — для него это было несущественно. — Вы пришли за частотой? Или за ответом на вопрос, почему закон сохранения энергии никогда не учитывает человеческую волю?       Луна склонила голову немного набок. Тесла говорил нервно и, казалось, недовольно, но не выглядел недовольным. В его глазах плескалась усталость от того, что он создает миры, а они рассыпаются, от того, что он слишком много знает, слишком много умеет, слишком много хочет — и все равно не может изменить ничего… и как же Луна это понимала.       — Потому что воля не имеет массы, — ответила она. — Воля не измеряется в джоулях, ее нельзя ни взвесить, ни разложить на составляющие — но она трансформирует энергию. Человек, который хочет жить, выживает там, где должен умереть. Человек, который хочет творить, создает шедевры на пустом месте, без материалов, без денег, без надежды. Воля меняет направление потока. Вы хотели передавать энергию через воздух — и вас не остановили ни запреты, ни нищета, ни безумие. Вы строили башню, пока могли стоять на ногах. Вы ловили молнии, когда мир уже назвал вас сумасшедшим… И вы закончили бы свою башню, если бы вам дали время.       Окружающие его искры на секунду погасли, оставив их в звенящей тишине.       Тесла медленно повернулся к ней всем корпусом.       — Башня… — он произнес это слово так, словно пробовал на вкус, и оно отозвалось горечью. — Ворденклифф. Люди видели в ней электрическую игрушку. Финансисты видели убытки. Никто из них не видел, что это была попытка научить этот мир резонировать в унисон, чтобы каждый, от бродяги до короля, мог черпать силу из атмосферы.       Луна не успела ответить — воздух рядом с ней запах озоном, жженой бумагой и въевшимся в кожу металлом.       — Резонанс — это прекрасно, Никола. Но он требует чистоты эксперимента, которую этот мир редко позволяет себе достичь.       Мария Кюри вышла из тени стеллажей, заваленных бесконечными мензурками, которые при попытке коснуться их рассыпались в стеклянную крошку, чтобы через секунду возникнуть вновь. От нее исходило мягкое, болезненное голубоватое свечение распада.       — Вы упускаете фундаментальную ошибку, коллега. Вы пытались использовать воздух как проводник, — она остановилась, поднимая обезображенные ожогами пальцы. — Но мир — это не вакуум, где все подчиняется идеальной гармонии. Чем больше энергии вы вливаете в систему, тем сильнее окружающая среда сопротивляется. Я изучала распад. Я не ждала, пока энергия придет извне, и искала ее в самой глубине материи. И я нашла ее цену.       На Теслу Луна смотрела с восторгом, но Мария…       Мария Склодовская-Кюри была невероятной.       Луна знала, что эта женщина добывала радий из тонн урановой руды, работая в сарае без вентиляции и защиты. Знала, что она носила пробирки с радиоактивными изотопами в карманах и хранила их в ящике стола, потому что не верила, что что-то такое маленькое может быть опасным. Знала, что она умерла от апластической анемии, вызванной радиацией, и знала, что ее записи до сих пор нельзя было трогать без защитного костюма — даже через сто лет после ее смерти.       И знала, что Мария была права.       — Вы нашли полоний и радий, — тихо сказала Луна. — Вы выделили их из тонн руды, не зная, что они с вами сделают. Вы записывали наблюдения, когда у вас уже начали выпадать волосы и болеть пальцы… Вы не остановились. Вы получили две Нобелевские премии — по физике и химии, и это до сих пор уникальный случай. И вы выиграли. Радий используют в медицине для лечения рака… Вы преобразовали материю. Вы изменили мир. Вы заплатили собой.       Мария Кюри улыбнулась почти с материнской нежностью.       — Выиграла… для меня это было… очищением. Я не платила собой, я просто превращала себя в инструмент, чтобы дотянуться до того, что спрятано за оболочкой атома. И если цена — это распад… что ж, любой свет требует горючего.       Луна снова не успела ответить — пространство вокруг них стало чуть прозрачнее.       Из глубины тени, где небо Ада мерцало болезненным желто-коричневым цветом, послышались тяжелые шаги.       Винсент ван Гог остановился напротив них — живое воплощение своих собственных картин. Рыжие волосы торчали в разные стороны, короткая жесткая борода такого же рыжего цвета — обрамляла бледное лицо с острыми скулами, светлые глаза смотрели туда, где светило то солнце, которое он пытался поймать на свои холсты. Веки были красными, опухшими — может быть, от бессонницы, может быть, от того, что он плакал, когда писал «Звездную ночь», а может быть, от радиации, которая исходила от Марии, хотя она стояла в нескольких шагах. Надрез на левом ухе давно зажил, но оставил после себя неровный багровый рубец, который все еще кровоточил, когда Винсент сильно нервничал. А он нервничал всегда.       Он окинул взглядом Теслу и Кюри, а затем его безумный пронзительный взгляд сфокусировался на Луне.       — Физики… — прохрипел он. — Вы все пытаетесь измерить свет. Пытаетесь взвесить его, разложить на спектры, вычисляете его скорость. Вы строите башни и вывариваете руду, чтобы поймать суть…       — Но жизнь наполнится светом, если осознать существование звезд и бесконечность пространства, — благоговейно проговорила Луна. — Так ведь, Винсент?       Воздух вокруг них внезапно стал прозрачным, как утреннее небо над Арлем.       Ван Гог медленно опустил взгляд, и почти с опаской подошел к Луне ближе, внимательно глядя на ее лицо.       — Ты читала… — прошептал он; теперь его голос звучал удивительно чисто, как будто из него вымыли всю горечь бытия. — Ты читала то, что я писал из Сен-Реми, когда казалось, что тьма окончательно сомкнулась над моей головой.       Луна смотрела в его глаза и ей почему-то хотелось плакать. Ей было жаль этого человека, который так хотел, чтобы его увидели, что отрезал себе ухо и подарил его женщине, которая даже не спросила, зачем… Который писал письма брату — нежные, отчаянные, полные надежды, которой у него самого уже не было… Который продал при жизни только одну картину и умер, не зная, что через сто лет его «Звездная ночь» будет висеть в музее, а люди будут утирать слезы, глядя на нее…       Винсент протянул руку и провел ладонью в паре дюймов от ее плеча, словно боясь, что она рассыплется, как пыльца.       — Я написал это, когда не мог даже выйти в сад, — сказал он с грустной улыбкой. — Я был заперт в лечебнице, в четырех стенах, и единственным выходом была бесконечность над головой.       — Выход есть всегда и отовсюду, — уверенно сказала Луна. — Просто нужно его искать. Если невозможно найти снаружи, он есть внутри… достаточно изменить свое отношение к тупику. Хотя, конечно, это звучит оптимистично, но мне пока только шестнадцать и мне, наверное, простительно быть немного идеалисткой.       Драко стоял в нескольких шагах, чувствуя себя лишним. Для него эти люди — странные, нелепо одетые, с лицами, изборожденными печатью безумия и фанатизма — были просто тенями. Он не знал ни их имен, ни их великих свершений, и видел лишь то, что они делали с Луной.       Они крали ее у него. Даже не пытаясь.       Они говорили с ней на том языке, который был для него закрыт, — языке чистого отстраненного интеллекта, и в их обществе Луна изменилась, перестав быть его Луной, которая была напугана, ранена или решительна; она превратилась в гениальную ведьму, которая могла часами смотреть в пустоту, вычисляя траектории невидимых вещей. Она была там, в их круге, среди их формул и красок, и… была там абсолютно счастлива.       Он смотрел на ее лицо, освещенное призрачным сиянием, сжимал кулаки так, что белели костяшки, и чувствовал, как внутри него копится горький ядовитый холод. Этот четвертый круг был ее естественной средой обитания. Она была расточительницей не только в магии, она была расточительницей своей души, отдавая себя всему, что казалось ей достаточно интересным.       — Оптимистично, — пробормотал Драко под нос.       Ему вдруг стало ясно: пока она будет видеть этот мир как набор задач, как лабиринт, из которого нужно найти выход внутри себя, он всегда будет проигрывать. Для него она была всем, его единственным смыслом, а для нее он был… кем? Одной из переменных? Человеком, который оказался рядом в нужный момент?       Странный рыжий мужчина что-то сказал ей, и Луна ответила обезоруживающей улыбкой, и Драко охватило такое чувство, словно она прямо сейчас дрейфовала в открытый космос, в мир, где не было места ни его вине, ни его попыткам защитить ее, ни их общей боли. Она была слишком умна, слишком далека, слишком свободна в своем разуме…       Она всегда была в одиночестве, даже когда держала его за руку.       Драко сделал шаг вперед, не в силах больше оставаться в тени, но тут же замер. Зачем разрушать этот момент? Что, если заговорит, требуя ее внимания, она посмотрит на него тем самым взглядом — с добротой, но без понимания? Это станет для него последним ударом.       — Шестнадцать лет, — тихо повторил он, глядя, как она снова поворачивается к Тесле, впитывая его слова как губка. — Я чувствую себя на столетие старше тебя. И я даже не знаю, как сказать тебе, что твой внутренний выход ведет в никуда, если я не смогу пойти за тобой.       Он смотрел, как вокруг нее кружатся искры, как меняется свет, как она снова уходит в поток, и впервые за все это путешествие Драко по-настоящему испугался того, что однажды она найдет ответ и окончательно забудет дорогу обратно.       — Вы умерли, думая, что вас никто не увидел, — сказала Луна Ван Гогу дрогнувшим голосом. — Но вас увидели. Ваши подсолнухи висят в музеях. Люди едут в Арль, чтобы пройти по вашим следам. Вашу «Звездную ночь» узнают даже те, кто никогда не слышал вашего имени…       Винсент вздрогнул, глянув на Луну с какой-то детской и почти болезненной растерянностью.       — Музеи? Там люди смотрят на холсты? Им не страшно смотреть на то, как я пытался удержать солнце, чтобы оно не сожгло мне глаза?       Тесла, до этого момента следивший за потоками искр, резко обернулся, и его лицо исказила горькая усмешка.       — Музеи — это хранилища того, что люди не смогли использовать, — бросил он. — Моя башня… они разобрали ее на металлолом через два года после того, как я ушел. Обо мне скучали лишь кредиторы.       На его бледных щеках проступили тени. Луне стало больно и за него: его называли «человеком, который изобрел XX век», забыв добавить, что XX век его же и выплюнул.       Он приехал в Америку с четырьмя центами в кармане и письмом рекомендации к Эдисону. Он работал по восемнадцать часов в сутки, чинил корабельные генераторы, создавал гениальные изобретения, а Эдисон обещал ему пятьдесят тысяч долларов — и не заплатил. Он ушел, основал свою компанию, получил сотни патентов, изобрел переменный ток, радио, люминесцентные лампы, двигатель без щеток, но все это принесло деньги не ему — Вест-ингхауз купил его патенты, а потом разорился, и Тесла разорвал контракт, чтобы спасти его, и остался ни с чем. Морган спонсировал его башню Ворденклифф, а потом, когда понял, что передача энергии через воздух не принесет быстрой прибыли, отказал в финансировании. Башню снесли, долги росли и он умер в одиночестве, в гостиничном номере, с пачкой неопубликованных рукописей, которые потом исчезли…       Мария Кюри посмотрела на свои светящиеся руки.       — Обо мне скучали мои дочери, — сказала она. — И мой Пьер… но он ушел раньше, чем этот мир успел до конца растерзать нас обоих. А остальные… Это были письма коллег, официальные некрологи, комитеты, которые спорили, можно ли мне давать вторую премию, потому что я была женщиной…       Луну пробрала дрожь. Это был худший круг Ада; ей казалось, даже в Коците ей не было бы так жутко. В Коците были предатели, а она не была предательницей и не всегда понимала, как можно просто ради собственной выгоды подставить друзей (ради выживания — это Луна признавала, это была необходимость, но ради выгоды — это было подло). Этих же людей она понимала, и это было хуже всего — остаться в… тишине. В безвестности. Сапфо была права, говоря, что Луна боится не только смерти отца, но и того, что о нем никто не узнает. Луна правда боялась забвения, может, даже больше, чем самой смерти, потому что пока тебя помнят — ты все равно немного жив, а потом — пустота.       Мария подошла к ней и коснулась ее плеча.       — То, что нас увидели — это утешительная ложь, которую мы рассказываем тем, кто еще не успел сгореть дотла, — она посмотрела на Драко, который не сводил глаз с Луны. — Мы оставляем после себя след — формулу, картину, элемент… Мы отдаем миру то, что он может потребить, и мир поглощает это, не спрашивая, какой ценой это досталось. Но люди… люди редко скучают по творцам. Они скучают по тому, как мы делали их жизнь легче или ярче. А когда мы исчезаем, они просто ищут следующего, кто будет достаточно безумен, чтобы гореть вместо них.       Винсент, все еще потрясенный словами Луны о музеях, внезапно рассмеялся — тихо, хрипло и безрадостно.       — Какая странная ирония, — он покачал головой. — Я писал подсолнухи, чтобы доказать, что я существую. А теперь я — лишь призрак в золотой раме. Если бы я мог спросить у тех, кто стоит перед ними в музеях… кто из них хоть раз почувствовал то же отчаяние, которое я выплеснул на холст?       Подсолнухи… Луна видела эти подсолнухи вживую, в Лондонской Национальной галерее. Папа часто водил ее туда, и она помнила, как в первый раз стояла перед ними и не могла отвести взгляд, потому что они словно светились изнутри. Они были живые. Ван Гог не искал реализма, и писал не то, что видел, а то, что чувствовал. Техникой impasto — густые мазки ложатся на холст, как слоеное тесто, он выдавливал их из тюбика прямо на полотно, не смешивая на палитре, оставляя следы кисти и мастихина, и искал не форму — вибрацию, движение, жизнь цветов. И нашел. «Симфония желтого и синего», — так он называл это в письмах к своему брату.       — Скука, — протянул приблизившийся к ним Моцарт, глядя на Марию и Винсента. — Мы все говорим об одном и том же. О цене, о свете, о холстах. Но мы упускаем то, что действительно заставляет музыку звучать. Мы все были эгоистичны, не так ли? Мы были одержимы своим творчеством и своим исследованием, и так боялись, что нас забудут, что стали сами себе памятниками еще при жизни.       Он не был похож на парадные портреты, где застыл в камзоле с орденом и благосклонной улыбкой. Этот Моцарт был живым — слишком живым для ада. Худой, бледный, с острым подвижным лицом; взъерошенные волосы цвета старого золота то и дело падали на глаза, и он откидывал их назад резким нетерпеливым движением.       Луна вспомнила: он умер в тридцать пять. Написал больше шестисот произведений. Играл с четырех лет. Сочинял с пяти. Его называли чудом, божественным даром, солнцем музыки… Но он не был святым, он был просто человеком — веселым, вспыльчивым, расточительным, он любил шутки, бильярд, танцы и ненавидел, когда его считали ребенком. Он был гением, который умер в нищете и был похоронен в общей могиле, потому что никто не пришел его проводить.       Вольфганг Амадей перевел взгляд на Луну, и его тон внезапно стал жестким.       — Но ответь мне, девочка, — его глаза впились в ее лицо. — А что останется после тебя, кроме формул твоих заклинаний? Кто будет сидеть в пустой комнате и рыдать не от того, что магия исчезла, а от того, что тебя больше нет рядом?       Луна моргнула. Вопрос был… максимально неожиданным. Она была жива и умирать в ближайшую сотню лет не собиралась, да и после — тоже; продолжительность жизни волшебников превышала маггловскую, Дамблдор в сто лет был еще очень энергичным и прожил бы, может, еще двести, как Диппет, если бы не случилось то проклятие… и с чего вдруг ей думать о смерти?       Но если все-таки подумать, чисто гипотетически — все же об этом иногда думают…       — Папа, — сразу сказала Луна. — Он просто не сможет без меня жить. Падма… она будет плакать, тихо, по ночам, и надеяться, что я в хорошем кругу Сансары… Невилл станет еще молчаливее и еще опаснее… Терри застрянет в стадии отрицания, и будет последним, кто поверит в мою смерть… Джинни… она будет злиться, так злиться на всех, кто мог стать причиной моей гибели, что эта злость может физически стать огнем… Гарри… Гарри будет чувствовать себя ответственным и винить себя, Рон сначала придет в полное замешательство, а потом, как и Джинни, будет злиться на все вокруг, а Гермиона… — она зажмурилась, — Гермиона не позволит себе плакать, пока не проверит все возможные варианты того, как меня вернуть… Майкл будет цинично шутить на моих похоронах, чтобы скрыть то, что внутри него образовалась пустота, а Энтони… он будет вести себя так, будто ничего не произошло, будто я просто ушла в другую комнату. Ханна будет просто опустошена, а Чоу… она пришлет деньги, это принято в ее культуре, чтобы поддержать мой род, и она будет запускать бумажный фонарик на каждый Обон…       Луна замолчала, задумавшись; она не назвала Драко, и не сразу это поняла, и это было, наверное, неправильно. Она же его любила, и он ее любил, и она уже верила в это, но… это еще вроде как не зафиксировалось. Это было нечто зыбкое, как на картинах укиё-э, которые показывала ей Чоу. Зыбкий мир. Так говорили о мире мимолетных удовольствий и суеты, но изначально это значило что-то бренное, печальное и быстротечное. Настоящее, но ненастоящее — то, что существует, только пока не моргнешь.       Если бы она умерла — он бы плакал? Злился? Разбивал кулаки в кровь о стену? Искал способ все отменить? Заказал бы памятник и усыпал все цветами? Помнил бы ее или забыл бы через месяц? Сейчас их столкнула связь Розье, а потом — связала война, но когда Волдеморта не станет — он правда поедет с ней путешествовать или найдет тысячу причин отказаться?       Луна посмотрела на Драко.       Драко вдруг показался ей куда менее реальным, чем давно мертвые Ван Гог или Кюри. Обычно напряженные, его плечи опустились от полного изнеможения, словно невидимый валун, который он тащил на себе все это время, стал невыносимо тяжелым именно сейчас, лицо напоминало маску, серые, как небо Ада, глаза не выражали гнева или упрека — он выглядел так, будто только что услышал собственный некролог.       …черт. У него же сейчас все эго выстроено вокруг нее на фоне травмы. Он выстроил себя заново из обломков, и единственным стержнем, на котором держалась вся эта шаткая конструкция, была она, потому что у него отняли все, а она дала ему новую ось. И теперь, когда она его не назвала — эта ось дрогнула.       Как будто его существование было привязано к ней тонкими прозрачными нитями, и когда она перечисляла других, эти нити одна за другой натягивались до звона, а некоторые — рвались… и он смотрел на нее с каким-то мучительным ожиданием и такой тоской, словно уже оплакал ее сто раз в своей голове, но так и не нашел сил смириться с тем, что она этого не заметила.       — Драко, — прошелестела Луна. — Я… просто… я не моделировала эту ситуацию.       Драко сделал всего один шаг и остановился на расстоянии. На лице у него не было ярости, не было торжества, не было даже обычной для него холодной отстраненности — только осознание.       — Не моделировала, — повторил он. — Конечно, нет. Ты всегда рассчитываешь вероятности, ты всегда ищешь выход в геометрии своих теорий, ты считаешь, что смерть — это уравнение, которое нужно просто правильно расписать по строчкам…       — Нет, это… — Луна осеклась, не договорив, потому что это была правда.       Драко поднял руку, но не коснулся ее — его пальцы замерли в воздухе, словно очерчивая контур ее лица и глядя с бесконечной темной усталостью.       — Ты перечислила всех, Луна, — сказал он, глядя в ее испуганные глаза. — Ты раздала им роли в своей трагедии. Ты определила, кто будет плакать, кто будет винить себя, кто будет запускать фонарики. Ты даже учла расходы Чоу.       Луна медленно прикрыла веки и снова открыла, глядя уже спокойнее — какого черта ее заставляют чувствовать себя виноватой? Наконец, если она умрет — ей будет абсолютно кристально все равно, кто плачет, а кто нет. Даже если она не исчезнет, а станет духом, улетая на перерождение, ей будет без разницы на чувства живых, потому что она перейдет в иную категорию. В иное состояние: так вода не понимает, что чувствует камень.       — Тогда скажи мне, что будешь делать ты, — чуть нахмурилась она. — Я не могу читать чужие мысли, и не могу экстраполировать твое поведение из того, что я вижу, потому что моя выборка слишком мала и искажена экстремальными условиями. Я не знаю, какой ты в нормальной жизни. Я не знаю, что ты будешь делать, когда не надо будет выживать и когда я перестану быть единственной причиной.       Драко изломанно усмехнулся.       — Для таких, как я, не существует нормальной жизни. Есть только выбор между тьмой, которая тебя жрет, и тьмой, которую ты приручаешь.       Холодные и твердые пальцы коснулись ее виска и медленно скользнули по скуле, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо — собственнически и невероятно бережно, как будто он касался хрупкого артефакта, который может рассыпаться от одного неверного движения. Луна замерла.       — Если тебя не станет, я не буду скучать и не буду зажигать фонарики. Это для тех, кто может позволить себе жить дальше.       Нет, он же не…       Драко придвинулся еще ближе. Его взгляд — тяжелый, хищный, пронзительный — буквально вплавился в ее глаза.       — Если ты исчезнешь из этой реальности, моим единственным занятием до конца дней станет разрушение всего, что к этому привело. Я сожгу этот мир до основания, я переверну каждую страницу истории, я вырву время из его пазов, если это понадобится, чтобы вернуть тебя. Я не буду оплакивать твою потерю, — почти прошептал он. — Я буду преследовать твою тень в каждом уголке мироздания, пока не заставлю тебя вернуться.       Луна хотела сказать, что это невозможно, что магия не отменяет термодинамику, что смерть — это необратимое прекращение жизнедеятельности организма, тотальный некроз тканей и распад сложной белковой структуры на простейшие элементы, и что ни одно заклинание не способно аннулировать энтропию. Даже крестражи не возвращают жизнь, а лишь фиксируют душу в состоянии между, не позволяя ей уйти, но и не возвращая тело к функционированию. Есть Философский Камень, но он не воскрешает мертвых, а продлевает жизнь живым. Возвращение из мертвых — это про перерождение, про реинкарнацию, про смену формы, но это не тот же самый организм, не та же память, и не тот же человек. Этого не может никто.       Но был Воскрешающий Камень… опыт Кадма Певерелла закончился печально, но прецеденты воскрешения были.       И, наконец, даже если это невозможно — кто запретил бы Драко пытаться?       — Ты боишься моей реакции? Боишься того, что я не впишусь в твою систему координат? — он горько усмехнулся. — Не бойся. Я не нормальный. Я буду ждать тебя даже за пределами Ада, даже когда время перестанет течь, и, поверь мне, в нормальной жизни я не стану добрее. Я просто стану еще более одержимым.       Это звучало так, что у нее по спине пробежала дрожь.       Если бы он говорил ей это в Хогвартсе или в меноре, где угодно — Луна бы, наверное, не поверила, потому что сказать можно все, что угодно, а то, что Драко заботился о ней и пытался защитить, можно было объяснить как любовью, так и следствием его собственной психологической травмы, выстроившей его личность вокруг необходимости защищать хоть что-то, хоть кого-то, чтобы не рассыпаться самому… но он говорил это на четвертом кругу Ада.       В астрале.       Выглядело это, как обычная речь, но на самом деле прямо сейчас они были душами и общались мыслеформами и импульсами. В плотном мире человек может говорить одно, а думать другое, но в астрале мысль и есть речь.       Он не мог ей врать. Он просто не имел такой возможности. Они были буквально полностью обнаженными душами.       — А теперь, — тихо добавил Драко, — перестань считать их скорбь. Посмотри, как дрожат твои руки. Ты все еще здесь, ты жива, и я не позволю этим призракам забрать тебя в бесконечность.       Не дожидаясь ответа дочери, Пандора шагнула к ним, бесцеремонно отодвинула Драко плечом и бережно повернула лицо Луны к себе, заставляя встретиться с ней взглядом.       — Ты пытаешься упорядочить даже свою смерть, превращая это в логическую цепочку ритуалов и памяти… Пожалуйста, Луна… — мать крепче сжала ее плечо. — Береги себя. Если ты позволишь своей одержимости сжечь тебя дотла, как это сделали они, — она кивнула на Моцарта и Теслу, — то даже самая сильная магия крови не вернет тебя обратно. Не повторяй моих ошибок.       Луна шире распахнула глаза и кивнула, пытаясь окончательно уложить это в голове: в астрале ложь видна, Драко только что признался ей в любви и, значит, когда все закончится — это… просто будет что-то… нормальное? Уютное? Светлое? Со свиданиями, как тогда в Хогсмиде… со всеми этими поездками по миру… с менором, который будет обычным (насколько такие здания могут быть обычными) домом, а не пристанищем чудовищ…       И когда она снова войдет в поток, забывая обо всем, ей будет нужно хотя бы краем сознания помнить не только папу, но и Драко… которому будет больно, если она пострадает.       Впрочем, потом это может измениться… но с чего вдруг? Он любит ее, потому что ее есть за что любить. Это факты: она красивая, она гениальная, с ней интересно, она умеет сочувствовать без унизительной жалости, у нее есть навыки психолога, и она была с ним в критических ситуациях, а это сближает.       Ей просто трудно доверять ему, потому что она заранее навесила на него ярлык высокомерного сноба, а когда он вышел из этой роли, причем вышел очень резко — у нее все еще остаточный когнитивный диссонанс. И то, что он ее похитил… он ее спас, Луна это понимала, это был уже давно пройденный этап, но этот страх остался в тех самых древних нейронных связях, которые формируются задолго до того, как включается рациональное мышление. Ее миндалевидное тело помнило, как она проснулась в чужой постели, в чужом доме, без возможности уйти, и ее лимбическая система реагировала на его приближение напряжением, даже когда разум говорил: он не враг. Она не могла это контролировать, это была не логика, это была память тела, а мозг не переключается по команде.       Постепенно, конечно, это пройдет, потому что новые воспоминания перевесят старые — если повторять правильные паттерны достаточно долго, старые связи ослабевают, а новые укрепляются. Она уже стала больше раскрываться, просто… пока не целиком.       Отпустив ее, Пандора сделала танцующий поворот, и на секунду стала почти прозрачной, сливаясь с мерцающим светом четвертого круга.       — Что ж, если вы закончили свою маленькую дискуссию о жизни и смерти, — привычно-насмешливо бросила она через плечо, — вперед! Теперь нас ждет Стигийское болото!