Связанные

      Луна открыла глаза.       Из стен Малфой-менора доносилось мягкое похрустывание. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к тому, что за стеной, где висели тяжелые гобелены, что-то тихонько перешептывалось. Паркет под ногами, стоило ей только пошевелиться, отозвался мурлыкающим гулом.       — С добрым утром, — прошептала Луна в пустоту комнаты.       Стены начали медленно менять оттенок: холодный известняк подернулся мягким розовым цветом, словно внутри менора разлился утренний рассвет. С потолка над ее кроватью начали опускаться хрустальные подвески люстры, мелодично звеня, словно серебряные колокольчики — в их перезвоне Луна угадала мелодию «Happy Birthday to You».       Она села на кровати, и пушистый ковер под ее босыми ногами тут же стал еще мягче, согревая, как живой мех. Из прикроватной тумбочки выдвинулся ящик, где лежала распустившаяся орхидея, светящаяся мягким золотом.       — Спасибо, — тихо сказала Луна, прикасаясь к живому цветку.       В ответ дом отозвался глухим уважительным ударом в дверную панель, а затем из-за двери донесся запах бергамота, свежеиспеченного печенья и старых книг. Дверь медленно приоткрылась сама собой, впуская поднос с завтраком, который парил в воздухе, поддерживаемый магией самого дома.       По комнате разлилось тепло. Луна встала, и по мере того, как она проходила по комнате, витражные стекла в окнах начали менять узор — вместо фамильных гербов Малфоев на них расцветали тонкие узоры цветов, птиц и чего-то, что напоминало облака. Зеркало отразило так, словно в ее волосах запутались звезды.       — Спасибо, — прошептала она. — Ты сегодня очень стараешься.       На подносе на фарфоровой тарелке лежали тонкие блинчики, свернутые аккуратными трубочками — внутри них угадывалась нежная начинка из взбитых сливок с добавлением капли лавандового меда. Рядом стояла розетка с лесной земляникой и несколькими ягодами черники, присыпанными сахарной пудрой, молочник со сложным настоем на бергамоте, белых бутонах роз и лепестках ириса, коробочка с тремя печеньями в форме октаэдров и свежевыжатый сок из диких груш в высоком хрустальном бокале.       Дом подал все это так, чтобы Луна почувствовала себя центром мироздания. Каждый предмет на подносе был теплым, молочник был из богемского стекла, на ножке бокала поблескивала гравировка — две змеи сплетались воедино, и их хвосты переходили в стебли цветов.       Улыбаясь пустоте, Луна взяла поднос, опускаясь назад на кровать.       Дни после астрального путешествия проходили… спокойно, иначе бы она не сказала. Настолько спокойно, насколько это было возможно — для нее. Война продолжалась, в «Пророке» и других газетах писали то, что было нужно Волдеморту, в подвалах оставались пленники, Драко уходил выполнять приказы, и Луна, конечно, переживала, невозможно было не переживать, но теперь этот страх был… каким-то фоновым. Как во время грозы, когда за окном полыхают молнии, и это опасно, если быть в открытом поле, но ты четко знаешь, что находишься дома, и гроза тогда — просто шум.       Она не тряслась от страха, лихорадочно просчитывая все варианты будущего. Она решила — вдруг, внезапно, спустя день после возвращения из астрала проснувшись утром — что хочет просто… жить. Получать от этого удовольствие, насколько возможно, и не чувствовать вины за то, что живет так, пока другие мучаются в лесах и подвалах.       Вины Луна и раньше не чувствовала, но иногда внутри что-то все-таки шевелилось: как ты можешь быть расслабленной, когда твой парень пытает твоих друзей? как ты можешь есть с удовольствием, когда одни твои друзья дрожат от холода в лесу в поисках крестражей, а других мучают Кэрроу? как ты можешь смеяться, когда твой отец прямо сейчас — мишень?       Луна говорила себе, что в этой войне у каждого своя роль. Драко делает то, что должен. Папа печатает статьи, проводя социальный эксперимент на грани и получая от этого удовольствие — то самое, что получала она, когда рисковала впасть в ментальную кому, создавая заклинание. Невилл, Джинни и другие в Армии Дамблдора противостоят Кэрроу в школе, Гарри, Рон и Гермиона методично уничтожают Лорда по частям, о чем тот даже не догадается, а Артур, Эли и Дин… им просто не повезло.       Как она могла винить себя за что-то, если уже закончила эту войну, неважно, что война еще длилась — исход уже был ясен?       Волдеморт не давал ей заданий создать для него новые чары, не вызывал ее на аудиенции и не устраивал собрания Пожирателей; до Луны доходили слухи, что он перестал есть, не говорит, почти не движется и требует от своих приспешников редчайшие трактаты о философии небытия и восточных техниках погружения в сознание. Беллатрикс на очередном семейном обеде кроме того, чтобы скалить зубы по поводу Драко, восхищалась тем, что Лорд выходит за пределы формы.       Мысленно Луна себе аплодировала: подкинуть Волдеморту идею обрести дзен было идеальным ходом, хотя тогда она даже не думала об этом, интуитивно нащупав самый лучший ответ. Это было потрясающее прикрытие. Благодаря воздействию Regnum Mentis дофаминовый неон имитировал полное насыщение и отсутствие физических потребностей, а система экономила энергию, поэтому его нервные окончания слегка немели, а восприятие времени замедлялось. В любой другой ситуации параноик-Волдеморт испугался бы, решив, что его травят или прокляли, но теперь, чувствуя это леденящее онемение, пустоту в желудке и тишину в голове, закономерно связывал это с тем, что близок к просветлению. Он был уверен, что не умирает, а добровольно практикует высшую ментальную магию Востока.       Более того, пока Волдеморт пытался постичь свою истинную природу, погружаясь в вакуум, он добровольно отключал все защитные механизмы своего разума и сам открывал все шлюзы, думая, что растворяет сознание в великом Ничто. Полностью уверенный, что достигает нирваны, он постепенно подходил к состоянию абсолютной ментальной дистрофии, когда его полый фарфоровый контур будет готов рассыпаться от одного легкого толчка. Луна создала для него самую красивый, элитарный и высокоинтеллектуальный хоспис в истории магии.       Высшая точка черного юмора этой ситуации состояла в том, что Пожиратели видели, что их Лорд превращается в ледяную монументальную статую, молча сидящую в темноте, и для них это выглядело как переход на уровень божества.       Мысленно довольно хихикнув, Луна взяла с подноса блинчик. Трубочка была теплой, нежной, с хрустящей корочкой по краю, и сливки с лавандовым медом мягко таяли во рту, оставляя послевкусие лета. Второй кусочек она макнула в розетку с земляникой, соединяя на языке кисло-сладкую свежесть ягод с медовой нежностью начинки.       Дверь открылась, и Луна перестала жевать.       Драко держал в руках букет, словно сотканный из утреннего света и самых нежных снов. Розовые и белые розы распускались пышными бутонами, над ними возвышались благоухающие белоснежные лилии, их окружали зеленые веточки мирта, резной папоротник, левкой и хрупкие ландыши. Вниз до самого пола падали нежно-розовая и светло-голубая ленты, оканчиваясь вышитыми золотом инициалами «L.L.».       Выглядел Драко бледным и сосредоточенным. Удерживая букет обеими руками за изысканную кружевную манжету, он замер в трех шагах от кровати, и с достоинством опустился в легком почтительном поклоне. Потом выпрямился и сделал шаг вперед, плавно наклоняя букет навстречу ей так, чтобы главная роза и пышная лилия оказались перед ее лицом.       — Драко… — восхищенно прошептала Луна, отставив в сторону поднос и взяв букет, прижимая цветы к груди. — Розы… розы — это… счастье и благодарность… лилии — это чистота… левкой — красота, ландыши — нежность… плющ и папоротник — верность и искренность… а мирт… — она порозовела. — В переводе с флориографии, ты только что сделал мне предложение.       Уголок его рта дернулся в горькой улыбке.       — Да, — тихо отозвался Драко. — Если ты позволишь, я буду делать это каждое утро. С днем рождения, Луна.       Внутри него все кричало. Он смотрел на нее — светлую, живую, в окружении цветов, которые выбирал с такой тщательностью, и мысль о том, что через несколько часов ему придется преподнести ей в подарок Артура и Элоизу под Империусом, резала душу, как тупой нож. Вся эта роскошь, эти нежные ленты, этот аромат лилий — все это казалось чудовищной декорацией к грядущей катастрофе. Он чувствовал себя актером, который играет роль влюбленного принца, зная, что за кулисами уже готовится гильотина.       Драко подошел ближе, не дожидаясь приглашения, опустился на край кровати, и осторожно коснулся кончиками пальцев ленты с ее инициалами, стараясь не выдать предательскую дрожь в руках.       — Мирт — это символ вечности, — произнес он, глядя ей прямо в глаза. — Я не силен в поэзии, но знаю одно: в этом доме время течет иначе. И я хочу, чтобы для тебя оно остановилось на этом моменте.       Как же отчаянно Драко хотел, чтобы этот миг — она, он, аромат цветов и тишина менора — длился вечно, чтобы им не нужно было выходить за пределы этой комнаты…       — Ты сегодня… — он замолчал, подбирая слова, чтобы не сорваться и не сказать о том, что этот праздник — последний настоящий день в ее жизни. — Ты сегодня выглядишь так, будто сияешь ты, а не солнце. Пожалуйста, пообещай мне, что сегодня не будешь смотреть ни в какие астральные дали. Только здесь. Только со мной.       Коснувшись ее щеки, Драко почувствовал себя последним мерзавцем, но в то же время не мог остановиться.       Луна прижалась щекой к его руке и по-кошачьи потерлась носом о ладонь. Эта ее нежная доверчивость почти сломала его выстроенную за эти часы оборону; Драко захотелось вцепиться в плечи, тряхнуть ее, крикнуть: «Ты с ума сошла, что ты делаешь?! Ты даже не представляешь, какой я мерзавец!» — но вместо этого он нежно погладил ее по волосам, успокаивая прежде всего самого себя, и отстранился, стараясь сохранить равновесие.       Нужно было срочно отвлечь ее, и не подарком — за подарок она снова начнет благодарить, и тогда он точно не выдержит.       Нарочито небрежно Драко полез в карман мантии и протянул ей сложенный номер «Придиры», перевязанный узкой атласной лентой.       — Держи. Это спецвыпуск к кануну Дня святого Валентина.       Глаза Луны просияли счастливым блеском, и, забыв про все остальное, она раскрыла журнал.

«ПРИДИРА»: СПЕЦВЫПУСК КО ДНЮ СВЯТОГО ВАЛЕНТИНА

Послание от Главного Редактора: О весеннем сопряжении, витаминном балансе и непоколебимости тех, кто держит небо.

Дорогие читатели!

В этот трепетный канун того дня, когда сама природа, следуя мудрым установкам нашего министерства, решила ускорить наступление весны, души волшебников наполняются умиротворением. Мы живем в удивительную эпоху, когда даже пернатые обитатели лесов — от гордых орлов до скромных синиц — безошибочно находят свои пары, повинуясь инстинкту, который идеально сочетается с общегосударственной программой по укреплению стабильности брачных союзов. Как же отрадно видеть, что мир вокруг нас обрел наконец утраченную гармонию: птицы летят парами, цветы распускаются по графику, а каждый из нас знает свое место в этом величественном ансамбле.

В недавнем прошлом нам пытались навязать губительные парадоксы, внедряя в сознание чуждые идеи, вроде тех, что «Война — это мир, свобода — это рабство, незнание — сила». К счастью, мы благополучно оставили эти сумрачные заблуждения позади. Теперь мы точно знаем: порядок — это покой, дисциплина — высшее проявление любви, а бдительность — единственный путь к процветанию.

Дорогие родители, не забывайте в этот праздничный день о здоровье ваших подопечных! В период межсезонья особенно важно следить за балансом элементов. Употребляйте больше лимонов: их кислота проясняет суждения, а витаминный состав препятствует возникновению вредоносных иллюзий и мечтательной лихорадки. Пусть в каждом доме на столе будет блюдо с этими желтыми плодами!

Иногда нам снятся те, кто уже покинул этот мир. Эти видения — способ ушедших возлюбленных успокоить нас и подтвердить, что с живыми, которые нам дороже всего, все в полном порядке. Они приходят, чтобы утешить вас в вашей тревоге, и, как правило, такие сны вызывают светлую печаль и непередаваемое счастье.

Особое внимание стоит уделить тем, кто привык горделиво распускать хвосты, напоминая собой ярких, но крайне уязвимых павлинов. Помните: чрезмерная демонстрация роскоши и неспособность вовремя скрыть свой характер могут привести к печальным последствиям. Тот, кто держит в руках самую ценную жемчужину, обязан помнить, что жемчуг нуждается в защите, а также в искреннем ежедневном проявлении признательности. Подарок, не подкрепленный должным вниманием к интересам того, кто его принимает — это лишь сухая ветка в корзине с цветами.

Поэтому, если вы хотите, чтобы ваш дом простоял долго, не забывайте: каждый день — это шанс показать, что вы цените свою пару. Поздравьте ее с искренностью, достойной аристократа, и помните, что любая форма пренебрежения к ее интересам будет замечена. Птицы уже выбрали свои пары, и теперь от каждого из нас зависит, как долго продлится этот весенний полет.

Мир стал простым, как движение маятника. В этой тишине самое время заняться тем, что положено: следить за тем, чтобы счастье ваших близких не увяло из-за вашей невнимательности. История сделала свой выбор, но личный выбор каждого — оставаться ли достойным доверия, которое ему оказано.

Искренне ваш,

Ксенофилиус Лавгуд,

главный редактор журнала «Придира»

      Луна широко заулыбалась, и одновременно с этим на ее глаза набежали слезы, но она не стала их утирать, перечитывая статью.       Драко смотрел, как она улыбается сквозь пелену влаги, и чувствовал себя чудовищно неуместным, как будто заглянул в окно чужого дома.       Это было невыносимо больно. Больно за этих двоих — последних! — Лавгудов, которые были разделены войной и стенами менора, и все равно умудрялись быть ближе, чем он когда-либо был с собственным отцом. Люциус любил его, Драко никогда в этом не сомневался, но на расстоянии, и не зашифровывал «я люблю тебя» в газетных статьях. Он просто… был рядом, а когда война началась, его рядом не стало — только приказы, страх и надежда, что он еще жив.       А Ксенофилиус Лавгуд, которого все считали сумасшедшим, который потерял жену и чуть не потерял себя, — писал, вкладывая в статьи всю душу, чтобы его дочь, запертая в доме врага, знала: он здесь. Он ждет. Он не сдался.       И теперь Луна сидела на кровати, сжимая в руках этот кусочек отцовской любви, и плакала… потому что они оба, она и Ксенофилиус, заслужили лучшую жизнь, но вынуждены довольствоваться зашифрованными приветами. Они держались друг за друга через расстояние, через страх, через министерскую цензуру… Это была не та любовь, о которой пишут в романах, но она была настоящей, и Драко, который вырос без такой любви, который даже не знал, что любовь может быть такой — безумной, рискованной, безусловной — смотрел на Луну и чувствовал себя так, будто стоит на коленях перед чем-то, чего не заслуживает, потому что не умеет так. Потому что его не научили, а теперь поздно — он взрослый, он палач, он убийца, и его любовь к ней — это подвалы, пытки и ложь, и он ненавидел себя за то, что его собственная любовь всегда будет испачкана кровью.       Он подарит ей друзей под Империусом. Уже сегодня. Что, если она поймет, что ее дракон — просто еще один Пожиратель Смерти, который научился притворяться лучше других?       — Папа написал про лимоны, — тихо всхлипнула Луна. — И про птиц… Как говорила Сапфо… и Пандора… она ему приснилась… и сказала… что я в порядке…       Драко опустился на колени у кровати, чтобы оказаться с ней на одном уровне.       — Луна, — его голос сорвался, но он быстро взял себя в руки. — Пандора не ошиблась. Ты в порядке. Ты всегда будешь в порядке, потому что ты… ты не из этого мира. Ты здесь проездом, даже если менор пытается тебя удержать.       Он хотел сказать: «Беги. Если ты когда-нибудь увидишь истинное лицо твоего Драко, беги, не оглядываясь» — но вместо этого сжал ее ладонь почти до боли, пытаясь удержать здесь, в этом моменте, пока еще не настала ночь.       Луна смотрела на него сквозь пелену слез — на то, как платиновые волосы рассыпались неровными прядями, как на скулах играли тени от ресниц, и как между бровями появилась морщинка.       — Твой отец — великий человек, — искренне сказал Драко с оттенком горькой зависти. — Настоящий волшебник. Он умеет беречь самое важное, даже когда вокруг все рушится.       Почему-то Луне показалось, будто он о чем-то ее просит. Не словами — всем телом: «будь со мной сейчас». Будто он знал, что скоро что-то произойдет — что-то, что она не должна видеть, слышать и знать, и пытался удержать ее в этом утре, в этом свете, в этом мгновении, где пахло лилиями и лавандовым медом… и она не стала спрашивать, почему он выглядит так, словно мир рухнул у него за спиной.       Драко прислонился лбом к краю кровати недалеко от ее руки. Он ненавидел свою любовь — испачканную, темную, выстраданную в пыточных камерах, но был готов на все, лишь бы она продолжала улыбаться так, как сейчас, даже если эта улыбка была адресована призраку того, кем он перестал быть еще до момента, как его метка впервые зажглась черным пламенем.       — Он снова цитирует Оруэлла, — вместо вопросов мягко заметила Луна, касаясь его волос. — Это, наверное, самая опасная цитата, но папа использует диверсионную семиотику. Он называет черное белым настолько убедительно, что никто не смеет возразить, но любой, кто знает шифр, видит, что он лишь подсвечивает кровавую природу системы.       Драко замер под ее рукой, чувствуя себя самым грязным существом на земле. Диверсионная семиотика… она называла это так возвышенно, так интеллектуально, даже не подозревая, что он — тот самый механизм, чьи шестеренки работают на крови, которую ее отец так искусно описывал в своих завуалированных статьях. Он, Драко, был той самой кровавой природой системы.       Внутри него все кричало — от ужаса, от осознания собственной никчемности, от того, что он дарит ей цветы и тепло, пока его руки по локоть в работе, которую он не может бросить.       — Хватит, — почти прохрипел он дрожащим голосом, не поднимая головы и прижимаясь лбом к краю кровати. — Луна, пожалуйста.       Луна убрала руку от его волос, удивленно моргнув. Судя по всему, его снова заставили сделать что-то ужасное — все прошедшие дни заставляли, но благодаря астралу Драко выдерживал, а сейчас побледнел так, будто его стошнило кровью, но он вытер губы и пошел дальше, потому что некогда.       Драко выпрямился с какой-то лихорадочной поспешностью и вытащил из кармана бархатный футляр.       — Я… я приготовил тебе кое-что, — сказал он, стараясь, чтобы тон звучал буднично, но вышло глухо. — Чтобы ты могла уйти, когда здесь станет слишком шумно.       В полумраке комнаты блеснул тонкий серебряный браслет с аметистом, лунным камнем и аквамарином. Драко осторожно взял ее левую руку, защелкнул украшение на запястье, и металл на секунду завибрировал, словно узнавая хозяйку.       — Коснись аквамарина, — прошептал он, глядя на нее с какой-то жадной тоской. — Там ветер. И звон колокольчиков. И страницы книг, которых ты еще не читала. Там есть все, чего нет в этом доме.       В его глазах плескалась такая бездна боли, прикрытая маской холодного спокойствия, что даже менор в ответ отозвался болезненным скрипом балок.       — Когда станет невыносимо… — Драко запнулся, чувствуя, как внутри него все рвется на части, — …от моего присутствия или от того, что происходит вокруг — просто коснись его. Уходи туда. Не смотри на меня. Не смотри на стены. Просто слушай ветер.       Луна смотрела на него в замешательстве. «Уходи». Уже второй раз. То он держался за нее: ты останешься здесь, со мной, я буду надзирателем — и вдруг заявил, что она не из этого мира и здесь проездом.       Это не из-за пыток. Пытки Драко воспринимал, как необходимую работу, и вряд ли Беллатрикс нашла бы в своем арсенале что-то, что выбило бы его из колеи. Значит, снова убийство. Но вчера и сегодня он не покидал менор, она точно знала… получается, убийство произошло здесь.       Никого нового не задерживали, это Луне тоже было известно, тогда это было кто-то из уже содержащихся здесь пленников: Олливандер, Дин, Артур и Эли.       Олливандер — вряд ли, он полезен, Лорд хочет узнать у него информацию, а теперь, когда ищет просветления вместо ответов про палочки, старик нужен ему лишь как заложник. Возможно, Волдеморт о нем даже не помнит, а Пожиратели Смерти вряд ли настолько идиоты (по крайней мере, не все), чтобы убивать мастера, который делает оружие для волшебников. Особенно с учетом, что Грегорович уже мертв.       Тогда — Дин, Артур и Эли.       Вероятность, что это Дин, тоже была низкой — он состоял в Армии Дамблдора, был гриффиндорцем, жил с Гарри и Роном в одной комнате и мог быть бесценным источником информации. Артур и Эли же не состояли в АД, с Гарри в школе разве что здоровались, что происходило, возможно, раз в год, потому что они никак не пересекались, и… может, они просто стали не нужны. Или Белла решила подвести Драко к новому пределу, но скорее всего, то и другое — и он перешел предел.       Луну охватила дрожь. Эли… милая, забавная, с ее сладким запахом, с ее книжками…       — Попробуй, — попросил Драко. — Пожалуйста, Луна. Мне нужно знать, что это работает. Мне нужно знать, что у тебя есть хоть что-то чистое, к чему я не успел прикоснуться.       Лишь спустя секунду она вспомнила, что он о браслете, и опустила глаза на украшение.       И забыла даже про Эли.       Металл был живым — как будто теплым, и это тепло переплеталось с ее венами, становясь единым целым с ее магическим полем, как материализованный кусочек эфира, который Драко каким-то чудом смог удержать в реальности. Аметист в центре был похож на пойманный в ловушку кусочек ночного неба, лунный камень мерцал молочно-перламутровым мягким светом, будто внутри был заперт лунный свет, пропущенный сквозь толщу тумана, аквамарин же был прозрачным, как вода в горном ручье, и когда Луна коснулась его кончиками пальцев, реальность вокруг вдруг отодвинулась.       Дождь барабанил по широким листьям какого-то неведомого сада, стекал по желобам, создавая мелодичный перезвон, и капли глухо бились о нагретую солнцем землю, поднимая аромат мокрой пыли и свежей зелени.       — Слышишь? — тихо спросил Драко.       Аквамарин в браслете полыхнул холодным спокойным светом.       — Слышу… — Луна подняла на него глаза. — Это же… тот самый теплый полуденный дождь. Послекнига… и аромат кукурузной грозы… как ты понял, что мне нужно именно это?       Драко отвел взгляд. Он не крал ее воспоминания — это было бы святотатством, поэтому он настроил саму кристаллическую решетку аквамарина на ее магический резонанс — на те частоты, которые ее разум транслировал в моменты истинного покоя. Артефакт работал как зеркало, отражая то состояние, которого ей не хватало.       — Я не понял, — голос Драко прозвучал на удивление ровно. — Я просто позволил браслету на тебя настроиться. Он улавливает то, что твой разум отбрасывает как лишнее и неважное, и усиливает это до такой степени, что это становится осязаемым.       Капли дождя — лишь тени, лишь проекции магии — визуализировались в пространстве комнаты, создавая вокруг Луны легкую дымку. Она выглядела такой умиротворенной и такой далекой от него, что Драко на секунду показалось, будто она уже наполовину ушла в эту свою послекнигу.       — Ты сама это создала, — добавил он с горькой иронией. — Я лишь вручил тебе инструмент, чтобы не дать этому свету погаснуть. Если ты слышишь теплый дождь, значит, где-то внутри тебя он до сих пор идет.       Луна медленно повернула запястье, наблюдая, как преломляется свет в гранях аквамарина.       — Поразительно, — прошептала она с восторгом ученого, обнаружившего фундаментальный закон природы. — Ты создал динамический фильтр обратной связи, настроенный на модуляцию когнитивного шума. Большинство артефактов работают по принципу статической записи, но этот… считывает флуктуации моего подсознания в режиме реального времени. Он берет то, что обычно подавляется — незначительные нейронные сигналы, которые психика отсеивает как фоновые — и заставляет их резонировать в материальном спектре. Это… это гениальная инверсия. Как ты рассчитал амплитуду?       Сковавшее Драко напряжение временно отпустило. Он ожидал — нет, он надеялся — на эту реакцию. Луна не стала бы ахать и всплескивать руками, как обычная девушка; она разобрала бы его подарок на составляющие, как сложнейший механизм, и именно это он в ней обожал — но он не был готов к тому, как благоговейно и восторженно она это скажет, причем не столько о браслете, сколько о том, что он — Драко — потрудился понять, как устроена ее реальность.       Поднявшись, он сел на край кровати, чуть ближе, и его губы тронула почти живая улыбка.       — Самым сложным было рассчитать не амплитуду, а коэффициент затухания. Если бы он был слишком высоким, браслет просто заглушал бы твои мысли. Амплитуда меняется, когда ты фокусируешься на определенном звуке, — объяснил он, не отрывая взгляда от ее лица. — Если ты хочешь слышать шелест страниц, то должна сфокусироваться на моменте поиска ответа. Если тебе нужен ветер — на ощущении абсолютной пустоты. Я вложил в него столько формул, что, боюсь, если бы кто-то другой попытался его надеть, его сознание превратилось бы в невразумительный шум.       Луна смотрела на него так, что ему стало неловко — столько в ее глазах было… благоговения? Так она смотрела на тех магглов-трудоголиков в Четвертом круге; Драко знал, что они великие ученые и творцы, но он же…       — Ты создал интерфейс между подсознанием и физическим миром. Это то, о чем мечтала Пандора — запечатать мыслеформу в материи, — прошептала Луна. — Но она хотела кристаллизовать воображение, а ты сделал обратное — ты заставил материю откликаться на то, что обычно не имеет голоса… Ты гениальный артефактор.       Драко медленно выпрямился, стараясь не выдать, как дрожат пальцы, убирая пустой футляр.       — Это не гениальность, — сказал он, глядя куда угодно, только не в ее пронзительно ясные глаза. — Это просто попытка удержать равновесие. Артефакторика — это наука о том, как заставить мертвый предмет служить живым интересам. А я… я просто хотел, чтобы в этом доме у тебя был хоть один голос, который не шепчет о долге, страхе или смерти.       Он сделал шаг назад, чувствуя себя самозванцем. Она сравнивала его с Пандорой, с великими творцами, но для Драко это сравнение было издевкой судьбы — творцы создают, чтобы наполнить мир смыслом, а он создал этот браслет, чтобы отгородить ее от той реальности, которую сам же и помогал строить своими руками.       — Нет, это… ты не понимаешь, — Луна все так же восторженно любовалась блеском камней. — Это уровень, который не преподают в Хогвартсе. Это чистая магия резонанса, и если ты когда-нибудь захочешь… ты сможешь создавать вещи, которые изменят магический мир.       Драко резко отшатнулся, теряя остатки малфоевской невозмутимости.       — Хватит! — его голос сорвался, эхом ударившись о высокие стены. — Прекрати говорить о гениальности, о Хогвартсе, о будущем! Нет никакого магического мира, есть только этот проклятый дом и люди, которые в нем гниют!       Луна вздрогнула всем телом. Реальность, о которой она забыла, увидев подарок, вернулась обратно, как снег на голову: действительно, он же… убил…       — Ты хочешь знать, на что еще способен твой артефактор? Хочешь увидеть, во что я превращаю живое, когда мне нужно добиться… равновесия?       Развернувшись, он распахнул двери.       В коридоре стояли Артур и Элоиза, живые, целые, их одежда была безупречна, но… слишком прямая осанка, и глаза — пустые, словно в них кто-то погасил свет. Они были похожи на марионеток, подвешенных на невидимых нитях.       — Вот тебе другие подарки, — голос Драко стал ледяным. — Твои друзья. Те, по кому ты так тосковала. Они будут петь для тебя, они будут смеяться, они будут рассказывать истории из твоего детства — так, как я прикажу.       Империус, осознала Луна. Это Империус. Он не убил их, он…       Драко подошел к Элоизе, грубо взял ее за подбородок и повернул лицом к Луне. Эли послушно поддалась, и Луна увидела на ее губах застывшую, неестественную фарфоровую улыбку.       — Видишь? — он смотрел на Луну с такой дикой ненавистью к самому себе, что ей стало страшно. — Это то, что я умею делать лучше всего. Я не создаю миры, я подчиняю людей.       Луна испуганно молчала. Драко сглотнул, и его кадык дернулся так резко, будто он глотал битое стекло — и посмотрел на нее почти с мольбой, глазами говоря то, что никогда не произнес бы вслух: ударь меня, скажи, что я чудовище, подтверди то, что я сам о себе думаю…       Но она не ударила, и Драко выпустил лицо Элоизы. Та осталась стоять, не моргая. Артур рядом с ней даже не шелохнулся.       — Теперь ты не одинока, — добавил он шепотом. — Твои друзья здесь. Они не выдадут тебя, они не предадут, они не будут плакать. Они просто будут… существовать, пока я этого хочу. Ну что, Луна? Тебе нравится этот подарок?       Луна не знала, что сказать.       Драко не сутулился, не прятал взгляд, не прятал руки, в уголках губ у него застыло что-то, похожее на усмешку, скулы выделялись резче обычного, и смотрел он на нее уже не с мольбой и не с отчаянием даже — обнаженно. Он показал ей самое страшное, что в нем есть, и ждал приговора, не надеясь на оправдание — ждал, когда упадет топор, потому что ждать иногда больнее… Или ничего уже не ждал. Просто: вот, смотри, держи, я это сделал.       И в нем что-то умирало.       — Драко, — тихо сказала Луна. — Ты их… спас.       Он вздрогнул так, будто она его ударила. Спас… Она и сейчас его… приняла? Он ожидал крика, ожидал ужаса, ожидал, что она наконец посмотрит на него как на палача, каким он себя и чувствовал, и приготовился к тому, что сейчас его мир окончательно разлетится вдребезги, а Луна вместо этого — спас…       — Я не спасал их, — его голос надломился, превратившись в хриплый шепот. — Я их украл. Я сделал их рабами. Это не спасение, это… это самая мерзкая форма эгоизма, на которую я только способен.       Почему она не злилась? Она же умела злиться, Драко сам видел это среди кругов астрального Ада, он слышал ее холодный гнев, в одном ее слове «ненавижу» было столько режущей болезненной ярости, что его бросило в дрожь — и он ждал такого же гнева, он хотел, чтобы она его ненавидела, он нуждался в ее ненависти! А она… молчала и не осуждала.       — Зачем ты так говоришь? — Драко вскинул голову, и в его взгляде вспыхнула отчаянная ярость. — Ты видишь в этом подвиг? Ты пытаешься оправдать монстра, который просто не захотел отпускать свои игрушки? Они не помнят, кто они! Они не помнят тебя! Они смотрят на тебя и не видят ничего, кроме пустоты, которую я в них вложил! Как ты можешь называть это спасением?!       Артур и Элоиза стояли между ними, как безмолвные свидетели его краха. Драко казалось, что он на краю обрыва, и единственный человек, который мог бы его удержать, сейчас сам тянет руку к бездне.       — Ты не понимаешь, — он покачал головой. — Если ты начнешь оправдывать мои грехи, я… я не смогу остановиться. Я продолжу уничтожать, если буду верить, что делаю это ради тебя. Останови меня, Луна. Ради всего святого, скажи мне, что это зло. Пожалуйста.       Луна ощутила себя в ловушке. С одной стороны, это было зло — потому что отнимать у человека разум и волю в ее понимании было даже хуже, чем отнимать жизнь. С другой стороны, разум и волю, особенно если это Империус, можно вернуть, а жизнь — нельзя, и если выбор стоял между смертью и этим, Драко сделал все правильно. С третьей стороны, если она скажет ему, что он сделал все правильно, он сорвется, не поверит в ее искренность или сочтет безумной. С четвертой, если она скажет, что это зло, и что он поступил ужасно, она предаст и свои истинные чувства, и его, и саму логику.       — Это зло, — наконец тихо сказала Луна. — Это Непростительное заклинание, и за его применение отправляют в Азкабан на пожизненное. Но скажи мне, если бы ты не сделал этого — их бы убили?       — Их бы убили, — эхом повторил Драко.       Луна быстро проанализировала: хвалить его нельзя, утешать — тем более, ругать — он этого хочет, но это глупо, жестоко и сделает только хуже, нормализация будет выглядеть издевкой, а что тогда?       — Как ты думаешь, — осторожно начала она, чувствуя себя так, словно ступает по минному полю, — если бы однажды Лорд решил, что я ему не нужна, и поставил перед выбором Снейпа — потому что он директор и отвечает даже за совершеннолетних учеников — убить меня или наложить Империус… Ты бы согласился, чтобы он убил меня, или все же предпочел бы более обратимое заклинание?       Драко подошел к ней — медленно, как хищник, который боится спугнуть добычу, или как приговоренный, идущий к эшафоту, и остановился в шаге, не смея коснуться, словно она была сделана из стекла.       — Я предпочел бы сгореть в адском пламени, лишь бы этот выбор никогда не встал перед нами. Но если бы встал… — он горько усмехнулся. — Я настолько мерзкий ничтожный эгоист, что выбрал бы Империус. Я бы держал тебя в клетке, я бы лгал тебе, я бы позволял тебе ненавидеть меня, лишь бы ты была жива. И я бы молился каждый день, чтобы ты прокляла меня за это, когда — или если — когда-нибудь смогла бы проснуться.       Внутренний счетчик Луны снизил вероятность, что после войны Драко бросит ее, с тридцати одного до двадцати процентов. Звучало это признание жутко, но в то же время… приятно. Если все было именно так, он полетит с ней в Австралию, в джунгли, на дно океана, на край света — и будет считать, что это привилегия, а не уступка.       Или запрет ее в меноре навсегда, зашевелился внутренний голос — но тут же Луна напомнила себе, что Пандора говорила ей, что она может ему доверять. Если так говорила ее мать, которая видела Драко в астрале, где нельзя врать, то он действительно не запер бы ее и не причинил вред даже в будущем.       — Империус обратим, — сказала Луна. — Необратима только смерть. Моя формулировка, что ты спас их, была неверной: ты подчинил их, а не спас. Ты прав. Но если бы ты этого не сделал, они были бы мертвы. Я всегда выберу жизнь, Драко. Пусть они проклянут тебя и меня тоже, но пусть будут живы. Они не заслужили умереть здесь.       Он бессильно опустил руки.       — Ты всегда находишь способ вывернуть мою гниль так, чтобы она выглядела как акт милосердия, — горько произнес Драко, глядя не на нее, а на пустые стеклянные глаза Артура. — Это проклятие, Луна. Твоя способность видеть свет там, где остались только ошметки моей совести.       Не в силах больше выносить этого зрелища — двух живых свидетелей того, до чего он докатился, Драко подошел к марионеткам и коротким небрежным движением палочки заставил их отойти в дальний угол комнаты за ширму.       — Я интеллектуализирую, — она опустила глаза. — Как обычно. В этом нет света, но иногда приходится выбирать между большим и меньшим злом. Лучше не делать выбора вообще, но иногда это невозможно, и тогда… Не пойми меня неправильно, — Луна снова подняла взгляд. — На самом деле я считаю, что отнять у человека разум — это худшее, что можно сделать. Но только если это навсегда. Если бы ты стер их личности навсегда, я бы… наверное, тогда я бы тебя действительно ненавидела. Но Империус снимается. Ему даже можно сопротивляться; Гарри смог на четвертом курсе.       Медленно Драко выпрямился, расправляя плечи. Взгляд, еще секунду назад метающийся в агонии, снова стал тяжелым и сфокусированным.       — Ты права, — сказал он. — Империус снимается. А значит, это не окончательный приговор, а лишь… вынужденная пауза.       Луна посмотрела на него, потом — на ширму, где застыли Артур и Эли, и ей захотелось плакать.       Это было не то разрушительное чувство, как раньше, от которого она боялась утратить в итоге разум, просто… нужно было все это переварить. Еще Луна осознала, что ей не хочется видеть Драко — хотя он спас ее друзей, подарил ей прекрасный браслет и был ужасно несчастным… Но именно поэтому ей и не хотелось его видеть хотя бы полчаса, а лучше — до вечера.       — Драко, — тихо сказала она. — Я все понимаю, но прямо сейчас, пожалуйста, уйди. Оставь меня одну.       Она боялась, что он снова вздрогнет, как от удара, или что его лицо исказится от боли, но Драко лишь кивнул — почти механически, коротко и по-военному. Ему нужно было уйти: если бы он остался хоть на минуту дольше, либо сорвался бы в истерику, либо начал бы целовать ее руки, прося прощения за то, что еще не совершил, а это — то и другое — напугало бы ее.       — Я буду в кабинете, — сказал он. — Если… если им что-то понадобится… просто позови меня.       Не оглядываясь на ширму, Драко вышел, и как только дверь закрылась, за ним, прислонился к панели спиной, медленно сползая вниз. Руки наконец перестали дрожать, но внутри было пусто — как в комнате, проветренной от запаха лилий и крови. Он сидел в коридоре, глядя на свои ладони, и думал, что Луна — единственный человек, который знает, какой он монстр, и при этом позволяет ему иногда просто… перестать быть этим чудовищем.       В такие моменты Драко просто не верил, что она действительно существует.