Золотая середина

Солнечный луч, пробивавшийся сквозь полуприкрытые жалюзи в комнате Панси Паркинсон, выхватывал из полумрака облака дорогого ароматического дыма и блеск лака на ее ногтях. Она лежала на мягкой софе посреди своей спальни, будто на частном пляже, и смотрела на Гермиону снисходительно, с легкой усмешкой. — Детка, ты слишком много читаешь, вот в чем твоя проблема, — Панси пустила идеальное колечко дыма. — Ты ищешь в жизни логику, как в учебнике. А любовь — это химия. Это как взрыв, а послевкусие - помутнение рассудка.  Гермиона сидела на краю кровати, сжимая в руках стакан с колой, в котором давно растаяли кубики льда. Ее синяк под глазом уже прошел, превратившись сначала в желтовато-зеленоватую тень, а после растворился, как туман утром. Но внутри все еще ныло свежей болью. — Он ударил меня, Панси. И Гарри… — голос ее сорвался. — О, Гарри! — Панси презрительно махнула рукой, и браслеты звякнули. — Твой вечный рыцарь в сияющих доспехах. Может, ему просто давно пора было понять, что ты не его территория? Драко просто… обозначил границы. Грубо? Да. По-мужски? Абсолютно. Гарри, как недорыцарь на черном коне, вечно лезет не в свои дела.  Она приподнялась на локте, ее глаза заблестели азартом сплетницы, сорвавшей крупный куш. — Ты знаешь, что мой отец, когда ухаживал за мамой, в порыве ревности разбил машину ее бывшего? В хлам. А она… только сильнее влюбилась. Потому что поняла — без нее он жить не может. Это как высшая математика страсти, Гермиона. Холодность — это равнодушие. А ярость… — она томно прикрыла глаза, — ярость — это высшая форма одержимости. «Бьет — значит, не может иначе. Значит, ты для него — всё». Бьет — значит любит! Слова, уродливые и чужие, падали в тишину комнаты, но не отскакивали, а застревали где-то глубоко внутри, в той ранней, оглушенной части души Гермионы, которая все еще помнила Драко на обрыве — сильного, красивого, смотрящего на нее, как на чудо. Может, Панси, со своим циничным, искаженным, но таким житейским опытом, права? Может, именно так и выглядит настоящая, невыдуманная страсть — нежная и разрушительная одновременно? Может, отец с его ледяным молчанием и есть образец равнодушия, а пыл Драко, даже ужасный, — доказательство обратного? Она не согласилась вслух. Но и не возразила. Молчание было знаком того, что яд начал свое тихое действие. Ей нужно было подумать над этим в одиночестве.

***

Драко ждал ее не у дома, не у школы — это было бы слишком просто, слишком навязчиво. Он устроил ловушку в месте, где она точно не рассчитывала бы с ним пересечься: на пешеходном мостике через реку, по дороге из библиотеки. Место было публичным, солнечным, и крайне невинным. Гермиона увидела его, прислонившегося к деревянной ограде моста, и сердце упало в пятки, замерло, а потом забилось с бешеной силой. Она попыталась пройти мимо, смотря прямо перед собой. — Гермиона. Он не кричал. Он не хватал ее за руки, как тогда. Имя сорвалось с его уст так трогательно и щепетильно, что внутри нее что-то да оборвалось. И в этом одном слове было столько сломанной тоски, что ее ноги предательски остановились. Грейнджер обернулась и чуть не ахнула. Перед ней стоял не самоуверенный красавец и не разъяренный тиран. Перед ней был призрак былого Драко. Бледный, с глубокими тенями под глазами, в помятой рубашке. Он не брился несколько дней. В общем и целом, он больше походил на побитого щенка, чем на горячего мачо. В его опущенных руках он нервно перебирал пачку сигарет, но не решался закуривать при ней. Вероятно, помнил, что ей не нравился запах табака. Он просто смотрел на нее, и в его серых глазах, обычно таких уверенных, бушевала такая бездонная, немыслимая мука, что ее дыхание перехватило. — Я… я не могу спать, — его голос был хриплым шепотом, едва слышным над шумом реки. — Я вижу твое лицо. Тот момент. И… — Малфой сглотнул, отвел взгляд, будто не в силах вынести ее взгляд. — Я готов отдать все, чтобы отмотать время назад. Отрубить себе эту руку. Сжечь себя заживо. Только бы ты больше никогда не смотрела на меня так, как тогда. Он не пытался обнять ее. Не умолял громко. Он стоял, сломленный и безоружный, и его покаяние было физическим, почти осязаемым. Это не было оправданием. Это было саморазрушением. И против этой сокрушительной, искренней боли ее собственный гнев и страх вдруг показались хрупкими, почти эгоистичными. — Драко… — вырвалось у нее, и в голосе прозвучала жалость.  Проклятая, слабая жалость к нему. Услышав свое имя, он поднял на нее взгляд. В его глазах вспыхнула крошечная, робкая надежда. — Давай просто поговорим. Пожалуйста. Как раньше. Хоть пять минут. Я… я большего не прошу. Она простила. Не словами. Молчаливым кивком и разрешением следовать за ней в маленькое кафе у набережной. Разрешением снова существовать в ее пространстве и жизни.  Это явно было примирением, заключенным на руинах ее доверия и его отчаяния. Но для него, она видела по внезапно оживившемуся взгляду, это было все равно что глоток воздуха для утопающего.

***

Командировка отца висела в доме облегчением. Воздух, наконец, можно было вдыхать полной грудью. Идея пришла от Джейн, неожиданно и просто, за завтраком: — На улице адская жара. Гермиона, почему бы не позвать Драко? Пусть освежится вместе с нами бассейне. Лиззи будет в восторге от такой компании. Гермиона смотрела на мать, ища в ее глазах подвох, иронию, боль. Но видела лишь усталое желание простого, солнечного дня, проведенного в спокойствии и кругу близких. Желание отдохнуть от напряжения, которое, как тяжелый газ, заполнило каждый угол дома после сцены в кабинете. Драко приехал не как любовник на свидание. Он приехал как… гость. Простой, непритязательный. В темных плавках, с полотенцем через плечо. В руках у него была огромная, пестрая коробка пломбира, от которой Лиззи взвизгнула так, что, казалось, слетели птицы с деревьев в испуге. То, что происходило потом, было похоже на хорошо поставленную, яркую пьесу. Драко в воде превратился в идеальную картинку из рекламы счастливой жизни. Он возил Лиззи на спине, изображая дельфина, терпеливо нырял за каждой брошенной ею игрушкой, устроил «водную битву», от которой девочка хохотала до слез. Джейн, полулежа в шезлонге, наблюдала из-под солнцезащитных очков. На ее губах играла легкая, задумчивая улыбка.  Она видела не опасного психопата, которого описал муж. Она видела красивого, атлетичного юношу, который умеет обращаться с детьми, вежливо шутит с хозяйкой дома и смотрит на ее старшую дочь взглядом, полным обожания. Он был галантен, остроумен и совершенно безопасен. Он вписывался в этот летний полдень, как последний, недостающий элемент идеальной акварели. Произошедшее между детьми, было не больше, чем простым непониманием и юношеским максимализмом.  Гермиона стояла по щиколотку в воде и наблюдала. В груди клубилось что-то теплое и горькое одновременно. Вот он, какой он может быть. Ласковый. Веселый. Нормальный. Ее мама улыбается. Ее сестра счастлива. Разве это не доказательство? Разве ледяное молчание отца не ошибка по сравнению с этой живой, солнечной картиной? Драко, вынырнув рядом с Лиззи, поймал ее взгляд через брызги. Он не улыбался широко. Он лишь чуть прищурился, и в его взгляде мелькнуло что-то глубокое, понимающее. Молчаливый вопрос: «Видишь? Вот он, я. Тот, кого ты хочешь видеть». И ей отчаянно захотелось поверить, что это — правда. Единственная правда. Идиллию разорвал звук, которого не ждали до вечера. Глухой, уверенный рокот двигателя отцовского «Рендж Ровера» на гравийной подъездной дорожке. Все замерли. Смех Лиззи оборвался на полуслове. Джейн медленно приподнялась в шезлонге. Гермиона почувствовала, как лед пробежал по спине, несмотря на палящее солнце. Драко был единственным, кто отреагировал не мгновенным испугом, а плавным, почти незаметным движением. Он аккуратно поставил Лиззи на ножки у бортика и легко, без лишнего шума, выпрыгнул из бассейна. Вода стекала с его атлетичного тела, но в его позе не было ни капли смущения или готовности к бегству. Была собранность. Спокойная, почти холодная готовность встретить то, что должно случиться. Генри Грейнджер вышел из машины. Он выглядел усталым после дороги, в руке — кейс. Его взгляд, скользнув по жене, младшей дочери, на долю секунды задержался на Гермионе, стоящей бледной статуей в воде. А потом переместился на Драко. На того, кто стоял на его террасе, капая его водой на его плитку. Ни один мускул не дрогнул на лице Генри. Но воздух вокруг него сгустился, стал тяжелым и электропроводным. Это была не ярость. Это была тишина перед детонацией всего мироздания. — Добрый день, мистер Грейнджер, — голос Драко прозвучал четко, вежливо, нарушая гнетущее молчание. Он не извинялся за свое присутствие. Он констатировал факт. Генри проигнорировал его, как игнорируют надоедливую муху. Его глаза, холодные, как айсберги, вернулись к жене и дочерям. Когда он заговорил, его голос был низким, ровным и не оставлял места для обсуждения. — В дом. Все. Немедленно. Лиззи, почувствовав недетский ужас в низком голосе отца, разрыдалась. Джейн сорвалась с шезлонга, обхватила мокрую, дрожащую дочь и почти побежала к двери, сурово смотря то на Генри, то на Гермиону. Она вывела младшую дочь в дом и что-то прошептала, прежде чем вернуться на веранду. Гермиона стояла, будто вростая ногами в дно бассейна. Ей хотелось провалиться, исчезнуть, раствориться в хлорированной воде. Взгляд отца прошел по ней, как лезвие, и в нем не было ничего – ни ярости, ни боли. Было чистое, стерильное разочарование. К ней и к этой ситуации. Ко всему, что происходило в его отсутствие. Затем он повернулся и тяжелыми, мерными шагами пошел к входной двери, даже не удостоив Драко второго взгляда. Джейн перехватила мужа, ловко впиваясь руками в его плечо, и потащила внутрь, раздраженно высказывая ему за такое поведение.  На террасе остались двое. Гермиона, дрожащая от холода и стыда. И Драко. Он не пытался ее утешить или оправдываться. Он спокойно подошел к своему полотенцу, вытер лицо, шею. Его движения были медленными, точными, будто он один в тишине после спектакля. Потом он поднял взгляд на нее. И в его серых глазах не было ни торжества, ни злорадства. Была лишь глубокая, уставшая печаль и… понимание. — Я уйду через калитку в саду, — тихо сказал он, его голос звучал приглушенно в пустом пространстве. — Чтобы не усугублять. — Мне жаль, что папа так реагирует… Он сделал шаг к ней, и она невольно отпрянула. Он остановился, и в его взгляде мелькнула боль. — Это ты прости. За… все это. Я хотел как лучше. Для тебя и для них. Он повернулся и ушел не через дом, а по дорожке, ведущей в глубину сада к задней калитке. Его спина в последних лучах солнца выглядела не побежденной, а… одинокой. И в этой одинокой фигуре, покидающей поле битвы, Гермиона снова, предательски, увидела жертву. Жертву предубеждений ее отца. Жертву обстоятельств. Войдя в дом, Гермиона наткнулась на ледяную тишину, гуще любой крика. Лиззи уже не плакала – ее увела наверх Джейн, чьи шаги теперь раздавались сверху, нервные и быстрые. В гостиной, стоя спиной к камину, в полной темноте (жалюзи были плотно закрыты), стоял Генри. Он снял пиджак, расстегнул воротник рубашки, но от этого он не выглядел расслабленнее. Он выглядел, как судья, готовый вынести вердикт. — Где он? – спросил отец, не глядя на нее. — Ушел. Через сад. — Умно. Избежал необходимости пройти мимо меня. – В голосе послышался ледяной яд. Он наконец повернул голову. – Ты совсем не соображаешь, что делаешь? Или тебе просто наплевать? — Папа, он просто… — НЕ «ПРОСТО»! – Голос его не повысился, но в нем зазвенела такая сдержанная мощь, что Гермиона физически отшатнулась. – Здесь, в моем доме, купался человек, который поднял на тебя руку. И ты привела его играть с твоей младшей сестрой? Показывать маме, какой он «чудесный»? Ты в своем уме?! Каждое слово било, как молот. Она хотела крикнуть, что все не так, что Драко изменился, что он раскаялся, что мама сама позвала. Но слова застревали в горле комом слез и стыда. — Я вижу, как он на тебя смотрит, Гермиона, – продолжил отец, и его голос внезапно стал усталым, почти безнадежным. – Это взгляд не влюбленного мальчишки. Это взгляд собственника. Того, кто уже поставил на тебе клеймо. И ты… ты сама помогаешь ему это делать.  Он подошел к ней вплотную. От него пахло дорогой кожей сидений и холодным потом долгой дороги. — С сегодняшнего дня его нога здесь не переступит порог. Ни под каким предлогом. Если я увижу его машину на нашей улице, сразу же сообщу в полицию. Если ты продолжишь с ним видеться… – он сделал паузу, и в его глазах что-то надломилось, – то ты делаешь выбор. Ты поняла? Гермиона молча кивнула, слезы наконец прорвались и потекли по щекам, но отец уже отвернулся. Разговор был окончен. — Это мы еще посмотрим!

***

Ночью в доме снова воцарилась та самая, давящая тишина. Гермиона лежала в кровати, уставившись в потолок. Ей казалось, что стены комнаты сжимаются. Вдруг в стекло ее балконной двери тихо щелкнул камешек. Потом еще один. Сердце бешено заколотилось. Она подкралась к окну, чуть раздвинула жалюзи. Внизу, в лунной тени старого дуба, стоял Драко. Он не махал, не кричал. Он просто стоял и смотрел на ее окно, зная, что она увидит. В его руке блеснул экран телефона. Через секунду на ее устройстве, лежащем в беззвучном режиме, всплыло сообщение: «Я знаю, что тебе сейчас тяжело. Просто знай – я здесь. Всегда. Неважно, что он говорит. Ты не одна. Спи спокойно, моя девочка.» Она прижала ладонь к холодному стеклу. Он пришел. Рискуя быть замеченным отцом. Он – тот, кто ее понимает. Кто не отвернется. Она не ответила на сообщение. Но и не оторвала взгляд от его фигуры внизу, пока он, постояв еще несколько минут, не растворился в ночной темноте. И когда он ушел, в комнате стало не свободнее, а пусто. Пусто и страшно. Она прошептала в темноту, слова, обращенные и к нему, и к себе, и к этому жестокому миру, который заставил ее выбирать: «Я не одна». Треснувшее стекло ее мира окончательно разошлось по двум непримиримым лагерям. И ей предстояло решить, по какую сторону трещины остаться.

***

Генри Грейнджер не спал ту ночь. Он стоял в темноте своего кабинета, глядя на спящую улицу, и в его голове, как на чертежной доске, выстраивались и отвергались планы. Вызов полиции? Бесполезно, пока не совершено явное преступление. Разговор с директором школы? Очернит Гермиону. Прямой запрет? Он уже видел, как это работает – делает запретный плод слаще. Нужен был другой подход. Ясный, недвусмысленный и мужской. Справиться с волком нужно на его территории, глядя ему в глаза. Утренние новости, которые Генри машинально включил за кофе, подсказали отправную точку. В сводке происшествий мелькнуло упоминание о разборке в районе старой промышленной зоны, где обитали «местные неуправляемые элементы». Там же, как он смутно припоминал со слов Гермионы в начале их «романа», Драко подрабатывал. Какая-то шиномонтажка. Джейн, заливавшая чай, увидела его лицо и на мгновение замерла. — Генри… Что ты задумал? — Заканчивать то, что должно было быть закончено давно, — отрезал он, не глядя на жену. — По-мужски. Он не стал брать служебный «Рейндж Ровер». Взял старый, немаркий седан, который не привлекал внимания. Ехать предстояло в другой Лондон. Не в тот, что с каменными фасадами и скверами, а в тот, что пахнет горелой резиной, машинным маслом и тоской. «Вулкан» — шиномонтаж на окраине — был именно таким местом, каким его представлял Генри: облупленная вывеска, грязные ворота, двор, уставленный колесами и разномастными автомобилями. Воздух гудел от дрели и шипел от пневматики. Генри вышел из машины, чувствуя, как его дорогие лоферы вязнут в маслянистой пыли. Его деловой костюм здесь казался костюмом астронавта, заброшенного на чужую, враждебную планету. Он увидел его сразу. Драко, в замасленных штанах и черной футболке с выцветшим черепом, управлял подъемником, снимая покрышку с разбитой «Хонды». Работал он легко, с какой-то врожденной, грубой грацией. Рядом курили и громко смеялись двое таких же, как он, типажей. Один из них – здоровый детина с шеей быка – первым заметил Генри. — Эй, папаша, тебе куда? Тут не проходной двор, — крикнул он, и в его голосе была неприкрытая насмешка. Драко обернулся. Увидев Генри, он не изменился в лице. Лишь на секунду замер, затем плавно опустил машину, вытер руки о тряпку и сделал несколько шагов навстречу, отсекая себя от приятелей. Его лицо было спокойным, почти вежливым, но в глазах – ледяная сталь. — Мистер Грейнджер, — произнес он, не повышая голоса. — Неожиданно. Машинка барахлит?  — Малфой. Нужно поговорить наедине. Приятели переглянулись, заинтересованно перестав смеяться. Драко кивнул в сторону угла гаража, где стояла ржавая будка с выбитым стеклом. — Ну там можно. Они отошли. Генри чувствовал на своей спине колючие взгляды. Это была его идея – говорить на территории Драко. Теперь он понимал, какую цену за это придется платить в виде потери психологического преимущества. В будке пахло плесенью, старым кофе и табаком. Генри не садился на заляпанное кресло. Драко прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Он ждал. — Оставь мою дочь в покое, — начал Генри без преамбул. Его голос в этой вонючей конуре звучал чересчур громко и вычурно. — По-хорошему. — По-хорошему? Гермиона знает, что вы здесь? — парировал Драко так же просто, как если бы сказал «я меняю шины». — Ты же понимаешь, что это не любовь, а болезнь. Ты ее калечишь. — Значит, не знает. Я защищал ее. От того, кто лезет, куда не следует. Генри почувствовал, как гнев подкатывает к горлу. Он сделал шаг вперед. — Не смей говорить о защите после того, как ударил ее! После того, как втерся в доверие и… осквернил ее в моем доме! Ты думал, я не знаю? Думал, что наглая улыбка и игры в бассейне что-то изменят? Ты – бандит. Грязь с улицы. А она… — голос Генри дрогнул, — она умная, чистая девочка. У нее есть отличное будущее. Она не пара такому… такому отбросу, как ты. Ты разрушишь ей жизнь. Все это кончится просто тем, что она от тебя забеременеет. Вся ее жизнь полетит под откос. Что ты можешь дать ей? Жизнь от калыма до калыма в старой однокомнатной квартирке? Он выпалил это, надеясь задеть, унизить, заставить отступить. Драко слушал, не двигаясь. Лишь уголок его рта дернулся в едва уловимой, холодной усмешке. Он не выглядел оскорбленным. Он выглядел… разочарованно-презрительным. — Чистая девочка со светлым будущим? Ты говоришь о ней, как о вещи, мистер Грейнджер. О дорогой безделушке, которую нужно поставить на правильную полку. Ты когда-нибудь спрашивал ее, чего она хочет?  Генри вспыхнул. — Не смей учить меня моей воспитывать дочь! Я знаю ее лучше, чем кто-либо! — Нет, — тихо, но отчетливо сказал Драко. — Ты знаешь ту куклу, которую сам придумал. А я знаю ее настоящую. Ту, которой страшно. Которая хочет, чтобы ее любили не за правильные оценки, а просто так. Даже если это любовь… с грязными руками. — Он разжал скрещенные руки и показал свои ладони, испачканные въевшейся грязью и маслом. — Твоя «любовь» доведет ее до беды. До больницы. Или до кладбища, — прошипел Генри, уже на грани. — А твое равнодушие уже довело, — отрезал Драко. Его глаза сузились. — Она уже в ловушке. Только не моей. Вы все давите на нее, требуя быть идеальной. А я… я единственный, кто принимает ее любой. С синяками, со страхами, с грехами. И она это знает. Поэтому она ко мне придет. Всегда. Генри понял, что проиграл. Слова здесь не работали. Угрозы — тоже. Этот парень жил по другим законам. Он видел в Гермионе не дочь архитектора Грейнджера, а просто девушку, которую можно присвоить. И его аргументы, уродливые и опасные, для нее, запертой в башне отцовских ожиданий, звучали как освобождение. — Если ты подойдешь к ней, к нашему дому… — начал Генри, но голос уже сдавал. — Что? Вызовешь полицию? — Драко усмехнулся уже открыто. — Вызывайте. Мне не впервой. Но подумайте, что скажут в вашем круге, когда фотография вашей дочери и «бандита с окраины» попадет в таблоиды? Кого осудят больше? Меня? Или вас, мистер Грейнджер, который не смог уберечь свою «чистую девочку»? Это был низкий, смертельный удар. Удар не в челюсть, а в самое больное место — репутацию, социальный статус, тщедушный мирок «приличного человека». Генри побледнел. Он больше ничего не сказал. Он развернулся и вышел из будки, чувствуя на себе взгляд Драко — тяжелый, неумолимый, победный. — Я тебя предупредил. Приятели у гаража проводили его насмешливыми взглядами и негромким пересвистом. Генри сел в машину, руки его дрожали. Он не смог его сломить. Напротив, он сам почувствовал себя униженным, выставленным на посмешище. И самое страшное — в словах этого мерзавца была доля правды. Ужасающей, извращенной правды. По дороге домой он звонил Джейн. — Встречай Гермиону из школы сама. Не отпускай одну ни на минуту. Купи ей новый телефон. С отслеживанием. И найми ей репетитора. На каждый день. Чтобы у нее не было свободной минуты.

***

Машина Генри Грейнджера скрылась за поворотом, оставив после себя облако пыли и чувство горького поражения, которое, впрочем, Драко не испытывал. Он стоял посреди двора «Вулкана», глядя в пустоту. Внутри не бушевала ярость. Была холодная, кристальная ясность. Генри не сломался, но показал свою ахиллесову пяту: страх перед скандалом, перед потерей лица. Это можно было использовать. Но для этого нужен был новый, более убедительный ход. Нужна была не просто симпатия Гермионы. Нужно было ее безоговорочное сочувствие. Ее вина перед ним. Он медленно повернулся к своим приятелям. Гойл, здоровяк с бычьей шеей, затушил окурок и поднял бровь. — Ну что, отбрил мажорного папашу? — Он думает, что отбрил меня, — тихо сказал Драко. Его голос был ровным, лишенным эмоций. — Грегори. Поможешь мне с кое-чем? Гойл насторожился. Когда Драко говорил таким тоном, дело пахло серьезной дракой или чем-то еще более мутным. — В чем дело? Драко не ответил сразу. Он огляделся, его взгляд скользнул по ряду машин, ожидающих ремонта, и остановился на старой, помятой «Тойоте» с ржавой дверью. Он подошел к ней, погладил ладонью холодный металл, будто оценивая его твердость. — Он приехал ко мне на работу, — сказал Драко, глядя на дверцу. — Угрожал и унижал. И ты знаешь, Грег? В чем-то он прав. Он повернулся к Гойлу. В его глазах горел странный, почти фанатичный блеск. — Я – грязь. И я слишком сильно хочу того, что чисто. Иногда… чтобы что-то чистое к тебе потянулось, нужно самому стать жертвой. Нужно показать, что тебя бьют те, кто «чище». Понимаешь? Гойл понимал смутно. Он понимал только, что Драко задумал какую-то хрень, и от него сейчас потребуется участие. — Чего ты хочешь, Драко? — Я хочу, чтобы ты меня ударил, — сказал Драко просто, как если бы попросил передать гаечный ключ. Гойл остолбенел. — Ты чего, обалдел? Я тебе не… — Не до полусмерти, — перебил его Драко. Он уже снял с себя замасленную футболку, обнажив торс. — Пару раз, чтобы остались синяки, но не сломал ничего. И помни про почки. — Драко, я… — Сделай это как друг, — голос Драко стал жестким, в нем прозвучала стальная нота, не терпящая возражений. — Или ты думаешь, я сам не могу? Я могу. Но это должно выглядеть убедительно. Потом, не дав Гойлу опомниться, Драко резко развернулся к «Тойоте». Он замер на секунду, оценивая расстояние, затем с коротким, сдавленным выдохом со всей силы ткнулся лицом в острый край открытой дверцы. Раздался глухой, костный хруст, от которого у Гойла похолодело внутри. Драко отшатнулся, пошатываясь. Из его носа хлынула алая, яркая струя крови, заливая подбородок, шею, капая на голую грудь. Он крякнул, вытер лицо тыльной стороной ладони, смотря на кровь с каким-то отстраненным любопытством. Нос явно был сломан. — Твою мать…  — выдохнул Гойл. — Теперь – ты, — хрипло сказал Драко, глотая кровь, стекавшую по горлу. Он выпрямился, широко расставив ноги, и похлопал себя ладонями по солнечному сплетению. — Давай, Грегори. Не жалей. Чем хуже, тем лучше. Гойл, стиснув зубы, подошел. Он не хотел этого делать, но отказ от приказа Драко в их иерархии был немыслим. Он сжал кулак, отвел руку и со всей дури всадил Драко в живот, чуть левее центра. Драко согнулся пополам с хриплым, беззвучным выдохом. Воздух вырвался из легких свистом. Он едва устоял на ногах, опершись руками о колени. — Еще, — просипел он, не поднимая головы. Гойл выругался и нанес второй удар, чуть ниже первого. На этот раз Драко с глухим стоном опустился на одно колено, но тут же оттолкнулся и поднялся. Дышать ему было больно, каждое движение отзывалось огненной волной в животе. Но в его глазах, помутневших от боли, читалось удовлетворение. — Достаточно, — хрипло сказал он. — Спасибо. Он подошел к крану с водой, сунул голову под струю, смывая кровь с лица. Вода окрасилась в розовый цвет. Когда он поднял голову, его лицо было бледным, нос распухшим и покосившимся, под глазами уже наливались синевой будущие фингалы. Он поймал свое отражение в грязном осколке бокового зеркала и слабо улыбнулся. Идеально. — Теперь, — сказал он Гойлу, голос стал гнусавым из-за распухшего носа, — отвези меня к аптеке. Купить бинты и лед.  Гойл только кивнул, слишком ошеломленный, чтобы задавать вопросы. Он помог Драко дойти до своей развалюхи, усадил на пассажирское сиденье. Драко сидел, прислонив голову к стеклу, прижимая к лицу тряпку, пропитанную ледяной водой из старого термоса. Боль была огненной и настоящей.