Связанные

      Спуск вдоль багрово-черного ручья был долгим и изнурительным: острые камни резали подошвы, мокрая глина скользила под ногами, и с каждым шагом все сильнее пахло гнилью, серой и чем-то сладковато-тошнотворным, от чего кружилась голова. Драко шел почти через силу, но Луна ступала танцующей походкой, будто прогуливалась в парке, и выглядела обычно для себя безмятежно, лишь была бледнее прежнего и избегала лишний раз смотреть на Пандору.       Ручей петлял между скал, расширялся, мелел, снова углублялся, пока наконец не выплескивался в бескрайнюю гладь болота. Берегов у него не было, только грязь, вода, ил и серая мгла, скрывающая горизонт, от чего пространство казалось бесконечным и одновременно тесным, как клетка.       В липкой вонючей жиже кипела вечная битва. Покрытые грязью с ног до головы люди сшибались, падали, вставали, снова сшибались, рвали друг друга на куски, выдирали волосы, ломали кости. Их крики, хрипы и проклятия сливались в один непрерывный рев, грязь летела во все стороны, смешиваясь с кровью, потом и слезами, и нельзя было понять, кто здесь кто.       Под водой, на дне, застряли другие — те не бились, те просто лежали, кто на спине, кто на боку, кто лицом вниз, и их тела медленно погружались в ил, как в зыбучий песок, но грязь держала их ровно настолько, чтобы они не могли ни вынырнуть, ни утонуть окончательно. Они не сопротивлялись и не пытались выплыть, они курлыкали — тихо, монотонно и протяжно, как голуби на крыше в дождливый день.       На относительно сухом (насколько это было возможно) островке черного сланца сидела девушка с темными, отливающими зеленым волосами, красивая той болезненной, вытянутой красотой, которая бывает у моделей, забывших, что такое еда, и смотрела в пустоту с выражением вселенской скуки.       Вокруг нее, как взбесившийся шмель, носился мужчина в помятой рубашке, и в его глазах полыхал такой праведный гнев, что черная вода вокруг него начинала закипать.       — Ты утопила его! — взревел он, указывая пальцем на пузыри, расходящиеся по поверхности болота. — Собственноручно! Ты просто взяла и отправила этого… этого грешника в глубину!       Девушка даже не моргнула.       — Он был шумным. А у меня болела голова.       — У тебя?! Болела?! — взревел мужчина. — Тебе он понравился! Признай это! Ты смотрела на него целых три секунды! Тебе было интересно, я видел! Тебе! Тебе никогда не бывает интересно!       — У тебя паранойя, — лениво отозвалась она, поправляя прядь волос. — Я просто проверяла, умеет ли он плавать. Оказалось, что не умеет.       — Я тебя ненавижу! — он в два прыжка оказался рядом, нависая над ней и сжимая кулаки. — Я тебя ненавижу, ты невыносима, ты воплощение всего, что мне претит! Я тебя… — внезапно его голос сорвался на хриплый и почти умоляющий шепот, — …я тебя сейчас утоплю! Слышишь? Сама за ним отправишься!       — Не утопишь, — ответила она, наконец-то посмотрев на него, и в ее глазах вдруг блеснуло что-то неожиданно теплое.       — …не утоплю, — эхом отозвался он, и вся его ярость мгновенно сдулась — он тяжело опустился на колени у ее ног, утыкаясь лбом в ее колено. — Я тебя ненавижу. Я тебя обожаю. Я не могу на тебя смотреть. Я жить без тебя не могу, идиотка.       — Какие страсти, — она мягко перебирала пальцами его волосы. — Я тебя тоже. Наверное. Это довольно утомительно, правда?       Луна удивленно моргнула, глянув на Драко, который выглядел таким же сбитым с толку. Насколько она знала, в Стигийском болоте, кроме гневных и унылых, обитал Флегий, перевозчик, сын Ареса, но Флегия здесь не было видно. Этих же двоих Данте не упоминал.       Заметив приблизившихся, девушка подняла голову. Ее взгляд прошел сквозь Драко, Луну и ткань мироздания, остановившись где-то на уровне плинтуса реальности.       — Гнев, — произнесла она тоном, каким обычно обсуждают расписание автобусов. — вставай. У нас гости.       Луна моргнула. Гнев? Она назвала его… Гневом?       Мужчина замер, медленно выпрямляясь в полный рост посреди черной жижи. Вода вокруг его сапог подернулась рябью, хотя он больше не двигался.       — Имена, — бросил он.       — Драко Малфой, — Драко сделал шаг вперед, инстинктивно смещаясь так, чтобы закрыть Луну собой, при этом не блокируя ей обзор. — Луна Лавгуд. А теперь объясните, почему вы стоите на пути и кто, черт возьми, вы такие?       — Я полуденный бес, — ровным тоном произнесла девушка. — Хранительница энтропии, та, что заставляет солнце медлить на горизонте, когда мир уже жаждет ночи. Я вестница пустоты, которая принесла в этот мир первый настоящий экзистенциальный кризис, осознав бессмысленность цикла перерождений еще до того, как его придумали…       — Опять ты выделываешься! — рявкнул Гнев, сжимая и разжимая кулаки. — Ты просто грех лени и уныния! Сидишь тут на камне с кислой миной и портишь мне всю охоту!       — Я предпочитаю, чтобы меня именовали Акедией, — голос девушки не изменился ни на полтона. — Его имя, — она слегка кивнула в сторону своего спутника, — вы уже слышали. Я бы сказала, что приятно познакомиться, но это ложь. Мне ничего не приятно. Кроме, пожалуй, имбирного печенья с корицей, и моментов, когда этот идиот замолкает.       Эти двое казались Драко сбежавшими из лечебницы для душевнобольных.       Впрочем… Гнев был ему понятен. Даже слишком понятен. В этой клокочущей ненависти, перемешанной с болезненным обожанием, он видел зеркало собственных ночей, когда он сжимал палочку до хруста в пальцах, глядя на спящую Луну. Но видеть это со стороны в такой карикатурной форме? Это вызывало лишь глухое раздражение. Нервы, натянутые до состояния стальной струны, требовали ясности и четких угроз, а здесь не было угроз, здесь была пара, которая вела себя как любовники из пьесы, которую он бы не дочитал и до середины.       При этом Драко не мог отрицать одного: они были гармоничны. Несмотря на крики, этот нелепый пафос и смену настроений, между ними чувствовалась неразрывная связь. Они были как два полюса одного мощного магнитного поля — если один срывался в ярость, вторая впитывала эту ярость своей ледяной отстраненностью.       Внутри него шевельнулось неприятное чувство: он понимал и то, почему Гнев так взбесился из-за утопленника. Собственничество. Драко прекрасно понимал это чувство, но никогда не позволял себе вести себя так… разнузданно. Это было слабостью, и он презирал эту слабость, но одновременно ощущал холодок узнавания.       — Удивительно, — произнесла Акедия, нарушая повисшую ненадолго тишину. — Столько уныния. Спрессованного, многослойного, почти кристаллизованного. Вы оба несете в себе депрессию как драгоценность, хотя и пытаетесь спрятать ее за этой лихорадочной активностью.       От ее пустого бездонного взгляда у Драко внутри все дрогнуло — ощущение было такое, будто она бесцеремонно прошлась пальцами по его обнаженным нервам.       — В тебе этого особенно много, Малфой, — Акедия совершенно невесело улыбнулась уголками губ. — За столь короткое время… собрать в себе столько боли. Твоя тетка действительно специалист.       Издав утробный рык, Гнев сорвался с места, в два шага оказавшись между Акедией и гостями.       — Хватит! — рявкнул он, резко развернувшись к греху уныния. — Что ты несешь?! Ты восхищаешься этим? Этим… человеком?! Он — просто сосуд для твоей любимой скуки, он ничего не стоит, а ты уставилась на него так, словно он — самая интересная загадка в этом гребаном Аду, в то время как я… я здесь! Я жгу, я рву, я существую ради тебя!       Акедия даже не удостоила Гнева взглядом, рассматривая свои ногти так, словно там был написан ответ на самый скучный вопрос во Вселенной.       — Ты существуешь, потому что не можешь не существовать, — проговорила она. — Мы застряли в бесконечном цикле.       Его лицо медленно налилось багровой краской; Гнев дернулся в сторону Акедии, чуть не сбив с ног Драко, и закричал ей в лицо:       — Как?! Как ты можешь быть такой равнодушной?! Я выворачиваюсь наизнанку, я сгораю дотла каждый раз, а ты… Ты хоть понимаешь, что делаешь со мной?!       — Меня такой создали, — ответила она с граничащей с совершенством безмятежностью. — Моя природа — отсутствие реакции. Твоя — ее избыток. Не вижу повода для драмы, мы идеально сбалансированы.       Гнев внезапно замолчал, его плечи обмякли, и он снова опустился на ил перед Акедией, обхватив ее колени руками.       — Ты богиня, — прошептал он. — Ты — единственное, что оправдывает этот ад. Я ненавижу тебя за то, что ты не можешь ответить мне тем же огнем, но… я готов перебить здесь всех просто за то, что они мешают тебе сидеть на этом камне.       У Драко дернулся глаз.       Луна смотрела на этих двоих и ловила себя на том, что чувствует бесконечное… умиление. Это была истинная любовь. Не классическая из романов, не светлая, это была созависимость в чистом виде — клинический случай, когда два расстройства личности идеально дополняют друг друга. Гнев — импульсивный, с аффективной неустойчивостью, склонный к насилию, Акедия — с апато-абулическим синдромом и почти полным отсутствием мотивации… и вместе они образовали устойчивую пару, потому что без нее он бы сгорел, а она без него застыла бы в ледяной коме.       Акедия потянулась, словно кошка, просыпающаяся после столетнего сна, протянула руку и неожиданно нежно коснулась щеки Гнева.       — Не кипятись, мой дорогой, — прошептала она с тенью чего-то похожего на тепло. — Ревность слишком энергозатратна для того, кто состоит из чистого пожара.       Ее тонкие пальцы двигались так медленно, будто она гладила не человека, а воспоминание о нем. Гнев закрыл глаза, и его лицо, еще секунду назад искаженное гримасой боли, стало спокойным и почти блаженным, будто он наконец-то пришел домой после долгой войны.       Акедия перевела взгляд на Драко, изучая его с прежней ледяной отстраненностью.       — В нем столько уныния, что он почти светится, — кивнула она в его сторону. — Не ревнуй, ты же знаешь, мне не нужны его чувства, это… мой десерт. Эта боль. Давай лучше разделим их. Тебе — девчонка. Ты ведь обожаешь вытягивать наружу то, что они запирают в своих ментальных сейфах. Вытяни из нее всю эту сдерживаемую ярость.       Гнев расширил глаза, и на миг в них отразился первобытный восторг, но тут же восторг сменился недоверием. Он перевел взгляд с Акедии на Луну, стоящую за спиной Драко, и обратно.       — Ты… — его голос охрип. — Ты действительно согласна, чтобы я был с девчонкой? Ты отдаешь ее мне?       Акедия чуть склонила голову набок, и в уголках губ ее промелькнула тень иронии.       — Я тебя потом утоплю, — бросила она так буднично, будто обсуждала меню на обед. — Прямо здесь. Ты же этого хочешь, правда?       Гнев издал нечто среднее между смешком и рыком, что явно означало согласие: очевидно, для бессмертного существа быть утопленным любимой женщиной казалось проявлением истинной любви и актом абсолютного обладания.       — Вы закончили обсуждать планы на наш счет? — прорычал Драко, закрывая Луну собой. — Если вы думаете, что мы будем играть в ваши игры, то глубоко ошибаетесь.       — О, — Акедия чуть скривила губы. — Мы никогда не ошибаемся.       Один взмах ее руки — и мир вокруг перестал существовать.       Опора под ногами исчезла, и реальность с грохотом схлопнулась, потянув его в пустоту. На долю секунды он увидел искаженное лицо Гнева, застывшее в гримасе торжества, и шокированный взгляд Луны — ее пальцы, только что касавшиеся его руки, бессильно рассекли воздух, не успев ухватиться даже за край его рукава.       И все погасло.       Это было похоже на прыжок в ледяную бездну. Свист в ушах, резкий перепад давления, ударивший по вискам, и — снова вспышка.       Драко тяжело рухнул на холодные каменные плиты, с глухим стуком проехавшись по камню. В каждом ребре отозвалась пронзающая боль. В ушах звенело. Сдержав стон, он, опираясь на локти, медленно и с усилием приподнялся.       И замер, осознав, куда попал.       Эти каменные стены… эти факелы… эти тени… он был в подвалах Малфой-менора. Все еще на пятом кругу Ада, но в то же время здесь.       Подвал был пуст, но стены, казалось, хранили эхо чужих криков.       С усилием сдвинувшись с места, Драко привалился спиной к влажной кладке. Если Луну забросили в такое же место… и как из нее собираются вытягивать гнев? Мысль об этом вызвала приступ такой острой боли, что он чуть не вцепился пальцами в собственные предплечья.       — Меня называли грехом Лени, — голос зазвучал ниоткуда и отовсюду, но не нарушал тишину, а словно состоял из тишины. — Грехом Уныния. Ты думаешь, это про нежелание вставать с постели, когда человек хочет отдыхать и валяться в неге, избегая труда?       Драко прикрыл глаза. Плевать, как ее называли, плевать, что значат эти слова, он просто хотел знать, куда эта парочка психов дела Луну, но вдруг понял, что не может спросить — губы шевелились, но голоса не было, будто на него наложили Силенцио.       В темноте перед его глазами медленно растеклось зеленоватое светящееся марево.       — Все сначала, и снова, и снова, и снова — по дурному замкнутому кругу… — голос стал мерным, гипнотическим, как падающие на камни капли воды. — Ты просыпаешься утром в беспросветности и тупике и засыпаешь там же, чтобы снова проснуться, где засыпал, и нет никакого выхода, совершенно, абсолютно — ты обречен на это жалкое существование, на прозябание в этом жестоком мире, хотя все могло быть иначе — и все было иначе, когда-то в другой жизни… Посмотри на эту жизнь, на свою прекрасную жизнь, где ты мог пойти куда угодно, мог сам управлять своей судьбой и не бояться… где ты был свободен, а теперь — ты жалкий раб, и даже недостатки прошлого тебе видятся благом… но и их у тебя уже не будет… понимаешь, что такое уныние?..       Он резко дернул головой, пытаясь сбросить наваждение, но движение лишь отозвалось тупой болью. Слушать ее не хотелось, но не слышать было невозможно, особенно здесь, где каждый камень был пропитан его же преступлениями.       — Это отчаяние.       Зеленоватое марево дрогнуло, и из воздуха соткалась Акедия — такая же безразличная, как на берегу.       — Ты лжешь, — прохрипел Драко, наконец обретя голос.       Но она была права.       Отчаяние — это когда ты просыпаешься утром и не знаешь, зачем. Когда каждый день похож на предыдущий, и ты не помнишь, когда в последний раз чувствовал радость, не приправленную страхом. Когда смотришь на свои руки и не узнаешь их, когда твоя жизнь — не твоя, а чья-то чужая, и ты даже не помнишь, когда отдал ее… Он думал, что борется, но на самом деле просто существовал.       — Уныние — это признание поражения, — отчеканил Драко вслух, заставляя себя подняться на ноги. Его мышцы ныли, колено, принявшее основной удар при падении, протестовало, но он стоял. — Я не признавал поражение тогда, и не признаю сейчас, и меня не интересует твоя философия гниения.       Пустота вокруг вдруг коротко рассмеялась.       — Кто говорил о поражении? — Акедия чуть склонила голову, глядя на него с тем же безмятежным равнодушием. — Это не о победе и поражении. Это о смысле и его отсутствии. Полуденный бес веками терзал и великих властителей, у которых было все. Но ты…       Невольно Драко отступил назад, когда она шагнула к нему. Акедия, впрочем, не коснулась, лишь смотрела снизу вверх.       — Ты не великий, Малфой. И не ничтожный. Подумай сам: что ты совершил? Ничего. Ты не убил старика. Ты не понес ответственности за ту ночь в июне. Ты не одержал значимой победы даже в квиддиче. Тебя заставили выжечь на собственной руке клеймо, и ты это сделал. Тебя заставили рвать на части болью и отнимать жизнь — и ты это сделал. Потому что тебе приказали. Но что сделал ты сам? Что из того, что в тебе есть — принадлежит тебе?       Драко ненавидел ее за то, что она снова была права: он не великий и не ничтожный, он просто… кто? Что вообще в его жизни принадлежало ему?       Ответ шевельнулся на поверхности: Луна. Любовь к ней. Эта безумная одержимая любовь, больная и на удивление взаимная. Это был его выбор, его чувство, лишь лишенное барьеров благодаря ритуалу Лугнасада и магии крови.       — Как жалко.       Драко внутренне вздрогнул — он не произнес ни слова, но Акедия, казалось, отвечала на его мысли.       — Только любовь? — зеленые глаза пронзали его насквозь. — В тебе нет ничего твоего, кроме любви? Ты станешь скучным для нее через месяц. Какое же это будет отчаяние… видеть на лице у той, что стала смыслом твоей жизни… только скуку?       Внутри Драко закипела ледяная ярость — Акедия безжалостно выворачивала наружу новую правду. Сжатые в кулаки руки непроизвольно дрогнули — он вспомнил, как в этом самом подвале смотрел на дрожащих пленников, и его единственной целью было в процессе пыток не дать им умереть. Он был исполнителем. Он был карающим мечом. Он был никем.       Неправда.       Вся гордая малфоевская натура взбунтовалась против этого — он не был никем. Он был наследником древнего рода. Он был последним из Малфоев, и это не был его выбор, никто не выбирает, кем родиться, но это принадлежало ему.       А еще…       Квиддич. Он был лучшим ловцом школы. Это полет, скорость, холодный ветер в лицо на высоте пятидесяти футов, когда мир внизу превращается в бессмысленную мазню, дрожь в пальцах от вибрации золотого снитча, и абсолютное, кристально чистое торжество победы…       Зельеварение. Снейп был жестоким наставником, но сам процесс… чистота дистилляции, точность ингредиентов, магия, подчиняющаяся строгому алгоритму — Драко нравилось, как из хаоса компонентов рождалось нечто упорядоченное, и он умел делать это лучше других.       Механика магии. Шкаф. Он провел целый год, вгрызаясь в структуру пространства и настраивая связи, которые не поддавались никому. Ему нравилось чувствовать, как потоки энергии закручиваются в спирали, как древнее дерево сопротивляется его магии, и как он, Драко Малфой, ломает это сопротивление.       Фортепиано… вкус металла во рту и пальцы, порхающие по клавишам. Сложные тягучие сонаты, в которых он топил свою злость, когда не мог сказать ни слова. Звезды — он всегда знал, где находится созвездие Дракона. Астрономия — это математика неба, и он понимал ее язык так же хорошо, как читал древние руны в библиотечных манускриптах.       Блейз, Нотт, Дафна. Друзья, с которыми он мог быть… собой? Нет, не совсем. С ними он мог быть Малфоем, саркастично высмеивать учителей, спорить о политике или планировать, как пронести огневиски в спальню после отбоя.       Ненависть к Поттеру — это тоже было его. Его личное, жгучее, ядовитое чувство. Поттер бесил его не потому, что так сказали родители.       Он был наследником поместья. Он знал историю каждого гобелена в меноре, каждую трещину в фундаменте, он любил запах старой бумаги в библиотеке и холодную четкость малфоевского герба.       Он почти забыл все это, но теперь вспомнил.       — Ты думаешь, мне нечего ей дать, кроме своей одержимости? — усмехнулся Драко. — Я буду играть ей Дебюсси и Шопена на рояле, пока стены не задрожат от тяжести музыки. Я научу ее видеть в звездных картах то, что не видел ни один астроном в этой проклятой школе. Я буду дарить ей артефакты, которые починил своими руками, вплетая в них чары, недоступные даже самым старым мастерам из Министерства. В каждой дуэли, где я буду побеждать, я буду побеждать ее именем. В каждом манускрипте на старофранцузском, который я переведу, будет ее след.       Зеленые глаза Акедии мерцали холодом.       Драко ждал. Он не был обязан оправдываться перед ней, он просто перечислял факты своей реальности, но если она думала, что эти мелочи — фортепиано, фехтование, руны — не имеют значения, то никогда не понимала природы человека, который был воспитан быть совершенством.       Вдруг вместо того, чтобы рассердиться, или — что было бы логичнее для нее — перейти на новый виток экзистенциальной пытки, Акедия почти одобрительно хмыкнула.       — Уже не так больно, правда? — спросила она.       Драко вздрогнул от неожиданности и перевел взгляд на свои руки. Ярость, еще мгновение назад клокотавшая в крови, вдруг стала тихой и отстраненной. Гнев, который он растил в себе как щит против пустоты, исчез, и вместе с ним ушла и колючая боль от осознания собственной функции. Осталась лишь холодная ясность. Он был пуст, но эта пустота была спокойной, как поверхность замерзшего озера, и Драко чувствовал себя ограбленным, но вместе с тем — удивительно легким.       Теперь подвал менора был для него не пыточной, а просто неуютным помещением с плохой вентиляцией и не самой лучшей кладкой.       — Да, — собственный голос показался ему чужим и непривычно тихим. — Уже не так… Почему?       — Потому что я это съела, — спокойно проговорила Акедия. — Ты был чертовски вкусным десертом. Кажется, нечто похожее на ледяной сорбет из дикой черники и крепкого эспрессо… Чревоугодие бы оценила. Ей нравятся всякие интеллектуальные извращения в тарелке.       Десертом?.. Она питалась его памятью, его самокопанием, его попытками оправдать собственное существование… но когда этот пласт был съеден, из него словно вынули острый зазубренный осколок.       — Значит, ты просто паразит, — бросил Драко, и провел ладонью по лицу, смахивая невидимую пыль.       Акедия слегка приподняла бровь.       — Как свежо. Запишу это в список своих титулов, когда мне будет не лень.       Он выдержал ее взгляд, не мигая.       — Где Луна?       — О, твоя ярость… — она протянула это слово, как будто пробовала на вкус остывший пепел. — Это для Гнева.       Пространство подвала подернулось рябью, как поверхность воды, в которую бросили камень. Сквозь серую дымку начали проступать очертания центра болота, где воздух дрожал от перенапряжения.       — Пошли, — бросила Акедия через плечо, не оборачиваясь, чтобы проверить, следует ли он за ней. — Там сейчас самый интересный акт. Гнев пытается расчленить твою принцессу, — она выдержала крошечную паузу, и в ее голосе скользнул оттенок почти академического интереса. — Ну, или она его.       Сжав кулаки, Драко шагнул в проход следом за ней.

***

      Гнев демонстративно сплюнул на землю у ног Луны.       — Твой Малфой так носится с тобой, словно ты — драгоценность, а не просто кукла, напичканная дурацкими теориями. Скажи, тебе не тошно осознавать, что он любит не тебя, а иллюзию, которую ты себе выстроила, чтобы не сойти с ума?       Луна посмотрела на землю, где только что исчез Драко. Потом — на Гнева. Потом — на Пандору; мать удобно устроилась на плоском камне, наблюдая за ними с вежливым интересом, словно уже знала или хотя бы предполагала, каким будет финал этой истории.       — Отвечай! — Гнев резко схватил ее за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза.       Посмотрев уже на него, Луна задумалась над постановкой вопроса. Не тошно ли ей, что Драко любит не ее, а иллюзию… Это же была откровенная манипуляция. Попытка обесценить через изоляцию, чтобы она почувствовала себя одинокой: «Ты никому не нужна настоящая, тебя любят только пока ты притворяешься». Классический абьюзивный прием — заставить жертву поверить, что ее близость с кем-то — фальшивка, чтобы лишить опоры.       — Мне не может быть тошно, — спокойно произнесла она. — Мой желудок остался в материальном мире. Астральное тело не подвержено рвотному рефлексу от когнитивных диссонансов. Что касается любви Драко — я тоже сомневаюсь в ее подлинности, я к нему еще не привыкла и вполне вероятно, что все это — лишь временная иллюзия. И если его чувства окажутся фальшивкой, или если он любит выдуманный образ, я изучу этот опыт, разлюблю его и пойду дальше.       Гнев подался вперед, нарушая все мыслимые дистанции, и его темные бездонные глаза, полные первобытной злобы, оказались в нескольких сантиметрах от лица Луны. Почти болезненно он схватил ее за плечи, вынуждая выпрямиться.       — Посмотри на меня. Ты… ты лишь кормушка. Ты питаешь его своей чистотой, своим разумом, своими грезами, даже не замечая, как он высасывает из тебя все, что делает тебя тобой. Он не любит тебя — он тобой пользуется, чтобы не сойти с ума в собственном аду. Скажи мне, — он чуть сильнее сжал ее плечи, — что ты будешь изучать, когда я выжгу из него эту привязанность, а тебя оставлю здесь, одну, среди пустоты? Твои формулы помогут тебе не закричать, когда ты осознаешь, что ты для него — лишь очередной способ доказать самому себе, что он еще не окончательно сгнил?       — Ты хочешь, чтобы я разозлилась, — констатировала Луна. — Судя по всему, вы с Акедией питаетесь эмоциями, как энерговампиры. Значит, где-то она поедает уныние Драко, а тебе нужно вызвать у меня злость, чтобы ее съесть, и поэтому ты используешь метод изоляции и запугивания, применяешь классический газлайтинг и проводишь искусственное обесценивание.       Гнев издал короткий лающий смешок.       — Ты действительно думаешь, что твоя неспособность чувствовать — это признак высшего интеллекта? — он снова грубо взял ее за подбородок. — Малфой любит не тебя. Он любит идею тебя. Ты единственная, с кем он может чувствовать себя человеком, а не клейменой тварью. Но как только ты проявишь слабость… как только ты посмотришь на него не так… он уничтожит тебя сам. Ну же, гений, — почти ласково прошептал Гнев ей в лицо. — Вычисли вероятность того, что он бросит тебя первым, когда магия крови начнет иссякать. Или ты уже это рассчитала и просто боишься озвучить?       Господи, подумала Луна, как скучно и предсказуемо. Чтобы спровоцировать девушку на злость — нужно ударить по чувствам. Как будто в ее жизни существует только Драко, и кроме любви к нему, в ее мире ничего нет.       — Семьдесят четыре и три десятых процента, — без малейшего колебания ответила она. — Округляя в меньшую сторону.       Смех Гнева оборвался так резко, словно ему перерезали горло. Вдруг он резко выпрямился, и в его руке вспыхнуло острие из чистой ярости, рассекая пространство между ними шлейфом из гари.       — Ты так гордишься своей логикой? Давай проверим ее на прочность. Что, если я прямо сейчас сделаю так, чтобы он забыл твое имя? Что, если я выжгу из его памяти само знание о том, что ты существуешь?       Луна устало прикрыла глаза.       — Ты проецируешь, — тихо констатировала она. — Ты напираешь именно на страх потери и уничтожение любви, потому что для тебя самого нет ничего важнее. Тебе кажется, что если ты отнимешь у меня Драко, мой мир разрушится, но это твоя личная деформация. Это ты до судорог зависим от Акедии, это для тебя ее холодный взгляд — единственный смысл существования, и ради ее мимолетного интереса ты готов сжечь преисподнюю. Ты думаешь, что раз ты сам заперт в этой петле одержимости, то и все остальные устроены точно так же.       Гнев издал утробный рык, быстро переходящий в тихий смех.       — Если ты так уверена в своих расчетах, давай перепроверим их сейчас.       Он щелкнул пальцами, и пространство вокруг Луны исказилось, будто кто-то вырвал кусок реальности. Драко, который до этого был где-то на периферии восприятия, внезапно стал казаться нереальным, отстраненным, словно нарисованным на бумаге, которая вот-вот загорится.       — Посмотрим, насколько хватит твоей геометрии, когда я оставлю тебя наедине с этим знанием. Скажи мне, — он снова наклонился, переходя на вкрадчивый шепот, — если он даже не вспомнит, что целовал тебя — как долго ты продержишься, прежде чем начнешь выть, как обычная слабая девчонка?       Значит, он выл, подытожила про себя Луна. Это было довольно грустно — оказаться запертым в вечности и влюбленным в существо, которое вроде бы не отвергает, но и не проявляет достаточно страсти. При этом Акедия не была жестокой и не использовала его, она просто не могла иначе, она была так устроена и он это понимал, и ему все равно была нужна именно она. Но, очевидно, разница в темпераментах его все-таки мучила.       — Ты зря стараешься, — сказала она с искренним сочувствием. — Ты ищешь не те рычаги давления. У меня не тот склад характера. Я — сангвиник с высокой долей флегматичной устойчивости, реалист с расширенным спектром восприятия и ENFP-A по типологии Майерс-Бриггс. Я стрессоустойчива и самодостаточна, и у меня здоровый тип привязанности. А еще, — добавила Луна, — мой IQ находится в диапазоне 180–210. Я эмоционально стабильный гений.       Его глаза вспыхнули ослепительно белым светом азарта.

***

      Драко шагнул из мерцающего прохода, и резкий контраст между приглушенным покоем подвала и этим… этим ударил по сознанию. Акедия, как и обещала, привела его в эпицентр.       Зрелище было абсурдным и пугающим одновременно.       Пандора сидела на выступающем камне, поджав ноги, с видом отстраненного зрителя в партере, созерцающего пьесу, и даже не обернулась на них.       Гнев буквально вибрировал от злобы, носясь вокруг Луны, как разъяренный хищник.       — …ты думаешь, он выбрал тебя?! — орал он, тыча когтистым пальцем в сторону, где стоял Драко, но обращаясь исключительно к ней. — Он выбрал то, что ты олицетворяешь! Твой интеллект — это лишь удобный костыль, на который он опирается, чтобы не сдохнуть в своем ничтожестве! Он ненавидит себя, и эту ненависть он проецирует на все, что считает чистым! Ты для него — зеркало, в котором он пытается увидеть того, кем никогда не станет! Он предаст тебя, как предавал всех, кто ему верил, потому что в его жилах не кровь, а трусость, обернутая в малфоевскую гордыню! Он вернется к своим хозяевам, он бросит тебя в этой яме, как использованную игрушку, и даже не обернется, когда ты будешь кричать его имя!       Драко стиснул кулаки. Гнев ударил кулаком по воздуху, и от этого удара по земле побежали трещины.       — Посмотри на него! — взревел он, окончательно теряя человеческий облик и превращаясь в вихрь из яростных искр, который вплотную прижался к Луне. — Он — твоя цепь! Он — твой убийца! Он — причина, по которой ты в этой гнили! Ты хочешь защищать это предательство? Ты хочешь умереть за то, что тебя даже не осознает как личность?!       Луна сидела на камне — неподвижная, неестественно спокойная, с той самой полуулыбкой, от которой у Драко внутри все переворачивалось, и молчала, словно наблюдала за поведением насекомого.       — Я же говорила, — наконец произнесла она, когда Гнев замолчал. — У тебя не получится. Тебе нужно перестать проецировать…       Она осеклась — Гнев резко дернулся, перестал метаться, и подошел к Луне почти вплотную.       — О, какая дешевая попытка защиты, — прошипел он. — Ты не умна, ты просто зазубрила правила игры. Ты — имитация. Ошибка, которая мнит себя теоремой. Ты хочешь доказать, что ты личность? Давай проверим твой драгоценный интеллект на прочность, пока твой Малфой смотрит. Если ты так уверена, отвечай. И не смей ошибаться.       Луна тут же оживилась и выпрямилась; наконец-то в этом кругу Ада появилось что-то интересное.       — Опиши механизм инверсии энтропии при коллапсе магического ядра высокого порядка. Без формул, гений, — потребовал Гнев.       — При превышении критической плотности магического потока система стремится к состоянию равновесия через поглощение собственного векторного поля, что инвертирует энтропию в локальном радиусе, — ответила она. — Проще говоря: ядро ест само себя, чтобы не взорваться наружу.       — Ха! — он встряхнул головой. — Базовый учебник. Тогда скажи мне, какова фундаментальная причина нестабильности межпространственных связей при попытке создания петли времени без использования золотого песка?       — Несоответствие фазового сдвига между материальной оболочкой и временным континуумом, — Луна чуть склонила голову набок. — Частицы материи не успевают занять позицию в хроно-потоке, вызывая эффект просачивания реальности.       — Ты лишь повторяешь догмы! — рыкнул Гнев с ноткой раздражения. — Объясни тогда, почему при взаимодействии чистой эфирной субстанции с кровью древних родов происходит не аннигиляция, а каталитический выброс?       — Потому что кровь древних родов несет в себе остаточный код изначального созидания, — она даже не моргнула. — Эфир не аннигилирует ее, а распознает как структурный шаблон, запуская процесс ускоренной регенерации информационного поля. Это не случайный выброс, а самоидентификация магии.       — В теории узлов магии, — Гнев уже буквально выплевывал слова, — каков точный метод предотвращения сингулярности при переплетении двух разнонаправленных проклятий?       — Использование нейтрального гармонизатора на основе толченого лунного камня с добавлением стабилизатора из слез феникса, — Луна приподняла палец, — Слез, заметь, собранных не в момент возрождения, а в момент осознания конечности. Двойное отрицание частот сводит сингулярность к нулю.       — А формула распада материи под воздействием абсолютного вакуума без применения заклятий?! — уже почти закричал Гнев.       — E = m • Δc², где Δc² — это коэффициент потери связности частиц в отсутствии внешнего давления, — сказала Луна так, словно перечисляла ингредиенты для школьного зелья. — Материя не распадается, а переходит в состояние информационного шума, где все связи разомкнуты, но сохраняют память о структуре.       Драко стоял, не шевелясь. Гнев застыл, глядя на нее с искренним замешательством — но тут же отмер, и медленно обошел вокруг Луны, словно присматриваясь к жертве.       — Викторина закончена, — процедил он с фальшивой жалостью. — Ты умна. Чертовски умна. И именно поэтому мне искренне жаль твой мозг. Каково это — каждый день пытаться строить диалог с людьми, чей уровень ментального развития едва дотягивает до примитивных инстинктов?       Луна напряглась.       Он остановился, глядя на нее сверху вниз, и на его губах расцвела кривая издевательская ухмылка. По его жесту в воздухе перед ними вспыхнули искаженные образы — словно кривые зеркала, отражающие ее друзей.       — Посмотри на них. Падма, пытающаяся казаться мудрее всех… Невилл — этот мальчишка, который до сих пор не может простить себе, что он всего лишь второстепенный персонаж в чужой драме. Джинни, чья злость — лишь дешевая копия моей. А Гермиона… О, это вообще отдельный вид патологии. Она так сильно боится оказаться неправильной, что превратила свою жизнь в бесконечную погоню за одобрением авторитетов.       Он смеет… Луна наконец начала чувствовать это. До сих пор Гнев казался ей просто шумным, раздражающим и немного жалким, но сейчас…       Он наклонился к ней, вглядываясь в ее лицо.       — Каково это, Луна? Сидеть за одним столом с идиотами, которые считают тебя странной… как и твоего отца. О, это же просто шедевр клинического безумия. Ты унаследовала его аналитический склад ума, но ты такая же сумасшедшая, как он, просто копия этого полоумного фанатика…       — Заткнись.       Драко вздрогнул; тон Луны был каким-то совершенно незнакомым. Чужим. Режущим, как скальпель — так не резал даже голос Пандоры.       — Ты не смеешь, — продолжила Луна. — Ты ничего о них не знаешь. Мой отец — один из самых недооцененных умов этого столетия. Он сдал все экзамены С.О.В. и Т.Р.И.Т.О.Н. исключительно на Превосходно, показав абсолютный академический результат. Он гениальный журналист и медиааналитик, его экспедиции и труды по изучению скрытых магических экосистем и гипотетических существ основаны на сложнейших методологиях синтеза, а то, что твой плоский разум считает бредом — это квантовая физика магии.       Гнев даже отступил на шаг, и его багровое сияние померкло, сменившись серым пепельным оттенком. Пандора беззвучно поаплодировала дочери.       — Падма — мастер восточной менталистики, — продолжила Луна. — Она управляет сознанием на частотах, которые твой примитивный мозг даже не способен зарегистрировать. Невилл — гений полевой гербологии и биомагии. У Гермионы есть зашоренность и излишняя привязанность к правилам, но в международной магической юриспруденции и логическом праве ей нет равных в Европе. Джинни… ее спортивная ярость и тактическая агрессия в квиддиче — это чистая кинетическая энергия, переплавленная в волю к победе. Рон — гроссмейстер высшего порядка. Ханна обладает редчайшим глубинным знанием сакральной выпечки и ритуальной кулинарии. Энтони способен управлять экономическими потоками гоблинских банков и рассчитывать макроэкономические риски магического мира в периоды кризисов. Лаванда — аналитик моды и семиотики костюма. Парвати — мастер ведических прорицаний и астрологии в индийской традиции. Майкл — непревзойденный аналитик экстремальных ситуаций и тактический хакер заклинаний. Терри — гений пространственной магии и артефакторики. Тесса — блестящий историк и архивист… а Чоу — оммёдзи! Она наследница древней японской магии душ, баланса инь и ян, способная связываться с духами стихий и подчинять себе природную энергию ци через каллиграфию и ритуальные печати!       Гнев слушал ее, впитывая каждое слово, каждое имя и каждый довод, как сухая земля впитывает дождевую воду, и его глаза сияли почти религиозным блеском.       — Твои друзья… — расхохотался он. — Ты так их защищаешь… Но они все — трупы, ожидающие своей очереди в очереди к Темному Лорду! Их таланты не помогут, когда Беллатрикс придет за ними. Ты представляешь, как она будет играть с их разумом? Как она будет вырезать из них все то, что ты так бережно классифицируешь, пока они будут умолять о конце?       Луна вздрогнула, сжав кулаки. Мысль об этом должна была напугать ее, но… вместо страха злость лишь усилилась.       — А твой отец? — Гнев шагнул вперед и резко остановился прямо перед ней. — Старый, выживший из ума Ксенофилиус. Ты правда веришь, что он гений? Он — жалкий дрожащий старик. Волдеморт вывернет его сознание наизнанку, заставит его отречься от всего, во что он верил, заставит его смотреть, как твои нарглы и химеры превращаются в лужи крови под ногами… Ты увидишь его глаза… они будут полны такого ужаса перед тем, как он исчезнет, что даже твоя математика не найдет слов, чтобы описать это…       — Прекрати, — Луна сжала кулаки так, что ногти вонзились в ладони. — Прекрати.       Гнев подался вперед так, что почти соприкоснулся с ней лбом.       — Он слаб. Он ничтожен. И каждый, кто стоит рядом с тобой, обречен на то же самое. Беллатрикс любит ломать именно таких, как твои гении. Она превратит их в мусор, о который будет вытирать сапоги. Ты чувствуешь это? Чувствуешь, как их жизни превращаются в ничто прямо сейчас?       — Заткнись…       Он резко отпрянул, с силой ударив кулаком по камню, на котором она сидела, так что по нему поползли глубокие трещины.       — Где твои формулы, когда придет время кричать, глядя на то, как твой отец ползает по полу, умоляя о пощаде? Ты же так любишь считать вероятности! Посчитай вероятность того, что ты успеешь их спасти, прежде чем я лично приду за ними, чтобы показать тебе, как именно умирает надежда! Давай, Луна! Покажи мне свою ярость! Скажи, что ты хочешь сделать с теми, кто превратит твой мир в пепел! Или ты просто будешь смотреть, как они гниют?       — Заткнись! — Луна вскочила на ноги. — Прекрати! Замолчи! Ты не смеешь! Ты просто жалкий, застрявший в вечности паразит внимания! Ходячий резонатор чужой пустоты! Ты никто без Акедии, ты мертв без ее равнодушия, ты просто вечный мальчик на побегушках у чужого экзистенциального кризиса!       Драко не мог отвести от нее взгляд. Это была Луна — и в то же время не Луна, какая-то совсем незнакомая ему ведьма. Ее глаза метали молнии, волосы разметались по плечам, щеки порозовели, губы дрожали, но она не сдавалась — она кричала, она требовала, она была прекрасна красотой урагана… почему-то на ум пришел именно ураган, а не пожар или цунами. Сокрушительный торнадо, сметающий все на своем пути.       — Их не тронут! Волдеморт труп, ясно?! Он живой труп! Я его убила! А Беллатрикс… эта ведьма… она сдохнет следом за своим хозяином! Драко! — вскрикнула Луна, будто наконец увидев, что он здесь. — Ты убьешь ее! Ясно?! Когда придет время, ты убьешь ее!       — Я убью, — сказал он непривычно тихо, и это прозвучало как клятва. — Я убью каждого, кто осмелится подумать о том, чтобы причинить им боль.       Схватив небольшой камень, лежащий на выступе, Луна с силой швырнула его в болото, и закрыла лицо руками, сев обратно на сланец.       Камень с глухим всплеском погрузился в черную жижу, и по поверхности болота разошлись круги, искажая отражение багрового неба.       Драко сорвался с места прежде, чем успел осознать это движение, в несколько широких шагов преодолел расстояние между ними и опустился на колени перед ней, не смея коснуться ее сразу. Она сидела, ссутулившись, скрыв лицо за ладонями, и в этом было столько сдержанной усталости, что у Драко внутри все перевернулось от болезненно острой нежности.       — Луна, — он протянул руки, но замер в сантиметре от ее плеч, словно боялся, что если прикоснется, она может рассыпаться, как мираж.       — Ненавижу, — прошептала Луна сквозь пальцы.       У Драко по спине пробежал холодок, хотя это относилось не к нему, но звучало так… в каждой букве чувствовалась острота бритвенного лезвия; ее шепот резал тишину, оставляя рваные края. Это была абсолютно чистая, кристаллизованная, пронзительно острая ненависть, презрение к самому существованию Лорда, Беллы и других ее врагов в структуре мироздания.       Гнев опустился на колени там, где стоял. Из его груди вырвался глубокий сытый стон, глаза закатились под веки — он был в состоянии почти наркотической неги. Подойдя к нему, Акедия с самым невинным видом протянула руку, почесывая его за ухом, словно прикорнувшего после плотного обеда пса.       — Ну что, мой хороший, — произнесла она. — Доигрался? Говорила ведь: не стоит набрасываться на интеллектуальную пищу, она тяжела для несформировавшегося метафизического желудка. А ты что? Полез с ложкой в чужие дебри, надеясь на десерт, а в итоге получил полноценный обед из трех блюд и пяти порций неразбавленной ненависти. Теперь, боюсь, придется тебе ближайшие пару веков страдать от несварения и вспоминать, как именно звучит слово «заткнись», произнесенное с такой безупречной дикцией.       Все еще пребывая в состоянии полуобморочного блаженства, Гнев издал утробный рокот довольного зверя и доверчиво подался вперед, тыкаясь щекой в ладонь Акедии. В этом было столько бездумной преданности, что контраст с тем ужасом, который он сеял минуту назад, казался почти сюрреалистичным.       Пандора все это время сидевшая на камне с видом глубоко удовлетворенного ценителя высокого искусства, плавно поднялась, поправила складки своего одеяния, и бросила взгляд на Луну и Драко — она все еще не отняла рук от лица, и он стоял на коленях перед ней, не сводя с нее глаз, словно пытаясь оградить от всего остального мира своим присутствием.       — Семейная сцена, — произнесла она тихо и почти мечтательное эхо. — Пожалуй, не будем нарушать столь уютную идиллию. У них еще так много дел, не правда ли?       Луна наконец подняла голову. Пандора спрыгнула с камня, ступая бесшумно, как кошка.       — Луна, Драко, — обратилась она к ним. — Кажется, мы закончили здесь. Нам пора на шестой круг.       Стигийское болото начало медленно истончаться, теряя четкость.