Связанные

      Дни тянулись один за другим. По совету Луны (и просто, чтобы не сойти с ума) Драко начал вести дневник.       16 февраля 1998       Она ворвалась в спальню, когда небо только начало светлеть. Ей нужно было удостовериться. Ей нужно было снова увидеть, как я это делаю.       Крюкохват дрожал — жалкое зрелище, даже для гоблина. Белла искала трещину, хоть один проблеск сомнения, хоть одну секунду колебания, которая выдала бы во мне человека.       Я не дал ей этого подарка.       Круциатус был безупречен. Никаких лишних слов, никаких попыток затянуть или облегчить боль. Белла смеялась.       17 февраля 1998       Дин Томас. Нож.       Белла хочет видеть мои руки в крови, чтобы я перестал быть чистым. Я резал его, глядя в стену Кровь — это всего лишь органическое соединение. Потом я при первой же возможности очистил руки магией. Белла ждала, что я выроню нож или закричу. Я не доставлю ей этого удовольствия.       19 февраля 1998       Зверь скулил. Я убил его в лесу, а потом стоял под дождем так долго, что вся одежде пропиталась запахом псины. Белла устроила этот чертов семейный обед, чтобы Луна увидела мою грязь.       — Скулил, как щенок, — сказал я, не меняя тона.       Луна смотрела на меня спокойно и не отвела взгляд.       Мать снова спит. Ей подливают зелье, чтобы не мешала, и это делает ее почти призраком. Я ей иногда завидую.       21 февраля 1998       Домовик. Белла в бешенстве. Она ударила его с такой ненавистью, будто он — это я.       «Пустая оболочка», — кричала она. Она считает меня пустым.       Если бы она знала, что внутри этой оболочки — только чертежи того, как ее уничтожить. Я не злюсь. Гнев — это слабость. Я стал абсолютным нулем.       Лорд сидит в своих покоях, постигая какую-то свою дзен-мерзость. К счастью, пока он не трогает Луну.       24 февраля 1998       Она стоит у меня за спиной. Я чувствую едкий парфюм и лихорадочное ожидание. Она шепчет проклятия, пытаясь расшатать мой рассудок. Я читаю книгу — «Трансфигурация высших материй».       В другой комнате Луна что-то тихо говорит Эли — что-то о законах трансфигурации предметов. Эли ее не слышит, но она обсуждает с ней это, как будто они болтают в гостиной Рейвенкло. Как будто ничего не случилось. Это чертовски больно.       26 февраля 1998       Кто-то из прихвостней открыл рот. «Убей», — бросила Белла.       Я не думал. Я просто выпустил Авада Кедавра, перешагнул через тело и пошел дальше, поправляя запонки.       Я не чувствую раскаяния. Я не чувствую ничего.       Я просто жду момента, когда смогу закончить этот спектакль.       18 марта 1998       Она не человек. Она — сгусток извращенной гнилой ярости, которая питается чужим страданием.       Она снова заставила меня сделать это. Заставила меня стоять в паре шагов от Луны и читать лекцию об анатомии боли. Я объяснял устройство круциальных узлов, а перед глазами плыло красное.       Позже я слышал, как Луна плакала. Я не пошел к ней. Я знал, что если коснусь ее сейчас, либо сломаю ее, либо сам окончательно сорвусь. Я разбил кулаки о стену. Луна позвала Тиса. Умница. Она всегда знает, как себя беречь, когда я становлюсь опасным.       15 марта — 16 марта (постфактум)       Рейд.       Не хочу писать об этом. Лес, крики, запах горелого мяса и металла. Бессмысленное грязное месиво, хаос и липкая смерть. Белла встречала меня в холле, как стервятник. Ей нужны были детали. Она хотела, чтобы я захлебывался в описаниях.       Я отчеканил все сухо, как бухгалтер, сводящий дебет с кредитом. Список потерь, список методов. Ни грамма эмоций. Ни единой дрожи. Она смотрела на меня с бешенством.       Я предельно собран. Каждый мускул напряжен. Я — сжатая пружина, готовая распрямиться в самый неподходящий для них момент.       Луна в порядке. Она держится. Она гений, она понимает правила игры, даже если правила написаны кровью. Но я боюсь за нее.

***

      Луна знала, что будет хуже; Белла, лишившись сдерживающего фактора в виде Лорда, который постигал дзен, сфокусировалась только на одном из двух предметов своей одержимости — на садизме, впиваясь в Драко когтями все глубже. Нарцисса помешать не могла — ей давали сонное зелье, а Люциусу, очевидно, пригрозили, и он выбрал жизнь сына, предпочитая смерть души.       Драко держался. Астрал действительно помог ему, и, похоже, действия самой Беллы оказывали совсем не тот эффект. Вместо того, чтобы ломаться, он трансформировался, и становился не монстром, а наблюдателем.       Уча его быть убийцей, Беллатрикс, сама того не понимая, делала его неуязвимым, тренируя его психику выдерживать невероятные нагрузки.       Луна в это время просто старалась отвлекаться, думая о чем угодно, но не о том, что происходит за стенами ее комнаты. У нее были книги, были артефакты — то зеркало со звездным небом, которое подарил Драко, и звездный атлас, и сфера с солнечным ветром, и этот браслет, который создавал для нее самые приятные звуки. У нее был Тис; домовиков в меноре хватало, но к Тису Луна привыкла больше всех и обычно вызывала именно его. У нее были Артур и Эли — снимать с них Империус было нельзя, но даже так, Луна с ними разговаривала, и иногда ей казалось, что они ее слышат.       Ее не ограничивали в перемещениях — она свободно гуляла по менору, пусть лишь в пределе своего безопасного крыла, ибо остальное поместье занимали Пожиратели Смерти и Темный Лорд.       Она часами всматривалась в зеркало со звездным небом, запоминая расположение звезд, составляя мысленные карты туманностей и делая вычисления расстояний между ними, и настраивала браслет так, чтобы он резонировал с солнечным ветром в сфере, создавая шум, напоминающий океанский прибой. Она рисовала, разговаривала с Тисом, просила его зажигать ароматические свечи, заваривать чай из мелиссы или ромашки, делать ванны, добавляя в воду морскую соль и эфирные масла с ароматом кедра или лаванды. Она уходила в книги, погружаясь в сюжет полностью: в основном это были те вещи, которые она уже читала, потому что возвращаться в знакомые миры было приятнее.       И ей снились сны. Пандора появлялась почти каждую ночь.       Сон начинался всегда одинаково: с запаха озона и привкуса серебра на губах, а потом перед Луной открывались все просторы вселенной. Иногда мать водила ее в Храм Мысли — бесконечную библиотеку, где вместо потолка вращались туманности, а книги шептались друг с другом на языках, забытых до рождения человечества, и каждый том, которого она касалась, вспыхивал мягким светом. Иногда они сидели на берегу Океана Звездной Пыли, где вода тихо пела на частотах, недоступных человеческому уху. Иногда гуляли по Лаборатории Отражений, и Пандора показывала дочери, как выстраивать ментальные барьеры из чистой логики и красоты, созидая внутри себя миры, куда ни одно проклятие не смогло бы проложить путь.       Когда Луна просыпалась в своей комнате, серый утренний свет казался ей фальшивым, потому что в памяти еще хранился холод звездного песка, а на кончиках пальцев — ощущение бесконечного пространства. Окружающий реальный — якобы реальный, один из многих реальных — мир больше не казался всесильным; Луна теперь знала точно: те, кто умеют видеть звезды, никогда не станут по-настоящему пленниками камня.

***

      Малфой-менор всегда казался Луне застывшим во времени. Над поместьем нависало бледное небо, похожее на размытый акварельный рисунок, низкие серые тучи цеплялись за верхушки старых вязов, и сквозь разрывы сияли редкие лучи солнца. Прошлогодняя трава все еще спала под февральским снегом, но там, где земля немного оттаяла, пробивалась первая яркая зелень. Воздух пах прелью, влажным гранитом и тем самым неуловимым ароматом первой земли, который бывает только в марте, когда природа еще не решила, проснуться ей или окончательно умереть.       Тишина стояла оглушительная — ни птиц, ни ветра, лишь изредка по крыше пробегала дробь от капель талой воды, срывающихся с каменных горгулий. Солнце падало под таким углом, что окна западного крыла вспыхивали ярко-оранжевым, как будто дом внутри был охвачен пожаром.       Луна обедала в обществе Тиса, Артура и Эли; безмолвные друзья должны были есть и она просила их делать это (ей ужасно не хотелось даже мысленно называть это «приказами»). Они механически отправляли в рот еду, и выглядело это жутковато, так что Луна приучила себя представлять, будто они просто не выспались, а впереди сложный экзамен. Перед сдачей С.О.В. почти все студенты Рейвенкло казались такими марионетками.       Обычно Луну не тревожили такие трапезы, но сегодня что-то было… новое. Особенное. Воздух был словно наэлектризован, близилась Остара, весна надвигалась, как неудержимая буря, и — Луна знала — сулила истинные перемены. Возможно, даже настоящую битву. Обычно она не гадала, но, когда Драко ушел на рейд, на второй день раскинула Таро, действуя по инструкции Трелони. Выпали Башня, Смерть и Правосудие; Старшие Арканы — нечто неизменное. Башня — полное разрушение старого, Смерть — обычно не самая страшная карта, Башня хуже, но вместе с Башней Смерть означала именно смерть физическую, а Правосудие… это была хорошая карта. Она означала победу, и Луна и так это знала — Волдеморт обречен, но теперь знала и то, что победа над ним будет кровавой, и что погибнут те, кого она знала.       Смерть — всего лишь переход из одного состояния в другое, и Луна пыталась не думать об этом, но, глядя на то, как Эли жует, мысли в голову лезли сами. Время перехода застыло, словно замерли чаши весов: от весны к лету, от смерти к расцвету жизни и обратно.       Луна доела то, что было на тарелке, попыталась рисовать, но кисть не ложилась в руки, и, бросив это занятие, она решила немного пройтись. Например, прогуляться в саду… но, выйдя в коридор, поняла, что хочет заглянуть к Драко.       Он все еще жил в соседней комнате, чтобы было проще находиться ближе, и было ли удобно заглянуть, она почти не думала. Он заходил к ней, когда хотел, хотя всегда стучался, так почему ей нельзя так же?       Но Луна не постучалась.       Дверь была приоткрыта, в тонкой щели виднелся срез комнаты, залитый холодным светом послеобеденного солнца. Драко стоял у окна, опираясь ладонями о подоконник. Рубашка небрежным комком валялась в кресле, и солнце озаряло каждый мускул на его обнаженной спине. У него были широкие плечи, кожа на свету казалась теплой и золотистой, руки были напряжены, и от этого мышцы на предплечьях перекатывались, играя тенями.       Луна замерла в дверях, будто приросла к месту.       Ей нужно было… уйти? Извиниться? За что извиняться, если он ее не заметил? Извинится — обратит на себя внимание… и, опять же, за что ей просить прощения? Она же вроде как его невеста. У нее даже было кольцо на пальце, то, которое он подарил. Она стала совершеннолетней месяц назад, и она имела полное право не стесняться, и не стеснялась… наверное. Луна сама не знала, что чувствует; точнее, знала даже слишком хорошо — что чувствует физически, но это было понятно. А другое…       Когда она лежала в его объятиях, буквально у него на груди, и хотела поцеловать в шею, она четко понимала, что не готова к большему. Когда перед астральным путешествием он говорил ей про то, как лег бы у ее ног, возбуждение было явным, но тогда это было максимально не вовремя и Луна сдержалась. Но сейчас никто не помешал бы им, и она была… готова?       Услышав или угадав, что позади кто-то есть, Драко обернулся.       У него была сильная грудь, гладкая кожа без единого пятнышка, кроме мелких родинок — одна над левым соском, еще две ниже, ближе к ребрам. Соски на свету казались медными. Плоский и твердый живот, руки с выступающими венами… У Луны пересохло во рту.       Что с ней происходило?..       Нет, она знала, что. Это было сенсорное возбуждение, усиленное визуальной стимуляцией и эмоциональной близостью. Ее мозг, привыкший оперировать абстракциями, впервые получил такой мощный массив тактильно-визуальных данных об объекте привязанности, что лимбическая система включила режим усиленного восприятия. Сухость во рту была одним из маркеров высокого уровня возбуждения, когда организм перераспределяет ресурсы, отключая несущественные процессы в пользу главного.       Физически. А кроме?..       Сначала в глазах Драко отражалась тоскливая бесконечная усталость, но стоило ему увидеть Луну, и во взгляде вспыхнуло обожание. Он не прикрылся, не попытался накинуть рубашку — замер, глядя на нее так, словно она была призрачным видением.       В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь редкими каплями талой воды за окном.       — Луна, — наконец сказал он так хрипло, как будто он не произносил ни слова с момента возвращения из леса, — Тебе нельзя быть здесь. Не сейчас.       Луна не пошевелилась. Драко отступил от окна и остановился в паре шагов, глядя на нее сверху вниз, и она увидела, что у него на плече запеклась темная полоска царапины — память о недавней стычке.       — Белла… она хотела, чтобы ты видела во мне зверя, — произнес он почти шепотом, не отрывая от нее взгляда. Руки мелко дрожали, и Драко спрятал их за спину, чтобы она этого не увидела. — Ты должна уйти, пока я… пока я не забыл, кто я для тебя.       Он говорил: уходи, но глаза умоляли: останься. Спутанные платиновые волосы падали на лоб тяжелыми прядями, потрескавшиеся губы чуть приоткрылись, ресницы дрожали, отбрасывая тени на скулы и делая лицо еще более острым и хищным, и в этом хищном лице было столько… мольбы.       Сломленный, опасный, бесконечно одинокий… до невозможности сильный…       — Драко, — тихо сказала Луна. — Ты правда хочешь, чтобы я ушла?       Еще шаг, и он приблизился почти вплотную. От него веяло холодом и горьким запахом жженой травы и железа — запахом его работы; Драко поднял руку, но замер в сантиметре от ее лица, будто не смел коснуться.       — Я хочу, чтобы ты ушла, потому что ты должна быть как можно дальше от того, во что я превращаюсь, — признался он. — Но если ты сейчас развернешься и выйдешь… я, кажется, просто перестану существовать.       Что-то внутри Луны перевернулось и болезненно защемило — но при этом приятно. Сладко. Это было не сочувствие, это было что-то другое, и она не знала, как назвать это. Может, слова для этого чувства пока не придумали, и, может, не нужно было — не все на свете можно описать словами.       Подавшись немного вперед, Луна прижалась щекой к его руке, и накрыла ладонью пальцы, не позволяя отстраниться.       — Драко, — повторила она его имя, — я… мне кажется… нет, я уверена. По ряду признаков… я тебя хочу. Прямо сейчас.       Он вздрогнул, словно от удара током. Лицо на долю секунды исказилось смесью шока, глубокого облегчения и проснувшегося голода, пальцы на ее щеке судорожно сжались, притягивая ближе, взгляд стал почти осязаемым, словно он впитывал ее глаза, ее губы, каждую черточку лица. Луна замерла под этим взглядом, изучая в ответ — только глазами. Возможно, он тоже чувствовал это на коже, как прикосновение.       Резко Драко подался вперед, и скользнул рукой с ее скулы на затылок, путаясь пальцами в светлых волосах. Еще ближе — теперь между ними оставались какие-то миллиметры.       — Если ты не шутишь… — его шепот был почти рычанием. — Если ты действительно хочешь этого, Луна… тогда я не отпущу. Я не смогу отпустить, даже если ты передумаешь через секунду.       Это должно было насторожить, но вместо этого Луна ощутила, как горячее тепло внизу живота становится еще жарче. Мимолетно она все же отметила, что акациевая палочка в рукаве платья, так что в случае чего она могла превратить его в табуретку, но…       Драко опустил другую руку на ее талию, прижимая к себе теснее.       — Я так долго… — он запнулся, прикрыв глаза. — Я так долго ждал, когда ты позволишь мне…       Она смотрела на его лицо, искаженное усилием, с которым он пытался взять себя в руки, и думала: это интересно. С точки зрения физиологии — и психологии тоже — его поведение было нетипичным для мужчины его возраста, темперамента и социального положения. Луна читала исследования, согласно которым большинство молодых мужчин при наличии постоянного доступа к объекту влечения и отсутствии внешних ограничений не демонстрируют подобной выдержки. Это требовало либо колоссального самоконтроля, либо специфической мотивации, которая перевешивала базовые инстинкты.       Он не хотел ее напугать. Он хотел, чтобы она сама была готова, чтобы она действительно захотела, и ждал почти полгода, даже когда она спала рядом, даже когда сама тянулась к нему во сне, даже когда он возвращался из подвала, и его тело, наверное, кричало о том, чтобы забыться в ней, в тепле, в жизни — но он терпел.       Это не было героизмом, это не было подвигом, это было обычным уважением, но Луне вдруг стало интересно и другое: сколько раз за эти месяцы он хотел ее по-настоящему, физически, и как заставлял себя не думать об этом?       Драко опустил взгляд на ее губы, и в его выражении промелькнуло что-то первобытное.       Разрешения поцеловать он не спрашивал, накрывая ее рот, но целовал осторожно, с каким-то благоговением, пробуя на вкус. Луна приоткрыла губы, впуская его, поцелуй стал требовательнее, и он прижал ее к себе так сильно, будто хотел стереть границу между ними, растворяясь в ней до последней капли.       — Скажи еще раз, — прошептал Драко ей в губы. — Скажи, что ты этого хочешь. Чтобы я знал, что я не схожу с ума.       Луна провела ладонью по его груди, очертила сосок, опустилась ниже, к животу, проведя по напряженным мышцам.       — У меня ни разу такого не было, — с некоторым восторгом сказала она. — И это… Да, я хочу. Я хочу знать, как это… Какой ты. И какая я, когда… Когда со мной такое происходит. Ты знал, что ты очень красивый?       С его губ слетел сдавленный стон.       — Красивый? — переспросил он, Драко. — Луна, ты… ты понятия не имеешь, что ты делаешь со мной.       — Я к тебе прикасаюсь, — рассеянно ответила она. — И это… Знаешь, это безумно приятно, даже когда просто трогаю. Тебе же тоже приятно… например, тут? — пальцы скользнули по животу снова, пробежав по мышцам пресса.       Он зажмурился, на секунду откинув голову назад.       — Приятно? — голос прозвучал хриплым шепотом. Драко прижался лбом к ее плечу. — Приятно — это не то слово. Ты сейчас… ты буквально разносишь меня на куски. Ты говоришь, что у тебя такого не было, и в то же время… ты делаешь вещи, от которых я забываю, как меня зовут.       — Правда? — восхищенно переспросила Луна.       Он поднял голову, глядя на нее с таким восторгом, что это граничило с агонией. Дрожащие пальцы осторожно легли на ее ладони, прижимая к животу сильнее.       — Если ты хочешь знать, каково это — изучать меня… — он сделал паузу, и его голос упал до низкого опасного рокота. — Тогда тебе нужно перестать стоять здесь и начать делать то, что ты задумала. Потому что, Луна… если ты не начнешь прямо сейчас, я не ручаюсь за свою выдержку. Я твой, ты же знаешь. И если ты хочешь этого…       У Луны закололо в кончиках пальцев — так он это говорил. Изучать… О, она хотела изучить. Что будет, если поцеловать его в шею? Она уже об этом думала, и ей казалось, он либо застонет, либо сочтет ее чокнутой, но сейчас он точно не счел бы ее чокнутой. Значит…       Она прижалась губами к его шее под подбородком, легонько, просто проверяя, и Драко дернулся, издав короткий стон со смесью изумления и отчаяния. До этого бережно сжимающие ее талию ладони скользнули вверх, впиваясь в ткань одежды так, словно он пытался найти в ней опору, чтобы не обрушиться на пол.       Ему будто было больно, но Луна знала, что это не больно, и это было… странно, и очень горячо, и она снова провела по пальцами по его животу, а другой рукой — по пояснице, выше, к лопаткам.       Драко закрыл глаза и запрокинул голову.       — Луна… — это прозвучало как молитва и как предупреждение одновременно.       Она хотела отпустить, но он порывисто подался навстречу, прижимаясь к ней всем телом — твердым, напряженным и горячим, снова зарылся пальцами в ее волосы, не позволяя отстраниться от шеи.       — Ты сводишь меня с ума… — прошептал Драко. — Ты… Ты заставляешь меня… забыть о том, кто я. Забыть о том, что я сделал. Ты заставляешь меня хотеть только одного: чтобы ты узнала меня до конца.       Луну бросило в дрожь. Неужели правда достаточно коснуться живота и шеи, чтобы вызвать такую реакцию? И у него… и у нее тоже. Она никогда не испытывала ничего подобного.       Глаза у Драко стали неестественно темными, расширенными и немного безумными, и он наклонился к ее уху, касаясь губами мочки до мурашек.       — Изучай дальше, — бархатно и с долей требования сказал он. — Изучай, пока не поймешь, что я принадлежу тебе каждой каплей крови. Каждой мышцей. Я здесь. Я твой. Делай со мной что хочешь… только не останавливайся.       Это было уже невозможно. Настолько, что Луна осознала, что теряет контроль — хотя она понимала, что делает, но не совсем понимала, зачем, и не хотела понимать. Она хотела… просто хотела.       Из груди у нее вырвался тихий стон, и она толкнула Драко к широкому дивану у стены, садясь ему на колени и цепляясь за ремень брюк: снять немедленно, это мешает; и собственное платье тоже стало вдруг ужасно мешающим. Он качнулся назад под ее напором, и опустился на край дивана, не выпуская ее.       — Ты так говоришь это… — прошептала Луна.       Драко уставился на нее с изумлением: он всегда считал ее воплощением невозможного спокойствия, несмотря на то, что видел ее плачущей и даже злой — это было другое, и это было редко, а сейчас… сейчас в ее обычно туманных глазах полыхал незнакомый огонь.       Вместо легкого касания губ Луна прикусила его шею зубами, оставляя след на коже, и у него из груди вырвался уже не стон — гортанный рык. Драко поймал ее руки и на секунду сжал в своих, встречаясь с ней взглядом и пытаясь передать одними глазами, что он — ее пленник, что счастлив быть ее игрушкой, что готов сгореть дотла, лишь бы она продолжала.       — Снимай, — хрипло приказал Драко. — Снимай все.       И сам рванул ворот ее платья. Луна дернула его пояс еще раз, пряжка не поддавалась — да к черту; щелчок пальцами, и ремень просто порвался пополам, отлетая в сторону. Ткань скользнула по ее плечам, обнажая грудь. Луна почти захныкала от того, как хотелось большего, и сама себе удивилась — это действительно она? это так бывает? это и есть то, что называют страстью? Одежда просто летела на пол: ее платье, его брюки, белье, и наконец ничего не осталось.       Драко нащупал палочку на краю стола, взмахнул ею, и их окутал серебристый дымок, накладывая магическую защиту.       Теперь ничего не мешало — ни лишняя ткань, ни опасность последствий, преграды испарились, и Луна почувствовала, что ее что-то окончательно накрывает. Он столько раз сказал «я твой», и раньше, и сейчас, и…       — Интересно, — она склонила голову набок, так, что прядь волос щекотно скользнула по его ключице, — если ты утверждаешь, что принадлежишь мне, что я могу сделать с тобой? Насколько далеко… распространяются границы? Например, — Луна легонько царапнула ногтем его грудь, — если я оставлю след, ты рассердишься?       Драко поймал ее запястье, прижимая к себе сильнее и заставляя царапнуть глубже.       — Если ты оставишь след, — хрипло прошептал он, глядя на нее снизу вверх, — я буду носить его как награду. Мои границы… Луна, у меня их нет с того момента, как ты вошла в эту комнату.       Внутри нее что-то полыхнуло. Он отдавался ей так, что она правда вдруг почувствовала себя принцессой или королевой; рыцарь преклоняет колено и: мой меч ваш, моя верность, моя душа, мое тело…       — Или, — она немного поерзала на его бедрах, озаренная новой идеей, — если я все-таки передумаю и уйду?       Драко издал сдавленный хриплый стон, неосознанно впиваясь пальцами в ее талию до синяков.       — Тогда… — его лицо исказилось от одной этой мысли. — Тогда я сожгу этот дом до основания и пойду за тобой в ад. Ты не можешь передумать. Ты уже здесь. Ты уже… моя.       Внутренне Луна с ним согласилась, передумать она бы уже не смогла. Как можно передумать, когда настолько… хорошо? И настолько интересно: сколько еще он разрешит хотя бы на словах? Сколько ей позволено?       — Или, — пальчик лег на его губы, — если я наложу на тебя заклинание?       Драко поймал ее палец губами, прикусывая с такой жадностью, будто это был единственный способ удержать ее внимание.       — Наложи, — рвано шепнул он. — Наложи любое заклинание. Свяжи меня, лиши возможности говорить, закрой мне глаза… я буду благодарен за каждое мгновение, которое ты уделишь тому, чтобы мной управлять.       Его взгляд стал почти безумным. Она была такой невинной и такой жестокой в этой прямоте, что Драко чувствовал, как теряет последнюю связь с реальностью. Резко сменив положение, он опрокинул Луну на спину, на диванные подушки, нависая над ней всей своей тяжестью, но при этом боясь раздавить.       — Ты можешь сделать все, — он прижался лбом к ее лбу. — Абсолютно все. Ты можешь ломать меня, можешь собирать заново… только не делай вид, что не знаешь, как сильно я хочу, чтобы ты начала прямо сейчас.       Луна смотрела на его лицо — на тени под глазами, на скулы, на чуть приоткрытые губы… У него дрожали ресницы и она это чувствовала, и это было щекотно, и почему-то очень трогательно, щемяще-нежно. Он был таким горячим, будто действительно был драконом и источал жар, и прямо сейчас, в этом моменте, он на самом деле принадлежал ей, и эта мысль была головокружительно прекрасной.       — Я думала… это должен начать ты, — прошелестела она. — Ты мужчина… и ты сейчас сверху… и я хочу, чтобы ты… чтобы…       Это было очень странно, потому что в этих словах не было ничего плохого. Просто термины, обычные части человеческого тела и глаголы: поцелуй, прикоснись, оближи. Это не было чем-то грязным, грубым и даже пошлым, Фрейд говорил, что самое худшее сексуальное извращение — не заниматься сексом, и Луна это понимала, но произнести вслух у нее почему-то не получилось, и к щекам прилил румянец.       Драко буквально остолбенел; она путалась, краснела и выглядела настолько обезоруживающе, что как внутри него, там, где еще минуту назад бушевал ураган, воцарилась благоговейная тишина.       — Хорошо, — только что хриплый и отрывистый голос стал обволакивающим. — Я начну. Но ты обещала, что будешь изучать, значит, должна быть готова к тому, что я не буду… сдержанным.       Луна должна была понимать — или понять сейчас: если он действительно начнет, то не будет нежным в том смысле, который она, возможно, ожидала. Он не будет спрашивать «ты уверена?» каждые пять секунд, и не будет останавливаться, если она замолчит.       Он будет брать.       Приподнявшись на локтях, чтобы на секунду отстраниться и увидеть ее всю, Драко опустил руку, проводя кончиками пальцев по ее шее, вниз, к ключице, и дальше — медленно, дразняще, почти как по лезвию ножа — по груди.       — Если я начну, — прошептал он, касаясь ее губ своими, — я не остановлюсь, пока не буду уверен, что каждая частица твоего тела знает, что принадлежит мне. Ты хотела знать, какой я?       Не риторический вопрос — вызов: он покажет ей себя настоящего, и не будет жестоким, с ней это физически невозможно, но будет настойчивым, покажет ей свою силу и свою власть над ней, чтобы она знала: его желание не имеет границ.       Драко снова приник к ее губам, на этот раз гораздо медленнее, вкладывая в поцелуй всю нежность. Рука скользнула ниже, вплетаясь в ее волосы и придерживая голову так, чтобы она не могла отвернуться и видела его глаза.       Луна смотрела, внутренне трепеща: часть ее боялась, часть — наоборот, жадно хотела узнать, как это. Как это бывает на самом деле. Что с ним будет, когда он потеряет контроль. Как он будет выглядеть, как будет себя вести, будет ли стонать… но если это будет больно?       Драко коснулся ее мочки уха, вызывая во всем теле новую волну дрожи.       — И ты будешь меня направлять. Каждый раз, когда тебе будет нужно больше, или когда ты захочешь, чтобы я изменил ритм — ты скажешь. Или просто посмотришь на меня… и я пойму. Ты ведь исследователь, Луна. Ты ведь хочешь знать все.       Луна шире распахнула глаза: то есть, она все равно останется главной, и именно она будет решать, как он будет все это делать?..       — Это будет мой подарок тебе, — прошептал он, целуя уголок ее губ. — А потом… потом я позволю тебе делать со мной все, что ты пожелаешь. Договорились?       Подарок… Луна не сразу поняла, что он имеет в виду, а потом осознала: подарок — это он сам. Это было странно, возбуждающе и немного трогательно, и она не перестала бояться, что будет больно, но интересно было намного больше, чем страшно. Это был тот самый интерес, который заставил бы ее шагнуть в ядерный реактор ради исследования.       Молча она кивнула: договорились.       И тут же словно оказалась в эпицентре стихии, которую раньше видела только в учебниках по природным аномалиям.       Луна чувствовала Драко каждой клеткой. Там, где он касался, кожа горела, будто он оставлял на ней невидимые следы, его руки и губы были повсюду, и она не успевала различать, где именно, потому что он не давал ей пауз, он целовал ее так, будто хотел запомнить вкус каждой складочки на губах: язык скользил по небу, по зубам, по внутренней стороне щек.       Он спустился к шее, слегка царапнул зубами кожу, Луна выгнулась, не понимая, хочет ли отстраниться или прижаться еще сильнее; Драко не ждал, уверенно продолжая оставлять на ней дорожку поцелуев, укусов и прикосновений языка. Обвел пальцами сосок и она невольно ахнула; пальцы у него были шершавыми и настойчивыми, он явно знал, что делал, и в этой его уверенности было что-то освобождающее — она не должна была решать, только чувствовать. Чувствовать, как его губы спускаются ниже, к животу, как его язык оставляет влажные дорожки, как его пальцы раздвигают ее бедра…       Вот он какой, думала Луна где-то на грани восприятия между стонами. Вот он какой — жадный и почти одержимый, требовательный, страстный и очень… желающий. Драко хотел ее, она чувствовала это каждым атомом (атомы не могли чувствовать, но это было неважно). Он рычал в поцелуй, когда она отвечала, у него были горячие губы, он оставлял следы на ее шее, ключицах и груди, и дрожал, когда она проводила пальцами по его спине.       А потом он вошел в нее, не спрашивая, но медленно, чувствуя, как ее тело раскрывается ему навстречу, как она сжимается и расслабляется, принимая его, и это не было больно. Совсем. Это было странно (у Луны в который раз не было иных слов). Это было незнакомое ранее чувство наполненности, ощущение, что между ними больше нет ни миллиметра пространства. Драко замер, давая ей привыкнуть, и Луна видела, как дрожат его ресницы, как напряжены скулы, как он боролся с желанием войти до конца, резко и глубоко, как ему, наверное, хотелось.       Но он ждал и смотрел на нее.       — Все хорошо? — прошептал Драко.       Она кивнула, и он начал двигаться — медленно и плавно, как будто они танцевали. Лицо у Драко было одновременно расслабленное и умиротворенное, и в то же время напряженное до предела, будто он шел по канату над пропастью, и он смотрел на нее, не закрывая глаз, следя за каждой микрореакцией.       Она не боялась.       Драко ждал отвращения, боялся, что она увидит в нем чудовище, как только он перестанет сдерживаться, но она смотрела на него так, словно он — самое прекрасное, что она когда-либо встречала, и это разбивало его изнутри. Лишь бы не напугать ее, лишь бы…       Луна положила ладони ему на грудь, провела ногтями по ключицам и он застонал, и она подумала — а если… и, перехватив одну его руку, прижала к своей груди.       — Вот тут, — сказала она, глядя Драко прямо в глаза. — И двигайся быстрее. Я уже привыкла и мне хочется… почувствовать… в общем, просто быстрее!       И тогда он сорвался окончательно.       Движения стали рваными и резкими, лишенными прежней осторожности, он целовал ее плечи, ее ключицы, не в силах остановиться: заполнить собой каждое мгновение ее внимания, стереть из ее памяти всех, кроме себя, отдать ей все — свою силу, свой хаос, свою жизнь…       Богиня.       Она была богиней, неземным существом, снизошедшим в его грязный мир, и он был готов поклоняться ей, готов целовать следы ее шагов, если она попросит, на все готов — если скажет.       Луна громко ахнула от очередного резкого толчка, и в голову ей пришла новая шальная мысль — точнее, она не думала. Она захотела.       Обхватив ладонями лицо Драко, Луна заставила его смотреть на нее, и провела пальцем по его губам, искаженным в гримасе.       — Ты восхитительный, — искренне сказала она. — И ты… прямо сейчас ты принадлежишь мне. Только мне. Скажи это.       Восхитительный. Она считала его восхитительным. Она хотела его… Эта девушка всегда сияла недосягаемым хрупким светом, а сейчас этот свет жег его изнутри, проявлял к нему дикую страсть и при этом видел его насквозь — и Драко чувствовал себя одновременно ничтожным и избранным.       Эта нездешняя эфирная фея была такой… горячей и страстной. Такой чувственной, отзывчивой на каждое касание, и сама она не стеснялась прикасаться, направлять его, как он сам говорил ей…       Тюрьма, в которой он жил, рухнула. Наконец-то он больше не был один. У него была она.       Он замер под ее прикосновением, тяжело сглатывая и метаясь взглядом по ее лицу, изучая каждую черточку, будто пытаясь запомнить этот момент до последней молекулы.       Только бы она не передумала.       Драко вцепился в нее, не осознавая своей силы, судорожно проверяя, не исчезнет ли Луна, как иллюзия.       — Я твой, — голос был почти нечеловеческим — надтреснутый от невыносимого счастья. — Всегда был. Сейчас… только твой. До последней мысли. До последней капли… я твой.       Контроль покинул его окончательно. Он больше не хотел беречь себя, не хотел беречь ее, не хотел думать о последствиях — он хотел быть поглощенным ею. В каждом движении, в каждом поцелуе, в каждом касании — немой крик.       Разрушай меня.       Выжги из меня все то, что сделало меня холодным и сломленным.       Забирай все: мою гордость, мою боль, мои секреты, оставь только то, что принадлежит тебе.       Луна вцепилась ногтями в его плечи — до боли, до крови, оставляя клеймо собственности, которое Драко принял бы с благодарностью, даже если бы она раздирала его на части; обвила его пояс ногами, притягивая к себе с отчаянной силой, словно боясь, что в следующий миг он растворится в тенях этой комнаты, и погасила крик на его плече, кусая и оставляя след зубов, но все равно не сдержала протяжное:       — Дра-ако…       Драко перестал существовать как личность.       Мир вокруг схлопнулся до точки их соприкосновения. Эта девушка — такая удивительная, такая глубокая — сейчас принадлежала ему, она была настоящей, и он сломал ее защиту, но сделал это так бережно, что она не разрушилась, а расцвела… и он был готов на все. Если бы она сейчас попросила его прыгнуть с Астрономической башни, он бы сделал это, даже не спросив «зачем».       Прошлая искалеченная жизнь Драко Малфоя окончательно закончилась — он будто умер и возродился, и теперь это было начало чего-то, что он даже не смел себе представить.