Связанные

      Дин Томас, Артур и Эли покинули коттедж «Ракушка» сразу после того самого совещания Ордена, и Луна не успела с ними попрощаться и даже поздороваться, и не знала, хотела ли — что бы она сказала им сейчас?       Олливандеру с Крюкохватом потребовалось больше времени, чтобы прийти в себя, но спустя неделю отбыли и они; никто из пленников менора в рамках защиты свидетелей не имел права оказаться на свободе, пока война не перешла в финальную фазу, но и перегружать дом Билла и Флёр бесконечным числом свидетелей и заложников было невозможно. Теперь Артур, Эли и старый мастер палочек нашли пристанище в Норе, а Крюкохват и Дин обосновались в доме Тонксов.       Гарри, Рон и Гермиона остались в «Ракушке», и Луна с Драко тоже.       Это было очень-очень странно — этот новый быт, где она делила пространство с друзьями и тем, кто до недавнего времени был их врагом, да и оставался им. Драко пытал Гермиону, именно он вырезал на ее руке «грязнокровка», и Луна понимала, за что его ненавидят, но решила, что ей абсолютно без разницы. Ей было жаль Гермиону, она понимала, что у Драко не было выхода, но не собиралась принимать ничью сторону. Собственно, ее и не просили — к ней относились, как обычно, не пытались читать проповеди, спасать от тьмы или осуждать за близкие отношения с Пожирателем Смерти.       Иногда Луне казалось, что даже если бы она вдруг заявила, что переписала законы гравитации в радиусе десяти метров от крыльца, потому что ей надоело ходить ногами по песку, никто из них бы не удивился — лишь Рон, медленно плывущий в паре сантиметров над полом кухни, чертыхнулся бы, что пролил чай.       Драко не заперли, как она и требовала, оказали помощь и перестали допрашивать, но и позволить ему быть полностью на свободе не могли, так что палочку ему не вернули, и, кроме того, надели на него Узы Поводка — редкое артефактное приспособление, пришедшее из древних юридических практик, когда преступника отдавали на поруки пострадавшей стороне или опекуну.       Это был тонкий ободок из черненого серебра на шее, и выглядело это как изысканное украшение, если не приглядываться к мерцающим рунам, вытравленным на металле. Ошейник полностью блокировал любые попытки Драко сотворить заклинание без палочки, а при попытке агрессии или попытке выйти за пределы радиуса, установленного Орденом, металл начинал нагреваться, причиняя боль.       К ошейнику крепилась невидимая нить, привязанная к запястью Луны. Когда она хотела, чтобы Драко последовал за ней, легкое движение ее руки заставляло руны вспыхивать холодным голубым светом, вызывая у Драко желание оказаться рядом. Также Луна чувствовала его состояние — если его накрывала ярость или паника, она мгновенно ощущала это как холодную рябь на поверхности сознания.       По сути, его сделали ее домашним зверем, и в таком случае, если он совершит что-то недопустимое — виновата будет она, но если будет полезен — заслуга формально принадлежала Ордену, выдавшему этот артефакт.       Драко принял это с отрешенностью того, кто потерял все, кроме одного-единственного смысла, прекрасно понимая: стоит ей решить, что он больше не нужен, как этот ошейник станет его последним пристанищем.

***

      Атлантика сегодня была удивительно спокойной — лишь у кромки берега сине-стальная гладь рассыпалась на тысячи ослепительно белых искр. Небо над Корнуоллом расчистилось от утренней дымки, и солнце стояло высоко, озаряя террасу «Ракушки» ровным светом. Порывы ветра со стороны океана гоняли по полу сухие травинки, принесенные с дюн.       Луна сидела в плетеном кресле на краю террасы, поджав под себя ноги, и держала на коленях книгу, но давно забыла о чтении.       Плен не был для Драко поводом терять форму, и он отжимался от пола — ритмично, беззвучно и почти механически. Вниз — плавно, будто он погружался в воду, вверх — резко, имитируя выпад, что и требовалась фехтовальщику. Под тонкой тканью рубашки, прилипшей к спине, отчетливо перекатывались мышцы, немного отросшие волосы липли к вискам от пота, ошейник то плотно прижимался к выступающему позвонку, то немного сдвигался, мерцая в лучах полуденного солнца.       Закончив с коротким рыком, Драко с тихим стуком опустил ладони на дерево, но не позволил себе расслабиться сразу — несколько секунд оставался неподвижным. Затем он плавно поднялся, не вытирая пот, подошел к креслу Луны и остановился прямо перед ней, заслоняя собой ослепительный морской горизонт. Серебряный ошейник матово блеснул на свету.       — Ты сегодня почти не ела, — негромко произнес он. — Я видел, что ты забыла про обед. Я принесу тебе что-нибудь, от чего ты не сможешь отказаться.       Его рука легла на подлокотник кресла. Луна подняла глаза, накрыв его ладонь своей.       — Принеси мне что-то с орехами, — попросила она. — И с шоколадом.       Пальцы Драко под ее рукой немного напряглись, и он коротко кивнул перед тем, как бесшумно уйти в сторону дома.       Как только дверь за ним захлопнулась, на террасу вышли Гермиона и Рон, не замечая, что Луна здесь — они были слишком поглощены своим спором, который, судя по всему, длился уже не первый час.       — …это просто нерационально, Рон! — Гермиона размахивала свитком. — Ты не можешь игнорировать отчеты просто потому, что тебе не нравится почерк Кингсли! Мы должны понимать, какая ситуация в северном секторе, иначе…       — Да при чем тут почерк?! — Рон остановился у перил, раздраженно запуская пальцы в рыжие волосы. — Я говорю о том, что они опять перекраивают патрули! Мы сидим здесь, как в клетке, пока там решается все! Я не хочу просто ждать!       Наконец увидев Луну, Гермиона осеклась.       — О, Луна, привет, — она попыталась переключиться на спокойный тон. — Мы… извини, мы не хотели тебя прерывать. Здесь было так тихо, что мы решили, что на террасе никого нет.       Рон бросил быстрый взгляд на Луну, а затем — на закрытую дверь, за которой скрылся Драко, и на его лице отразилось нескрываемое недоумение, смешанное с привычной неприязнью.       — Ты здесь одна? — спросил он, подозрительно косясь на дверь кухни. — Он… он что, ушел?       Гермиона толкнула его локтем в бок, но сама не отвела взгляда от Луны, ожидая ответа с внимательным участием.       — Драко беспокоится, что я забыла про обед, — Луна чуть склонила голову набок. — Он прав, я иногда так много думаю, что не замечаю чего-то… обычного.       Рон застыл, приоткрыв рот, будто пытался подобрать слова, но не находя ни одного подходящего.       — Беспокоится? — наконец переспросил он, выделив это слово так, будто оно было из выдуманного языка. — Малфой? Он что, теперь у нас нянька?       Луна внутренне усмехнулась; Рон совершенно не умел скрывать эмоции и на его лице отражался целый спектр чувств, настолько много, что они искрили в глазах, как картина в стиле пуантилизма.       — Он меня любит, — просто сказала она. — Потому и беспокоится. Что в этом особенного?       Гермиона открыла рот, чтобы что-то ответить, но не нашлась, что сказать, переводя взгляд с Луны на Рона. Тот выглядел так, будто только что увидел, как в небе вместо птиц полетели перевернутые вверх дном котлы.       — Любит? — эхом повторил он. — Да это же… Луна, это же Малфой. Ты понимаешь?       Он хотел добавить что-то еще, но дверь тихо скрипнула.       Драко держал в руках тарелку с нарезанным шоколадным пирогом и горстью орехов. Рон инстинктивно сделал полшага назад, закрывая собой Гермиону, но он не обратил на них ни малейшего внимания, подходя к соседнему от Луны креслу. Сев рядом с ней, он взял кусочек пирога.       — Ты права, — сказал Драко, обращаясь только к Луне. — Сахар необходим. Твои мысли сейчас слишком быстрые, тебе нужно замедлиться.       Он поднес кусочек к ее губам, и Луна, ни на секунду не смутившись присутствием друзей, приняла угощение, глядя на Драко с безмятежной теплотой. Он внимательно проследил за тем, как она ест, и нежно убрал ее прядь волос за ухо.       Рон отступил на шаг назад, явно не зная, куда деть руки. Гермиона приоткрыла рот, глядя на это с каким-то болезненным любопытством, и, заметив ее взгляд, Драко обернулся, на секунду встретившись с ней глазами. Слегка склонив голову — не в извинении, скорее подчеркивая границы — он снова вернул все внимание Луне, поднося ей орех.       — Еще, — тихо скомандовал он с такой заботой, что Рон, не выдержав, нервно кашлянул.       — Мы… э-э… мы, пожалуй, пойдем, — выдавил он, хватая Гермиону за локоть. — Нам еще нужно… проверить записи.       Гермиона, кажется, даже не заметила, как ее уводят — так и продолжала смотреть на них, словно пытаясь разгадать формулу, которая превратила Малфоя в того, кто сейчас с почти религиозным трепетом кормил Луну, не замечая никого вокруг.       Драко даже не глянул им вслед.       — Мне нравится, когда ты так делаешь, — немного смущенно сказала Луна. — Хотя я могу есть сама, но это совсем другое. И у тебя очень красивые руки, ты знал?       Кусочек шоколада застыл в его пальцах на полпути к ее губам. Внутри что-то болезненно дрогнуло, и вина тут же вцепилась в горло голодным псом. Под рукавом рубашки болезненно запекла Метка, левая рука налилась тяжестью, словно отравленная — ему казалось, что под ногтями навсегда засохла чужая кровь, включая кровь ее близких людей, а она называла его руки — красивыми?..       — Мои руки… — глухо проговорил он. — Ты не должна так говорить. Ты знаешь, для чего они были созданы.       — Дай, — Луна беззастенчиво взяла его левую свободную от шоколада ладонь.       Он напрягся, и пальцы инстинктивно сжались, но он позволил ей это.       — Ты пианист, — задумчиво произнесла она, прослеживая подушечкой мозолистые кончики его пальцев, где кожа была чуть грубее от постоянного контакта со слоновой костью клавиш. — Ты играл мне очень сложные и красивые вещи.       Драко смотрел на это сверху вниз с выражением глухой боли, будто она касалась открытой раны.       Пальцы Луны скользнули ниже, к основанию ладони и запястью, где кожа была испещрена мелкими белыми шрамами — следами ожогов от реактивов, порезов от артефактных кристаллов и игл, которыми он прошивал защитные руны в металле.       — И артефактор, — добавила она. — Я говорила, что ты гений в этом, и не отказываюсь от своих слов. И, — Луна подняла взгляд, — у тебя очень красивые глаза. Когда ты так близко, я четко различаю цвет, но цвет все равно меняется, как оттенок Атлантики. Только это всегда такие оттенки, как в пасмурную погоду, когда небо сливается с океаном и теряется горизонт, и тогда кажется, что мир состоит только из воды и тумана.       Драко прикрыл веки, длинные светлые ресницы дрогнули, и лицо исказилось почти мучительно. Руны на ошейнике погасли, вспыхивая мягким теплым светом, и он непроизвольно прижал ее руку к своей шее, прямо к серебряному ободку.       — Остановись… — сорванно шепнул он. — Если ты будешь говорить так дальше, я стану совсем ручным, и ты сама не захочешь нести за это ответственность.       Луна погладила ободок, любуясь тем, как мерцает серебро на его шее, как еще влажные после упражнений волосы падают на лоб неровными прядями, и как он тает — напряженные плечи опустились, веки отяжелели, губы приоткрылись, и в этой его податливости было что-то первобытное — как у зверя, который доверчиво подставляет горло.       — Я думала, ты уже ручной, — сказала она. — Разве нет?       Подняв на нее потемневший взгляд, он с каким-то мазохистским наслаждением подался вперед так, что их колени соприкоснулись. Шея под ее пальцами была напряжена — жилы выступали отчетливо, и Драко прижался горлом к ее ладони.       — Разница в том, — его голос стал почти неразличимым на фоне шума ветра, — что ручной — это тот, кто слушается команд. А я… я перестал подчиняться приказам, как только осознал, что принадлежу тебе. Ты несешь за меня ответственность, даже если не хочешь этого, потому что, когда позволила мне остаться рядом, забрала себе мою волю.       Когда он так говорил, внутри Луны что-то сладко щемило и переворачивалось, и сейчас тоже сделало кульбит. Ответственность… Это было как у Экзюпери: мы в ответе за тех, кого приручили. Но Экзюпери имел в виду создание связей, заботу, время — создание ритуалов, приходить в один и тот же час, сидеть напротив. Луна не приручала Драко в этом смысле, и Драко говорил о другом — о том, что перестал быть отдельным, что его воля, его желания, его «я» — все это теперь не принадлежит ему, и он не ждет команд — он хочет угадывать, он отдает себя, и это одностороннее решение, которое он принял сам.       Она не просила его об этом, она просто была собой, а он взял и исчез в ней, как тонут в океане, перестав бороться с течением, и теперь, если она отпустит его, он останется на дне, потому что перестанет хотеть жить.       Не зная, что сказать, Луна взяла с тарелки кусочек пирога с орехом и в свою очередь поднесла к его губам, чувствуя, как щеки заливаются румянцем.       Тишина на террасе стала почти осязаемой, наполненной лишь мерным рокотом волн.       Драко потянулся к ней почти судорожно, бережно забирая губами угощение, прижался лбом к ее ладони, закрыл глаза — и будто стек с кресла, опускаясь на колени у ее ног. Уже не подчинение, не просьба простить, он просто, как показалось Луне, не смог сидеть ровно.       — Ты… — Драко поднял на нее взгляд снизу вверх с такой беззащитной мукой, что это было почти невыносимо. — Ты не имеешь права это делать. Ты понятия не имеешь, как это лишает меня сил.       Склонив голову, он прижался щекой к ее колену. Луна повела ладонью от его лба до затылка, мягко перебирая волосы у корней, и он вздрогнул всем телом, когда она коснулась чувствительной кожи чуть ниже линии роста волос.       — Тише, — прошептала она, не прекращая движение. — Ты слишком много держишь в себе.       Драко перехватил ее запястье, чтобы прижаться губами к ладони, оставляя горячий и влажный отпечаток.       — Если ты будешь так со мной обращаться, я превращусь в пепел, — он поднял на нее взгляд. — Я принадлежу тебе всей своей кровью, каждым шрамом на этой чертовой руке, и если бы ты попросила меня стереть весь мир в пыль — я бы сделал это, даже не моргнув. Только не переставай касаться меня… пожалуйста.       Луна чуть склонила голову, лукаво улыбаясь.       — А как я с тобой обращаюсь?       Он выпрямился, но не отстранился, продолжая опираться руками о ее колени.       — Слишком ласково для того, кем я был, словно я — герой из сонат, которые я играл тебе, — Драко провел кончиками пальцев по ее запястью. — Ты носишь мое кольцо… и иногда я не верю, что ты настоящая.       Ее улыбка стала еще более лукавой. Он так таял от того, что она всего лишь существовала, он выбрал ее центром вселенной, и почему тогда немного не… подразнить его? Луне стало интересно, что будет, если она поведет себя… не жестоко, ни в коем случае, но… как будто она действительно имеет право хозяйки? Как будто она принцесса, у которой есть личный дракон в человеческом обличье?       — Разве это не твоя забота — следить за тем, чтобы я была настоящей? — шепнула она, ведя кончиками пальцев по его губам. — Играть мне сонаты… кормить шоколадом… подставляться так, чтобы я тебя гладила… слушать, что я рассказываю… следить, чтобы я поела и не замерзла… Пока ты держишь меня, я буду выбирать именно этот мир из всех миллиардов реальностей.       По террасе рассыпался его тихий неверящий смех. Драко криво и бесконечно счастливо улыбнулся, снова стекая вниз и укладывая голову ей на колени.       — Ты самая опасная женщина из всех миллиардов реальностей, — он потерся щекой о ткань ее платья. — Ты не оставляешь мне выбора. Ты даже не представляешь, как мне нравится быть твоим.       Снова поглаживая его по волосам, Луна вдруг краем глаза заметила движение. Драко среагировал инстинктивно — это была мышечная память палача: он не вздрогнул, но все тело в ту же секунду подобралось, превращаясь в натянутую струну, рука на ее коленях сжалась, секунду назад мягкий и расфокусированный взгляд тут же стал холодным, как арктический лед.       Гарри замер в дверях, глядя на них с изумлением — он явно ожидал увидеть все, что угодно, но только не то, как Драко Малфой сидит на полу, прижавшись головой к коленям Луны Лавгуд, и смотрит на него с ядовитым бешенством. Вставать Драко не стал, намеренно не меняя позы, словно тем самым бросая Поттеру вызов.       — Малфой… — Гарри растерянно перевел взгляд с него на Луну. — Я… я не вовремя?       — Поттер, — голос Драко прозвучал низко и с отчетливой угрозой, и он чуть сильнее сжал ее платье, демонстрируя, кому именно принадлежит в эту минуту. — Ты всегда отличался выдающимся умением появляться в самые неподходящие моменты. У тебя есть хоть какая-то причина нарушать мой покой?       Вместо шока в глазах Гарри тут же вспыхнуло упрямое раздражение.       — Твой покой? — выплюнул он, переступая порог. — Напомнить тебе, где ты находишься? Это коттедж Билла, а не твое фамильное поместье, и ты здесь только потому, что Луна настояла на том, чтобы тебе перестали причинять боль.       Луна с любопытством посмотрела на Гарри и снова на Драко; ситуация, когда они ссорились — когда кто-либо ссорился — не должна была вызывать у нее таких чувств, да и ссорились они не из-за нее, но все равно ей стало немного… лестно?       — Ты — поднадзорный, — Гарри сжал кулаки. — Твоя жизнь буквально висит на ниточке, которую Луна держит в руках. И вместо того, чтобы быть благодарным за то, что тебя не держат в кандалах, ты огрызаешься на того, кто пришел сюда по делу?       Драко поднялся, но не отстранялся от Луны до последней секунды, скользнув рукой по ее ноге, прежде чем наконец выпрямиться во весь рост, и встал чуть впереди, заслоняя ее собой.       — Ты прав. Моя жизнь в ее руках. Именно поэтому я не позволю тебе — или кому-либо еще из твоего драгоценного Ордена — даже повышать голос в ее присутствии. И это, — Драко коснулся серебряного ободка на своей шее, — единственное, что не дает мне совершить ошибку и вскрыть тебе горло прямо сейчас.       Гарри моргнул, сбитый с толку.       — Я ее цепной пес, — бросил Драко, приблизившись к нему так, чтобы почти толкнуть плечом. — И если ты не хочешь проверить, насколько остры мои зубы, когда дело касается ее спокойствия, я настоятельно советую тебе развернуться и уйти. Сейчас же.       Луне полагалось, наверное, возмутиться, сказать Драко, что не нужно охранять ее от друзей, и что технически Гарри прав — они в чужом доме и оба здесь на птичьих правах, а Драко еще и виноват перед Гермионой, и ему стоит быть повежливее — но она поняла, что совсем не хотела бы так говорить. Более того, ей действительно нравилось, что Драко приказал Гарри уйти, несмотря на то, что Гарри был ее другом. Она не хотела сейчас общаться с кем-то еще даже по делу, ей нравилось есть кекс и заставлять Драко растекаться от нежности, и она не собиралась прерываться даже ради важного дела. Если на коттедж не нападают Пожиратели Смерти, если море не вздымается штормовой волной, если земля не дрожит и небо не разверзается градом, и если не прилетела сова от папы — Луна не считала нужным отвлекаться.       Гарри непонимающе покачал головой и шагнул еще ближе, игнорируя угрозу в позе Драко.       — Я тебя не узнаю. Ты плакал, когда она подошла к тебе, ты позволял ей держать себя за волосы, как… как собаку на привязи, и сейчас… Она добрая, она светлая, она… — он осекся, не зная, как закончить, чтобы не выглядеть глупо. — Но ты? С чего вдруг ты стал таким?       Выпрямившись во весь рост, Драко издал короткий невеселый смешок.       — Ты даже не представляешь, через какой ад я прошел, и, клянусь Мерлином, я не намерен перед тобой отчитываться, — он сделал резкий шаг к Гарри, вынуждая того отступить. — Она моя невеста, и то, как она мной владеет — это мое дело. Кто кому принадлежит, чья рука на чьих волосах — это не тема для обсуждения с гостями. А ты здесь именно гость. Так что займись своей Джинни или кем у тебя там сейчас принято тешить самолюбие, и выметайся.       Луна почувствовала себя еще более странно. С одной стороны, она не считала нужным грубить Гарри, с другой — почему-то ей все еще была приятна эта защита, даже если ее не нужно было защищать, и то, каким ледяным и полным превосходства тоном Драко отрезал, что не будет отчитываться, вызвало у нее стайку мурашек по спине.       Драко повернулся спиной к Гарри, словно тот перестал существовать, и опустился обратно на колени рядом с ее креслом.       — Мы были заняты, — с тихой нежностью сказал он. — Поттер нас больше не потревожит. Правда, Поттер?       Вопрос был задан через плечо с отчетливыми нотками приказа. Гарри, впрочем, все еще не спешил уходить, переведя взгляд с Малфоя на нее.       — Луна, — он понизил голос, стараясь говорить максимально серьезно. — Ты понимаешь, что это ненормально? Он же… он растворяется в тебе, и это не здоровое чувство. Это фанатизм. Тебе не страшно? Ты ведь знаешь, что он такое на самом деле. Тебе не кажется, что это слишком… даже для тебя?       Драко дернулся, но замер, ожидая ее ответа. Луна прикусила губу, мысленно чертыхнувшись — ей тоже совершенно не хотелось ни перед кем отчитываться, но сказать так она не могла, и пришлось искать иные формулировки.       В конце концов, на самом деле то, что происходило между ними, было абсолютно здоровым, просто… особенным. Они оба были особенными, и их ситуация не вписывалась в привычные рамки, но это не делало их больными или неправильными.       Драко прошел через опыт, где был инструментом в чужих руках, где его личность пытались уничтожить, и теперь фактически учился существовать заново, через нее — потому что она была единственной, кто действительно относился к нему по-доброму. Она не делала это специально, но, возможно, именно потому он и привязался к ней так сильно — но это не была зависимость. Это было выздоровление, буквально, хотя она его и не лечила. То, что он заботился о ней, было обычным проявлением нежности, чего Гарри, Рон и Гермиона от него не ожидали, но для Луны это не было чем-то шокирующим — Драко вел себя с ней просто… любяще. Что такого странного в том, что он следил, чтобы она ела, кормил ее с рук и опускал голову ей на колени?       Нет, некоторое время назад Луна сама внутренне протестовала, но очень быстро поняла, что была неправа. И протестовала она, лишь услышав «ты моя», но когда контекст сменился на «я твой» внутри все сладко затрепетало, потому что для нее именно это значило безопасность. Драко хотел хоть где-то отдавать контроль, она хотела хоть где-то все контролировать, и их желания совпали. Он хотел любить кого-то, кто был бы его миром, Луна хотела, чтобы ее любили, как будто она — весь мир (потому что именно так любил ее папа, и она к этому привыкла, и с Драко все было иначе — он был мужчиной, это другая любовь — но в то же время суть оставалась похожей). Она просто не осознавала сразу.       Снова Экзюпери: я тогда еще не умел любить.       Наконец, ее друзья проецировали. Они знали Драко с худших сторон и не видели в нем ничего хорошего, и, конечно, испытывали когнитивный диссонанс, видя, как он ведет себя с Луной. Им было проще назвать это фанатизмом, чем признать, что Драко Малфой способен быть с кем-то просто ласковым, без подвоха или патологии.       Если бы не Волдеморт и не эта война, они бы просто ходили на свидания, он бы играл ей сонаты и дарил подарки, она бы восхищалась им, а он ею, они бы поженились, они бы улетели в Австралию и другие места, где она хотела побывать, он бы обеспечивал ей комфорт для исследований, а она бы принимала это так, что это и была бы истинная любовь, потому что — снова обращаясь к словам писателя, но теперь Эриха Марии Ремарка — женщина не должна говорить о любви, пусть вместо нее говорят ее сияющие от счастья глаза. А Луна бы сияла так, что он грелся бы каждую минуту.       Это была просто одна из форм любви, потому что нечто столь иррациональное нельзя подогнать под единый шаблон. Папа говорил, что важно одно: пока ты чувствуешь радость, а не страх — это хорошо. Луна не чувствовала рядом с Драко ни страха, ни какого-либо дискомфорта, и если сначала ей было сложно довериться, то теперь она доверяла полностью. С погрешностью в 0,7%, как дань теории вероятностей.       — Это ненормально для тебя, — мягко ответила она. — Но это не значит, что это ненормально в принципе. Я не считаю, что это фанатизм или растворение. Драко просто очень сильно меня любит, и это самое здоровое чувство, какое могло быть в нашей ситуации… и, прости, я не уверена, что готова читать лекции о нейробиологии привязанности, где баланс окситоцина и вазопрессина определяет степень доверия и готовности к самопожертвованию.       В глазах Драко полыхнуло столько обожания, что это было почти больно видеть, и, протянув руку, он провел пальцами по подолу ее платья, будто прося разрешения коснуться ее самой.       — Ты слышал? Она не читает лекций о том, как тебе стоит жить. Она просто знает то, чего тебе никогда не понять, потому что ты привык видеть все в черно-белых тонах, — он перевел на Гарри. холодный взгляд. — Твой здоровый мир снаружи. А здесь — наш. И если ты не хочешь, чтобы я прямо сейчас продемонстрировал, насколько фанатично готов защищать каждое слово, которое она произносит — исчезни.       И снова стек вниз, расслабляя плечи.       Гарри еще пару секунд помялся, но так и не нашелся, что сказать, и, развернувшись, ушел, оставив их наедине друг с другом и Атлантикой.