Связанные

      День тянулся длинно и лениво. Обед остался позади, до ужина было еще бесконечно далеко, и библиотека Малфой-менора выглядела в это время почти по-домашнему, насколько можно было применить это слово к огромному залу с рядами стеллажей, уходящих в бесконечность. Солнечные лучи тонули в бархатных портьерах, воздух был напоен ароматом старой пергаментной бумаги и воска, Драко сидел в кресле у окна и читал, слегка нахмурившись, расслабленный, но неизменно готовый к любому движению.       Луна устроилась на широком подоконнике напротив, подтянув колени к груди, и сначала тоже пыталась читать, но потом бросила это, любуясь тем, как свет скользит по его платиновым волосам, и как он бережно переворачивает страницы, и какие у него длинные тонкие пальцы — очень чуткие, она не удивилась, узнав, что он умеет играть на пианино.       Два дня назад он прикасался к ней этими пальцами, скользил внутрь, там, где не касался еще никто, и это было… до сих пор странно. Как сон в летнюю ночь, только в весенний полдень равноденствия. Луна искала в себе что-то новое — изменила ли ее эта утрата невинности и новый опыт? — но не находила никаких заметных перемен. Она была той же, и он тоже, и хотя он тогда говорил, что она может делать с ним все, что захочет, Луна не стала пользоваться этим разрешением. Это просто сбивало с толку. Она много чего хотела, она понимала, что это не стыдно, но озвучить это было невозможно.       Хотя, если счесть, что это социальный эксперимент… Она же могла просто спросить?       — Драко, — протянула Луна. — Я все время думаю… То, что ты сказал тогда. Что ты мой и что позволишь мне делать с тобой все, что я пожелаю. Ты же помнишь?       Вряд ли такое возможно забыть за меньше чем сорок восемь часов, так что вопрос был риторическим. Или даже кокетливым, что Луна осознала спустя секунду.       Книга соскользнула ему на колени. В библиотеке стало неестественно тихо — даже пылинки, танцующие в лучах полуденного солнца, словно застыли.       Драко медленно сглотнул.       — Я помню каждое слово, — его голос прозвучал глухо, почти как признание в чем-то постыдном и одновременно священном.       Луна чуть склонила голову набок, отмечая, что он, похоже, смущен. Или насторожен, потому что боится, что она попросит чего-то, что он не захочет сделать, но сочтет себя обязанным? Но что именно он не захочет?       — Тогда скажи, — она не отводила от него глаз. — Что именно я могла бы сделать?       Он откинулся назад, сжимая руки на подлокотниках в кулаки, и смотрел на нее, не моргая.       — Все, Луна. Абсолютно все.       Это было безумно возбуждающе, но при этом Луна все еще не получила конкретики, и это сбивало с толку.       — Ты говорил это в состоянии аффекта, — мягко напомнила она. — Ты не мог мыслить критически, я точно знаю, потому что тоже не могла.       Драко не ответил сразу — лишь чуть подался вперед, вглядываясь в ее лицо и ища тень сомнения или игры, но в глазах Луны увидел только свое собственное отражение: сосредоточенное, жаждущее и готовое. Каждое ее слово проникало под кожу, отзываясь тягучим теплом внизу живота.       — Ты думаешь, это был аффект, — прошептал он с ноткой странной мольбы. — Ты думаешь, что если бы я мог мыслить критически, я бы не отдал тебе все?       — Я пытаюсь понять, что именно ты вкладываешь в понятие «все». Например, — Луна задумчиво закусила губу, окинув его взглядом, — если я скажу тебе… встать на колени. Здесь. Передо мной. Это можно или это уже переход черты?       Это было бы абсолютно нерационально — стоять на коленях в библиотеке, когда здесь достаточно кресел. Абсолютно бессмысленно, но так… красиво. Это было бы очень красиво — увидеть его так. Не когда он сломанный, и не когда он утешает ее и опускается до ее уровня, а когда он действительно ей подчиняется.       Откуда в ней вообще такое взялось?..       Вместо ответа Драко поднялся из кресла и встал на колени перед подоконником так плавно, как если бы это было самым естественным положением в его жизни, опуская руки вдоль тела и поднимая взгляд на нее снизу вверх. Падающие на лоб волосы поймали солнечный свет и засияли нимбом, делая его похожим на падшего ангела с витражей, который вдруг сошел со стекла и замер в молитве.       — Для тебя не существует черты, — низким голосом произнес он. — Я не думал, когда говорил это. Я знал, что говорю. И если ты хочешь, чтобы я доказал это — я здесь. Ты можешь приказывать, можешь изучать, можешь разрушать. Это не аффект. Это осознанный выбор. Мой выбор.       Луна шире распахнула глаза. Его выбор… Можно все… Но это невозможно. Так нельзя. Это неправильно…       Впрочем, тут же сказала она себе, если подумать, он должен был контролировать буквально все вокруг, и это желание отдать себя кому-то, кому он доверяет — возможно, было для него единственным способом расслабиться. Все то время, что Луна его знала близко, он был похож на сжатую пружину, особенно в последние полгода. Он контролировал все — свои слова, свои эмоции, свои реакции, каждое движение палочки, и не мог позволить себе ни одной ошибки, потому что ошибка означала бы смерть… и теперь хотя бы в чем-то он предлагал ей взять этот контроль на себя, потому что устал нести мир на своих плечах.       И если «все» означало «все»…       У Луны пересохло во рту.       Это же было… все? То, о чем она думала перед астральным путешествием… Как он целовал бы ее колени… Или она могла сначала попросить его раздеться… медленно расстегнуть рубашку, не сводя с нее глаз… потом снять все остальное… Закрыть глаза, подставить ей беззащитное горло, открытую грудь, позволить касаться, трогать, царапать…       Луна встряхнула головой, прогоняя эти мысли. Может, просто сказать ему встать и прекратить это все? Она же не такая. Она… обычная. Она вообще до некоторых пор считала себя асексуальной. Но если бы она сейчас сказала ему сесть в кресло, взять книгу и продолжать читать, как будто ничего не случилось — это было бы пощечиной. Это значило бы: ты — ничто, твой дар не имеет ценности.       Наконец, это была бы чудовищная ложь самой же себе, потому что она хотела его до дрожи — таким.       И это не была патология. Это лишь значило, что ее сексуальность включает в себя реакцию на добровольную уязвимость партнера как на эрогенный стимул, и это было одним из вариантов здорового сексуального реагирования.       — Хорошо, — тихо сказала Луна. — Тогда… положи голову мне на колени. Затылком. Так, чтобы я видела твое лицо… и не закрывай глаза.       На секунду Драко прикрыл веки от того, как сильно отозвалась эта просьба в его сознании, и как-то почти благоговейно подался вперед, делая то, что она сказала. Его плечи наконец обмякли, но он заставил себя держать мышцы в легком напряжении, чтобы не потревожить ее.       Луна внимательно смотрела на его лицо, опуская пальцы на его лоб — туда, где платиновые волосы падали на кожу мягкой тяжелой челкой. Отодвинула прядь, провела подушечками по линии роста волос, по вискам, по бровям, по переносице, по щекам, по губам — у него были сухие губы и он облизнулся, когда ее пальцы замерли на уголке рта — коснулась подбородка, заставляя приподнять голову, открывая шею, скользнула ниже — по горлу, по кадыку, по яремной впадине.       — Ты очень красивый, — искренне сказала она. — Ты похож на Тэм Лина из старой баллады. Или… — она на секунду задумалась, скользнув пальцем по его виску, — на эльфийских лордов.       Драко казалось, что он теряет твердую почву под ногами, хотя лежал на мягкой ткани ее платья. От каждого прикосновения по коже пробегали электрические разряды — она изучала его, как карту, и он, не имея возможности спрятаться, чувствовал себя нагим, податливым, мягким и полностью лишенным своих обычных острых углов.       — Сейчас ты будешь слушать мой голос. Не перебивай, — проговорила Луна, возвращаясь пальцем к его губам, отчего Драко снова слегка облизнулся, и в этом было столько нескрываемой отчаянной покорности, что он сам испугался того, насколько сильно сейчас нуждался в ее следующем действии.       Наклонившись ниже, Луна начала перебирать его волосы, вытягивая у корней.       — В пересмешниках пелось: сочиняйся…       Она вела пальцами по его вискам, прорисовывая невидимые узоры, и каждый звук проникал в него, как теплое заклинание.       — Ни следов, ни дорог во мне, — Луна провела подушечкой большого пальца по его брови, и Драко непроизвольно прикрыл глаза. — Лишь обнимет ласковая в русых лучах… ее кольчуги-ручьи…       Луна снова спустилась к его губам, затем плавно скользнула по шее к ключицам; Драко чувствовал себя так, будто его постепенно разбирают на части, чтобы собрать заново, более совершенным.       — Разговор зрачков… о можжевеловых звездах, — тонкие пальцы переплелись с его волосами на затылке, притягивая голову чуть ближе к себе. — Звучало: «Миражируй… Только к завтраку приходи…»       Драко лежал, не смея пошевелиться, и вся его темная сущность, все его воспитание, все страхи — все это таяло под этим голосом. Внутри него словно текла какая-то новая радужная энергия, и то, как Луна напевала эти странные строки, делало его абсолютно послушным.       — Течь из корня в крону… радужным соком… Или вернуть отправителю тыквенное семечко с термоядерной историей внутри? — она провела ногтями по его скуле, и он вздрогнул, подаваясь навстречу ее руке.       Сознание затуманивалось; он был готов отдать ей любую историю — свою, семейную, мировую — если она попросит.       — В этом… даже окольцованные кожей… со-пря-же-ны, — Луна легонько коснулась губами его лба, пощекотав шепотом. — Собирай в заплечный мешок ракушки и миражи. Останься… Стань солнцем… Сворачивай веретено в клубок. Историю времени… в родинку… на щеку маленькому рыбьему ветру…       Он будто действительно превращался в нечто легкое, чистое, очищенное от всей грязи прошлых лет, чувствуя себя глиной в руках мастера.       — Как возвращение фонтанов… как завтрак Алисы… как имя самой ласковой… — Луна наклонилась так, чтобы ее волосы упали занавесом вокруг их лиц, прикасаясь кончиком носа к его носу, — …войны.       Драко перестал принадлежать самому себе в этой темноте ее локонов, пахнущих чем-то неземным и чистым. Все еще открытые глаза затуманились, теряя фокус, и вся тяжесть его жизни вдруг показалась несущественным, нелепым, далеким эхом — будто с него содрали кожу, обнажив самую суть. Внутри все растаяло горячим золотом, каждая клеточка тела отзывалась на ее близость, он был готов прямо сейчас исчезнуть, раствориться, стать частью ее самой, лишь бы не покидать этот завтрак Алисы, этот мир, где он больше не был инструментом и Пожирателем.       — Я… я никогда не знал, что можно чувствовать себя так, — прошептал Драко. — Как будто до тебя меня вообще не существовало. Как будто я был всего лишь черновиком… а теперь ты меня пишешь.       Луна запустила обе руки в его волосы и уверенно потянула на себя, приподнимая его голову так, чтобы он был вынужден смотреть ей в глаза, и чтобы его шея прогнулась, обнажая горло. В который раз провела пальцем по рту, заставляя чуть приоткрыть губы, другой рукой — кончиками ногтей, щекотно — по шее до ключиц.       — Ты делаешь со мной… — его голос сорвался на хрип, — …то, что хочешь. И я не могу… я не хочу, чтобы ты останавливалась.       Обхватив за запястье, Драко прижать ее ладонь плотнее к своей щеке.       Луна не могла перестать восхищаться тем, как он тает в ее руках. Она не делала ничего особенного — просто гладила его лицо, любовалась чертами, напевала колыбельную Пандоры из своего детства (мать любила сочинять свои колыбельные), но для него это было чем-то особенным, каким-то откровением, и это заставляло ее саму терять голову.       Только поэтому Луна задала следующий вопрос.       — Скажи, — почти потребовала она, обхватив ладонями его лицо. — Драко… скажи… я хочу знать… когда ты просыпаешься, когда ты засыпаешь, когда ты один в своей темноте… чье имя ты шепчешь в мыслях? Кому ты отдал свою душу?       Он подался лицом вперед, сильнее вжимаясь в ее ладони.       — Я не шепчу, — признался Драко с какой-то отчаянной искренностью. — Я молюсь на это имя. Я отдал душу тебе. Ты единственная не даешь мне исчезнуть и делаешь мой мир настоящим. Луна. Всегда только ты.       Луна изумленно взмахнула ресницами. Он уже говорил раньше о том, что принадлежит ей, о преданности, о любви, и каждый раз она верила и не верила, и сейчас какая-то часть не верила, но плевать — она любила его сейчас так, что это было почти больно и эта любовь не помещалась внутри.       — Я так сильно тебя люблю, — сказала она вслух. — Так сильно, что даже не знаю, как это выразить. Я не умею это выражать…       Она не умела?       Внутри Драко что-то болезненно хрустнуло. Она серьезно?       Она, которая в Хогсмиде училась целовать его, кусая губы? Которая в лаборатории переплела свои пальцы с его и сказала, что по совокупности признаков он соответствует ее диагностической шкале влюбленности? Которая лежала на его коленях и рассказывала про муми-троллей? Которая говорила «ты мне нужен целым» и «не заставляй меня плакать» — и этим спасла его от окончательного падения? Которая плакала в него в аду, потому что боялась, что его сломают? Которая не отвернулась после того, как он пытал ее друзей, после того, как убивал, после того, как привел Эли и Артура под Империусом — живых, но пустых? Которая не обвиняла его, даже когда он хотел обвинений?       И теперь, после всего этого — после того, как она вывернула его наизнанку и собрала заново своими прохладными пальцами — она говорит, что не умеет выражать любовь?       Ему хотелось рассмеяться от абсурдности этого признания. Она, гений, чьи мысли улетали за границы обитаемой вселенной, она, для которой материя была лишь одним из состояний сознания — она считала свою любовь недостаточной?       Когда она молчала — это была любовь. Когда она исследовала каждый его шрам — это была любовь. Когда она была рядом, не требуя и не осуждая — это была любовь.       «Да ты сама и есть любовь!» — чуть не закричал Драко вслух.       Он поднялся чуть выше, опираясь на локти, чтобы быть ближе к ее лицу, и нежно коснулся ее щеки тыльной стороной ладони, проводя по скуле.       — Ты… Ты не умеешь? Если это неумение, то мне страшно представить, что будет, если ты научишься, — Драко рассмеялся с таким облегчением, что прозвучал смех почти как плач.       Луна почти неосознанно прижалась щекой к его ладони, как теперь делала всегда, стоило ему коснуться ее лица.       — Этому нельзя научиться, — смущенно пробормотала она. — Чувства — не когнитивный навык, они не формируются через повторение и не усваиваются через инструкцию. Их наличие или отсутствие не зависит от тренировок. Это врожденная способность нервной системы к формированию привязанности. Ты либо испытываешь эмоциональный отклик на объект, либо нет, и я испытываю, но у меня нет врожденной способности к вербализации этого отклика. Это разные нейронные пути, и один не гарантирует другой… а мой мозг не настроен на стандартные речевые паттерны выражения привязанности… и я опять говорю, как учебник, потому что смущаюсь, — добавила она, заливаясь нежным румянцем.       Драко замер, слушая этот поток слов. Это было так в ее стиле — пытаться описать пожар внутри себя через нейронные пути и диагностические шкалы… И неспособность к вербализации… Неспособность? Это было самое глубокое признание в мире.       Приподнявшись с колен, Драко оперся руками на подоконник по бокам от нее.       — Ты не должна ничего выражать по стандартам, — прошептал он, легко касаясь ее губ в нежном поцелуе. — Ты уже сказала. Всякий раз, когда ты принимала мою тьму, всякий раз, когда ты плакала от моей боли… это был самый точный язык любви, который я когда-либо слышал. Я получил от тебя больше, чем заслужил за десять жизней.       Внутренний счетчик Луны снизил вероятность того, что после окончания всего он ее бросит, уже до девятнадцати процентов.       Прежде чем она что-то сказала в ответ, Драко наклонился и снова поцеловал ее, медленно и глубоко, и так чувственно, как еще ни разу не целовал.       Вдруг двери с грохотом распахнулись.       От неожиданности Луна вздрогнула и прикусила его за губу.       На лице ворвавшейся в библиотеку Беллатрикс играла жуткая улыбка. Безумный пронзительный взгляд с триумфом метнулся от Драко к Луне.       — О-о, смотрите, что мы имеем! — взвизгнула она. — Маленький племянничек решил поиграть в сказки? В куколки?       Драко тут же выпрямился и встал перед Луной, закрывая ее собой, и прорычал:       — Убирайся.       Беллатрикс залилась скрипучим смехом, обходя его кругом и осматривая с гадким любопытством.       — О, Драко, какой ты грозный! — она протянула руку и, не глядя, с силой потянула его за воротник, дернув на себя, но он даже не шелохнулся. — Посмотри на себя! Послушный песик своей безумной леди. Скулишь у ног этой немощной дряни?       Луна застыла, глядя не на Беллатрикс, а в старинное зеркало, висящее на стене перед ней и немного в стороне — на отражение лица Драко в потемневшей амальгаме.       Оно было совершенно спокойным и потому страшным. Ни одной эмоции. Ни страха, ни гнева, ни той привычной напряженной маски, только пустота, и в этой пустоте — смерть.       — Еще раз, — прошипел он, подаваясь вперед так резко, что Беллатрикс невольно дернулась, — произнеси это слово в ее адрес, и твоя жизнь закончится раньше, чем ты успеешь вытащить палочку. Ты не смеешь даже смотреть на нее, не говоря уже о том, чтобы открывать свой грязный рот!       Любоваться было совсем не вовремя, но Луна все равно отмечала: его скулы заострились, как лезвия, ноздри раздувались, сжатые в тонкую линию губы чуть приоткрылись, обнажая зубы в оскале… вдруг она подумала, что Драко может убить Беллатрикс прямо сейчас.       Белла зло рыкнула, обнажая зубы, и в ее черных глазах вспыхнуло нечто похожее на ядовитое восхищение.       — О-о, посмотрите! — хохотнула она. — Песик оскалился! Ты возомнил себя хозяином? Ты забыл, кто выковал из тебя то, чем ты сейчас являешься? Если ты не сдохнешь сегодня, то только потому, что у меня есть дела поважнее!       Луне стало очень тоскливо и пусто: сейчас Драко опять вынудят уйти в очередной ад, опять будут ломать и мучить, и зачем? Чтобы его чокнутая тетка повеселилась? Чтобы выковать из Луны Темного Лорда? Они только что так уютно сидели, он был таким теплым, по-настоящему нежным и ручным — буквально ручным, а теперь его снова заставят пачкаться в крови, и что, если это сломает в нем еще что-то, как сломал тот Империус, вынужденно примененный на Эли и Артуре?       Беллатрикс плюнула в сторону с таким омерзением, что Драко снова дернулся, готовый броситься в драку.       — Хватит! — рявкнула Белла. — Ты так хочешь доказать свою верность? Так докажи! Поттер у нас!       Что?..       Мир Луны перевернулся и полетел куда-то вниз.       Гарри у них? Гарри попался? Если его убьют… он выживет, он крестраж, к этому выводу она пришла, как только узнала, что Гарри — змееуст, и что у Волдеморта есть крестражи, потому что это было логично. Тогда Гарри оживет. Но если Рон и Гермиона с ним, а они, скорее всего, с ним — у них нет такого везения, как две жизни в запасе.       — Тащи свою хозяйку, — Белла бросила презрительный взгляд на Луну, — опознать его. Если она ошибется… если попытается скрыть, что это он… я лично вырежу ее язык у тебя на глазах. А потом очередь дойдет до тебя, мой грозный защитник. Ну? Шевелись!       На ватных ногах Луна сползла с подоконника, схватившись за Драко. Он подхватил ее под локоть и притянул к себе за талию, прижимая к своему боку.       — Тише, — прошептал он, почти не шевеля губами. — Смотри только на меня. Не на них. Не на то, что они сделали с этим парнем. Только на меня.       Луна на миг опустила веки, соглашаясь.       — Луна, — Драко посмотрел ей прямо в глаза. — Ты — гений. Ты видишь то, что они никогда не увидят. Просто будь собой. Скажи то, что считаешь нужным. Я не дам им коснуться тебя. Если ты ошибешься — значит, это истина. Если ты не узнаешь его — значит, его нет.       Если бы сейчас она верила в себя так же… Луна постаралась выпрямиться, опираясь на него.       Драко развернулся к Белле, все еще удерживая ее в руках.       — Она опознает, — отчеканил он. — Но если ты хотя бы на дюйм приблизишься к ней со своей палочкой, прежде чем она закончит, я клянусь — ты пожалеешь, что родилась в семье Блэков.