Золотая середина

Гермиона полулежала на диване в гостиной, уткнувшись в экран телефона. Переписка с Панси текла лениво, пока тишину дома не рассек резкий, настойчивый звонок в дверь. Послышались торопливые шаги Джейн, спешившей из кухни навстречу нежданному гостю. Проходя мимо гостиной, мать заглянула в дверь: — Мы кого-то ждем? Гермиона лишь неопределенно пожала плечами, но внутри у нее что-то екнуло. Она отложила телефон, прислушиваясь к приглушенным голосам из прихожей. Незнакомый мужской баритон обменивался с матерью деловыми фразами: что-то о подписи, о получении заказа… С облегчением выдохнув, Гермиона поймала себя на странной, внезапной мысли — а вдруг это он? Малфой, явившийся без предупреждения с очередной порцией высокомерных извинений. Любопытство пересилило. Сунув босые ноги в мягкие тапочки, она направилась в коридор. Джейн как раз закрывала дверь, а в ее руках пылал огромный букет. Алые, почти бархатные розы, упакованные в вычурную обертку, казались чужеродным, кричащим пятном в спокойном интерьере. Мать встретила взгляд дочери, и в ее глазах мелькнула хитрая, удивленная усмешка. Она многозначительно подмигнула. — Курьер привез это для тебя. — Для меня? — голос Гермионы прозвучал глухо, будто издалека. Она взяла букет. Сладковатый, тяжелый аромат ударил в нос, а яркий цвет резал глаза своей нарочитой совершенством. Среди шипов и бутонов, искусно вплетенная в зелень, белела маленькая, сложенная записка. Джейн, все так же улыбаясь, удалилась на кухню. Вернувшись в спальню, Гермиона почти вырвала карточку из зелени. Тонкий веленевый лист, изысканный шрифт. Слова, однако, были лишены изящества.

«Я настаиваю на еще одной встрече. Ждал тебя в условленном месте, но твое время, видимо, слишком ценно, чтобы удостоить меня минутой. Надеюсь, твой вечер был занят чем-то действительно важным. Один последний разговор — чтобы расставить все точки над «i». Твой Д.»

Тонкая бумага зашелестела в дрожащих пальцах. В груди закипела знакомая, горькая смесь — возмущение и презрение. Кем он себя возомнил?  Не раздумывая больше ни секунды, Гермиона схватила охапку роз, вместе с этой душной, приторной запиской, и выбежала на улицу. Резкий ветерок встретил ее у крыльца. Подойдя к большому контейнеру у забора, она на мгновение застыла, оглядываясь по сторонам. Затем решительным движением швырнула букет в темный, пахнущий мусором бак. Алые лепестки мелькнули в воздухе и бесшумно исчезли в глубине. Пусть ждет. Она никуда не придет. Эта мантра стучала в висках, пока Гермиона шла обратно к дому, сжимая в кармане халата пустые, холодные пальцы. Она вытерла ладони о ткань, пытаясь стереть невидимую грязь, липкое ощущение от прикосновения к тем лепесткам. В доме пахло корицей и яблоками — Джейн пекла пирог. Идиллический аромат, который теперь казался насмешкой, фальшивой декорацией к ее жизни. Гермиона прошмыгнула наверх, не отвечая на веселый вопрос сестры из гостиной. В комнате она заперла дверь на ключ. Впервые. Потом подошла к окну и дернула шнур, наглухо закрыв жалюзи. Комната погрузилась в полумрак. Теперь — безопасный полумрак. Она прижалась лбом к прохладному стеклу, глядя в щель между планками. Улица была пуста. Никаких фордов платинового цвета. Но он где-то рядом. Он всегда рядом. Он видел, как она выбросила его розы. Эта мысль пронзила ее ледяной иглой. Она отшатнулась от окна, как от раскаленной плиты. Телефон на тумбочке завибрировал, заставляя ее вздрогнуть. Не Драко — он в черном списке. Панси. «Ты где? Ты в порядке? Только что видела Малфоя у заправки. Выглядел… стремно. Как буря какой-то. Не связывайся с ним, ладно?» Гермиона медленно выдохнула. Даже бесшабашная Панси, всегда восторгавшаяся его «адреналином», почуяла опасность. Она хотела написать «Я знаю», но вместо этого лишь набрала: «Всё ок. Дома. Не волнуйся».

***

Вечер тянулся мучительно. Каждый скрип дома, каждый шорох за стеной заставлял сердце колотиться. Она пыталась читать, но буквы расплывались. Включила телевизор — какие-то люди смеялись в студии, и этот звук был таким чужим, таким неуместным, что она тут же выключила. В голове, помимо его образа, всплывало другое лицо. Гарри. Она так и не перезвонила ему, чтобы извиниться нормально. Стыд сжал горло. Она набрала его номер. Абонент недоступен. «Наверное, лег рано. Или на тренировке», — слабо утешила себя Гермиона, откладывая телефон. Но крошечное семя тревоги, не связанное с Драко, упало в почву ее подсознания. Ночь стала настоящим испытанием. Она ворочалась, прислушиваясь к ночным звукам. Скрипнула половица на лестнице? Или ей показалось? Шорох под окном? Наверное, кот. Она натянула одеяло на голову, как в детстве, веря, что это сделает ее невидимой для монстров. Но слова, такие твердые днем, ночью рассыпались в прах.  Гермиона лежала в темноте, уткнувшись лицом в подушку, и тихие, горькие рыдания сотрясали ее тело. Это были не просто слезы страха. Это была обида. Глухая, удушающая обида на всю вселенную.  Почему это происходит с ней? Почему ее первая любовь, такая яркая и нежная, обернулась этой тюрьмой из страха и насилия? Она злилась на Драко – безумно, до дрожи. Злилась на себя – за то, что поверила в сказку, за то, что в какой-то миг ей понравилась его ревность, его одержимость. И больше всего она злилась на эту пронзительную, предательскую боль в груди, которая не желала утихать. В ней все еще жила та девушка с обрыва, чувствовавшая себя богиней в его объятиях. И эта девушка плакала, потому что ее бога убили, а на его месте остался чудовищный, опасный незнакомец. На следующее утро ее лицо в зеркале было отражением внутренней бури: опухшие веки, бледная кожа, тень под глазом, которую консилер уже не мог скрыть полностью. Решение созрело само, горькое и необходимое. Она не может тащить это одна. За завтраком, когда Лиззи унеслась смотреть мультики, а Генри ворчал над газетой, Гермиона тихо сказала: — Мам, можно с тобой поговорить? Наедине. Джейн взглянула на дочь, и что-то в ее взгляде смягчилось. Она кивнула и поднялась, уводя Гермиону в гостиную. — Что случилось? Слова давались с трудом. Гермиона говорила сбивчиво, глотая слезы: о драке у школы, о том, как Драко ударил Гарри, а потом... как его рука по инерции задела ее щеку. Она не сказала «ударил». Сказала «получилось так», «он не хотел». Даже сейчас она инстинктивно пыталась смягчить вину, оправдать. Но Джейн слушала молча, не перебивая, и ее лицо становилось все серьезнее и холоднее. — И это из-за чего? Из-за ревности к другу? — спросила она наконец, голос ровный, но в нем звенела сталь. — Он... он все неправильно понял. Он думал, что Гарри... — Гермиона замолчала, понимая, как это звучит: абсурдно, дико. — Где сейчас Гарри? — вдруг спросила Джейн. — Не знаю. Не отвечает на звонки. Наверное, сердится на меня из-за всей этой истории, — пробормотала Гермиона, и новая волна стыда накрыла ее. Джейн долго смотрела на дочь, а потом подошла и обняла ее, крепко, по-матерински. — Ошибаться свойственно всем. Но итоговое решение: понять или простить ты должна принять сама и без давления. Ты это понимаешь? Гермиона кивнула, лицом уткнувшись в материно плечо, чувствуя, как снова подступают слезы, но теперь — от облегчения. — Я поговорю с отцом, — тихо сказала Джейн. — Но, Гермиона... тебе нужно быть готовой. Он не станет это слушать. Для него все было ясно с первого дня. Джейн сдержала слово. Разговор с Генри Грейнджером прошел за закрытой дверью кабинета, но его итог был слышен по всему дому: сдержанный, но яростный гул отцовского голоса, хлопнувшая дверь. Гермиона сидела наверху, сжавшись в комок, и слушала, как тяжелые шаги отца поднимаются по лестнице. Он прошел мимо ее комнаты, не заглядывая. Но атмосфера в доме изменилась навсегда. Воздух стал густым, как перед грозой. На следующий день Генри вернулся с работы рано. Он был молчалив и сосредоточен. Пока Джейн готовила ужин, а Гермиона делала вид, что учится, он методично, с лицом следователя, начал осмотр дома. Проверил замки на окнах, дверях, систему сигнализации. Его взгляд, холодный и аналитический, скользил по стенам, как будто он искал слабые места в обороне крепости, которую уже сдали без боя. Потом он поднялся на второй этаж. Гермиона, услышав шаги в коридоре, замерла. Он не пошел к ней. Шаги затихли в комнате Лиззи, потом в ванной. А затем — снова у ее двери. Сердце Гермионы упало. Дверь открылась без стука. — Пап... — Я проверяю безопасность, — отрезал он, не глядя на нее. Его глаза изучали комнату: окно, шкаф, пространство под кроватью. Именно туда он и направился. Гермиона, ошеломленная, наблюдала, как ее отец, солидный мистер Грейнджер, опускается на колени на ковер и заглядывает под ее кровать. Там обычно был легкий хаос из забытых книг и коробок. Генри что-то передвинул рукой. Раздался легкий шорох. Он замер. Потом медленно вытащил руку. В его пальцах, зажатое, как улика, было что-то маленькое и сморщенное. Прозрачное. Слипшееся. Использованный презерватив. Время остановилось. Гермиона увидела, как спина отца напряглась, словно его ударили током. Он медленно поднялся, повернулся к ней. Его лицо было невыразительным, мертвенным маской, но глаза... В его глазах бушевал ураган из ярости, отвращения и самого черного, леденящего душу разочарования. Он смотрел не на дочь. Он смотрел на незнакомку, на предательницу, на шлюху, в которую, как он теперь был абсолютно убежден, превратили его умную, чистую девочку. — Папа, я... это не то, что ты думаешь... — выдохнула она, но голос предательски сорвался. Он даже не стал слушать. Он молча бросил мерзкий комочек в ее мусорную корзину, как выбрасывают яд. Его взгляд упал на ее лицо, на почти скрытый синяк, и в его глазах вспыхнуло новое понимание, еще более ужасное. — Так вот откуда синяк, — прошипел он, и каждый звук был похож на удар ножом. — Не просто ревность. Он здесь был. Был в моем доме. Пока нас не было. И ты... ты пустила его сюда. Это было не обвинение. Это был приговор. Генри развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стекла в окне. Гермиона осталась одна посреди комнаты, холодная, как камень. Объяснять было бесполезно. Он теперь видел только подтверждение своих самых страшных подозрений: она — глупая, распутная девчонка, а он — насильник и подонок, который осквернил его дом и его дочь. Любое ее слово теперь будет воспринято как ложь, чтобы защитить этого «урода». Она медленно подошла к мусорной корзине и посмотрела на то, что лежало внутри. Улика. Доказательство ее падения в его глазах. И тихая, звенящая мысль: а что, если Драко подбросил его там специально? Не тогда, в ту ночь, а позже, во время одного из своих тайных визитов? Чтобы ее нашли. Чтобы ее осудили. И враг выиграл, даже не вступив в открытый бой. Он просто посеял семя раздора, и теперь стены ее крепости рушились изнутри. Отец, ее последняя надежда на защиту, теперь смотрел на нее с разочарованием. И где-то в парке, у озера, или в своей машине, Драко, наверное, улыбался. Он знал. Он всегда знал, как все закончится. В темноте снова подступили слезы. Но теперь это были слезы полного одиночества.