Золотая середина

Следующий день в доме Грейнджеров был похож на жизнь в осажденной крепости после неудачной вылазки командира. Воздух был густым от невысказанного. Генри отсутствовал на завтраке, и его кабинет на втором этаже хранил гробовое молчание. Джейн вела себя осторожно-нейтрально: налила Гермионе сок, положила тост, но ее взгляд скользил по дочери, будто пытаясь прочитать что-то на непроницаемой поверхности. Она не произносила планов о тотальном контроле — лишь тяжело вздыхала, глядя в окно. Запрет на общение с Драко висел в воздухе неозвученным, но абсолютным приговором. Даже Лиззи, обычно болтливая, копошилась над тарелкой молча, чувствуя грозовое напряжение. Гермиона проглотила завтрак, не ощущая вкуса. Каждый звук ножа о тарелку отдавался в висках. Внутри нее бушевал вихрь: стыд от вчерашней сцены у бассейна, леденящий страх перед отцом и — предательская, слабая искра тоски по тому, чье присутствие вчера наполнило дом смехом. Она ловила себя на мысли: «А что, если он прав? Что, если это единственный, кто видит меня настоящую?». И тут же мысленно одергивала себя, вспоминая холодные глаза отца и его приговор: «Ты делаешь выбор». Она почти ждала, что мать, как тюремный надзиратель, повезет ее в школу и будет ждать у ворот. Но Джейн лишь грустно кивнула, когда Гермиона взяла рюкзак. «Будь осторожна, милая», — только и сказала она, и в этой осторожности было больше страха, чем в любом крике. Прогулка от школы до дома в тот день была для Гермионы марш-броском по вражеской территории. Она ждала засады — взгляда отца из окна, внезапного появления матери. Но тротуар был пуст. И когда она уже почти ощутила горьковатый вкус облегчения, его «Форд» бесшумно подкатил к обочине прямо перед ней. Пассажирская дверь приоткрылась. — Садись. Пожалуйста. На пять минут. Голос изнутри был глухим, гнусавым. Не тот уверенный бархатный баритон, а что-то сломанное, искаженное. Сердце Гермионы сделало сальто. Запрет отца прозвучал в ушах оглушительным звоном. Но любопытство — и то липкое, тоскующее чувство, которое она не могла задавить, — оказалось сильнее. Она оглянулась, словно вор, и юркнула внутрь, захлопнув дверь. Запах в салоне был знакомым — кожа, старая музыкальная система, его одеколон. Но сегодня к нему примешивался новый, металлический и медицинский запах — кровь, йод, мазь. И тогда, в тусклом свете, падающем сквозь тонированные стекла, она наконец увидела. — Драко… — его имя вырвалось шепотом, полным чистого ужаса. Он сидел, откинув голову на подголовник, будто ему было тяжело ее держать. Его профиль, всегда такой четкий и гордый, был разрушен. Нос — не просто разбит. Он был сломан, искривлен, превращен в уродливую шишку сине-багрового цвета, уродливо вспухшую посередине лица. От переносицы веером расходились глубокие, чернильные синяки, захватившие подглазья и скулы. На левой скуле зиял свежий, рваный рассек, будто кожу разорвали изнутри. Его верхняя губа была распухшей, в трещинах, с запекшейся в уголках кровью. Он дышал ртом, неглубоко и с присвистом. Он повернул к ней голову — медленно, болезненно. И в его серых глазах, обычно таких ясных и пронзительных, плавала не боль даже — а глубокая, животная усталость и что-то вроде стыда. — Привет, — попытался он сказать, и получился хриплый, гнусавый звук. — Боже… что… кто? — Она протянула руку, но не посмела прикоснуться, замерла в сантиметре от его избитой щеки. Ее пальцы дрожали. — Ничего. Сам нарвался. — Не ври мне! — ее голос сорвался, отчаянный и требовательный. Она схватила его за запястье. — Кто это сделал? Ты же дрался? С кем? Он отвел взгляд в сторону, в окно, где проплывал чужой, равнодушный мир. — Забудь, Гермиона. Не твоя забота. — МОЯ ЗАБОТА! — она тряхнула его руку, и он не сдержал резкого, сдавленного вдоха, инстинктивно прижимая свободную руку к ребрам. Это движение, это неподдельное страдание, было для нее как удар током. Догадка, леденящая и невыносимая, оформилась в уме. — Это… из-за вчерашнего? Из-за того, что папа… видел тебя? Драко молчал. Его грудь тяжело вздымалась. Он не отрицал. — Драко, смотри на меня. СКАЖИ! Он медленно, с трудом, повернул к ней лицо. В его опухших глазах стояла такая немыслимая смесь боли, унижения и покорности, что у нее перехватило дыхание. — Твой отец, — прошептал он сквозь сжатые, потрескавшиеся губы. Слово вышло клейким, искаженным комком звуков. В салоне стало тихо. Слишком тихо. Гермиона слышала только свистящее дыхание Драко и гул крови в собственных ушах. — Что? — ее собственный голос прозвучал глухо, будто из другого конца туннеля. — Вчера. После того, как вы ушли. Он приехал на «Вулкан». — Драко говорил с паузами, подбирая слова, которые давались с болью. — Сказал… поговорить. Он был спокоен сначала. Говорил, что я — грязь и опозорил его дом. Требовал уйти. Я… я сказал, что не могу. Что люблю тебя. Что ты… не вещь, которую можно отдать или забрать. Он замолчал, сглотнул, и это простое движение заставило его зажмуриться от боли. — Он… взбесился. Это его… доконало. Он закричал, что я ворую не только тебя, но и его вещи. Что я ползаю по его жизни, как таракан. Гермиона слушала, не двигаясь. Перед ее глазами, как в кошмарном кино, вставал образ отца. Не того, что читает газету в кресле. Другого. Незнакомого. Яростного. — И… что он сделал? — Он ударил сначала в нос… — Драко на секунду закрыл глаза, — потом он просто набросился. Я не ожидал… не ожидал, что он сможет… — он еле заметно коснулся кончиками пальцев своего страшного носа, — А он… он бил. Я пытался прикрыться, встать… но он был как бешеный. Он кричал… кричал, что убьет. Что я никогда к тебе не подойду. Пока он… пока он не убедится, что я не могу. Рассказ был прерывистым, наполненным чудовищными, бытовыми деталями, которые невозможно выдумать: описание того, как скрипел пол под его коленями, как пахла пыль и масло, смешанные с кровью, как выглядело лицо Генри в полумраке будки — нечеловеческое, искаженное ненавистью. — Покажи, — сказала Гермиона. Ее голос был тихим и плоским, как лезвие. — Нет. Не надо. — ПОКАЖИ МНЕ, ЧТО ОН СДЕЛАЛ! Он взглянул на нее — и в его взгляде было столько стыда, столько сломленной гордости, что ей стало физически плохо. Медленно, словно каждое движение стоило невероятных усилий, он расстегнул свою черную куртку на молнию. Потом, заставив себя, взялся за подол простой серой футболки и стал медленно задирать ее вверх. Гермиона задохнулась. Его торс был полем жестокой, свежей бойни. Прямо под грудной клеткой зиял чудовищный синяк — багрово-черный в центре, с расходящимися лучами синего и желтого. След кулака. Выше, на ребрах с правой стороны — еще одно пятно, меньшее, но более концентрированное, почти черное. Меж ребер виднелись полосы от ударов чем-то узким — возможно, носком ботинка. Это не было следствием уличной драки. Это было методичное, яростное избиение человека, который не сопротивлялся или не мог сопротивляться. Картина домашнего насилия, вынесенная на чужое, грязное тело. — Он… он хотел тебя убить, — прошептала она. В ее голове рухнул последний оплот. Образ отца-защитника, отца-опоры разбился вдребезги, разрезав ей душу осколками. — Нет… — слабо попробовал возразить Драко, опуская футболку, его руки дрожали. — Он просто… не знал, что делать. Он боится. Боится меня. Боится потерять тебя. Я… я его понимаю. — ПОНЯТЬ? — ее крик разорвал тишину салона. — Ты понимаешь человека, который избил тебя до полусмерти?! Посмотри на себя! Он сломал тебе нос! Он мог убить! — Но он не убил, — тихо, с какой-то извращенной покорностью сказал Драко. — И я… я не подавал в полицию. Не буду. Он твой отец. Я не хочу, чтобы у тебя были из-за меня еще большие проблемы. Пусть думает, что победил. Эти слова стали последней каплей. Он, избитый, униженный, сломанный, думал не о мести, не о справедливости. Он думал о ней. О том, как оградить ее от последствий. В ней что-то переломилось. Холодная, ясная ярость, чище и страшнее любой истерики, заполнила каждую клетку. — Он не победил, — сказала она ледяным тоном, которого раньше в ее голосе не было. — Он проиграл. Все. Навсегда. Она посмотрела на Драко — на его изуродованное, преданное лицо, на его тело, согбенное под тяжестью ее отцовской ярости. И в этот момент он перестал быть просто парнем, которого она любила или боялась. Он стал живым, дышащим доказательством преступления. Ее личным мучеником. — Я не оставлю тебя, — сказала она твердо, кладя свою руку поверх его дрожащей. — Никогда. И ему за это придется ответить. Драко ничего не ответил. Он лишь накрыл ее руку своей — ладонью, в которой засохли капли его же крови. Он не улыбнулся. Он просто смотрел на нее, и в его опухших глазах, казалось, стояла благодарность. Благодарность жертвы своему спасителю. Иллюзия была полной, отшлифованной до блеска его болью и ее чувством вины. Когда она вышла из машины, ее мир был другим. В нем не было отца. Были только она и он. И стена ненависти, которую она теперь должна была возвести между собой и тем, кто осмелился так покалечить того, кого она… кого она, как она теперь с ужасом и ясностью поняла, все еще любила. И будет защищать. Ценой чего угодно. А Драко, дождавшись, пока она скроется в переулке, ведущем к дому, осторожно потрогал свой нос. Боль ударила с новой силой, заставив его вздрогнуть. Но сквозь боль пробивалось холодное, чистое торжество. Он засунул руку под футболку, нащупал липкую поверхность самого страшного синяка — того, что сделал себе сам, острием монтировки, прижатой к животу. Настоящая боль была здесь. Но и настоящая победа тоже. Он вложил в ее руки не просто нож. Он вложил в нее топор палача и поставил на эшафот ее собственную семью. Теперь она сама, с яростью и чувством праведного долга, будет рубить канаты, которые ее удерживали. И падать будет прямиком в его ожидающие объятия. *** Дом встретил Гермиону ледяной, выхолощенной тишиной. Но внутри нее бушевал ураган. Она влетела в прихожую, сбросила рюкзак так, что он с глухим стуком ударился о стену, и не сбавляя шага, прошла через гостиную. Ее шаги отдавались гулко по паркету, как удары молота по гробовой крышке. Дверь в отцовский кабинет была прикрыта. Она не постучала. Она врезалась в нее плечом, и тяжелая дубовая створка с грохотом распахнулась, ударившись об упор. Генри Грейнджер сидел за своим идеально чистым столом, изучая чертежи. Он вздрогнул от неожиданности, поднял голову. На его лице отразилось сначала недоумение, затем — привычная уже холодная строгость. — Гермиона, что за манеры? Выйди и зайди, как положено. Она не вышла. Она замерла посреди кабинета, вся дрожа от сдерживаемой ярости, кулаки сжаты у боков. Ее дыхание было прерывистым, свистящим. — Ты… ты чудовище, — выдохнула она, голос дрожал, но не от страха, а от лютой ненависти. Генри медленно отодвинул стул и поднялся. Его лицо стало каменным. — Ты забываешься, молодая леди. Выйди из кабинета. — НЕТ! — крикнула она так, что, казалось, задрожали стекла в книжных шкафах. — Я не выйду! Я хочу посмотреть тебе в глаза! Посмотреть в глаза человеку, который… который способен на ТАКОЕ! — О чем ты говоришь? — в голосе Генри прозвучало раздражение, но где-то в глубине глаз мелькнула тень тревоги. Он не понимал поворота. Он ждал тихого неповиновения, слез, может, молчаливой просьбы. Но не этого бешенства. — О Драко! О том, что ТЫ сделал! — она сделала шаг вперед, и ее глаза, полные слез ярости, сверлили его. — Ты поехал к нему! На его работу! Ты напал на него! Избил! Сам! Как последний подонок с улицы! Генри побледнел. Он мгновенно понял, о чем речь. Но контекст, который вкладывала в слова дочь, был настолько чудовищно искажен, что на секунду его охватило ощущение сюрреализма. — Ты не понимаешь, о чем говоришь. Я с ним разговаривал. Да. Но я… — РАЗГОВАРИВАЛ?! — ее смех прозвучал горько и истерично. — Это ты называешь разговором?! СЛОМАННЫЙ НОС?! СИНЯКИ ПО ВСЕМУ ТЕЛУ, КОТОРЫЕ ОН ЕЛЕ СКРЫВАЕТ?! ТЫ ЧУТЬ НЕ УБИЛ ЕГО! — Гермиона, успокойся и выслушай, — голос Генри стал жестким, отец пытался вернуть контроль. — Он тебе врет. Манипулирует тобой. Я не трогал его. — ВРЁТ? — она закричала так, что у самой перехватило дыхание. — Я САМА ВИДЕЛА! Я видела его лицо, отец! Оно все в крови и синяках! Я видела его живот! Там… там черные пятна от твоих ударов! Он еле дышал! Он не мог встать прямо! И ты смеешь говорить, что он ВРЁТ?! В дверях кабинета возникла тень. Джейн, привлеченная криками, стояла на пороге, бледная как полотно, одна рука прижата к горлу. Ее взгляд метался от разъяренной дочери к мужу, лицо которого стало непроницаемой маской, под которой, однако, бушевало нечто страшное — ярость от несправедливого обвинения и леденящий ужас от понимания, насколько мастерски его обставили. — Что… что происходит? — тихо спросила Джейн. — Он избил Драко! — обернулась к ней Гермиона, и в ее глазах стояли слезы, но не от жалости к отцу, а от ярости за другого. — Вчера! После того, как уехал! Он нашел его на работе и… и набросился на него! Бил ногами! Бил, пока Драко не упал! А теперь врет мне в лицо! Джейн уставилась на мужа. В ее взгляде был вопрос, полный ужаса и неверия. — Генри… это правда? Ты… ты его ударил? Генри закрыл глаза на секунду. Он видел в них обоих одно и то же: готовность поверить худшему. В глазах дочери — ненависть. В глазах жены — шок и страх. Обе уже осудили его на основе лжи того психопата. — Я не избивал его, — сказал он с ледяной четкостью, глядя прямо на Гермиону. — Мы говорили. Была словесная перепалка. Он провоцировал. Но я НЕ поднимал на него руку. Никогда. Ни на кого не поднимал. И ты это знаешь. — Я ничего не знаю! — завопила Гермиона. — Я знаю только, что видела! И я ВЕРЮ ЕМУ! Потому что он ничего не скрывал! Он показал мне все! А ты… ты только врешь и прячешься за свои принципы! Ты не мой отец! Настоящий отец не стал бы делать ТАКОГО и потом лгать в глаза! Эти слова повисли в воздухе, острые и окончательные, как приговор. Джейн ахнула. Генри стоял не двигаясь, будто его действительно ударили ножом в сердце. Все его «правильные» поступки, вся его забота, его попытки защитить — все было перечеркнуто, обесценено одной мастерской ложью и ее слепой верой в того, кто ее избил и, как он теперь был уверен, сделал с ней Бог знает что. — Выйди, — тихо сказал он. В его голосе не было ни злости, ни даже боли. Только пустота. Пустота и лед. — С удовольствием! — выкрикнула Гермиона. — Я ненавижу этот дом! И ненавижу тебя! Она развернулась и выбежала из кабинета, сметая на ходу папку с края стола. Бумаги веером разлетелись по полу. В кабинете воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Генри. Джейн смотрела на него, и в ее глазах читался немой вопрос: «Так… было?» Генри не стал ничего объяснять. Объяснять бесполезно. Он медленно опустился в кресло, отвернулся к окну. Его спина, всегда такая прямая, сгорбилась. — Джейн… — начал он, но голос сорвался. — Я… я проверю ее, — пробормотала Джейн, не зная, что еще сказать, и выскользнула из кабинета, тихо прикрыв дверь. Гермиона тем временем ворвалась в свою комнату, захлопнула дверь и щелкнула ключом в замке. Звук поворачивающегося механизма прозвучал как щелчок взведенного курка. Она прислонилась спиной к дереву, и тогда, наконец, по ее лицу хлынули слезы. Но это были не слезы раскаяния. Это были слезы ярости, обиды и какого-то искаженного, жгучего чувства праведности. Она защищала того, кого обидели. Она встала на сторону жертвы. И пусть весь мир, пусть даже ее собственная семья, против нее — она знает, что права. Она ВИДЕЛА доказательства. И она будет верна ему. Единственному, кто, как ей казалось, был с ней честен до конца. А в кабинете внизу Генри Грейнджер сидел в темноте наступающего вечера и понимал, что проиграл. Не мальчишке с улицы. Он проиграл дочери. Ее разум, ее доверие, ее любовь — все теперь принадлежало тому, кто оказался хитрее, подлее и готов на все. Война за душу Гермионы была окончена. Победитель определился. И это был не он. *** Сколько Гермиона себя помнила, Гарри Поттер всегда был проблемным ребенком. После смерти родителей, воспитываемый не самыми заботливыми родственничками, он рано научился полагаться на себя. Сбежать из дома на пару дней было для него привычным делом. Уйти к другу, заночевать в заброшенном сарае на окраине города, просто бродить по ночным улицам, чтобы доказать самому себе, что он свободен. Поэтому, когда в тот вечер после драки у школы он не вернулся домой, его семья, вздохнув, лишь покрутила у виска. “Носится где-то. Очухается и приползет”, — говорила на такое тетя Петунья.  Но день сменялся днем, а Гарри все не было. Не было ни звонков, ни сообщений, ни каких-либо следов. Мобильный не отвечал – или выключил или разрядился вовсе. В обычных местах, где он тусовался раньше, его не было. Первой тревогу забила Петунья. Впервые в ее голосе, тихом и недовольном раньше, появились нотки настоящей тревоги и страха. Через неделю отсутствия было подано официальное заявление в полицию.  В жизнь спокойного городка ворвалась чужая, тревожная реальность: листовки с улыбающимся Гарри висели на всех столбах, поисковый отряд волонтеров искал в подвалах и пустырях. Волна докатилась и до Хогварста. Полиция допрашивала всех, кто мог знать о Гарри хоть что-то. Особенно это касалось Панси и Гермионы. У Паркинсон следователи пробыли недолго. С широкими глазами и драматическим трепетом она рассказывала, каким он был “милым чудаком”, но особо ничего конкретного сказать не могла. — Он, как мне кажется, что-то чувствовал к Гермионе Грейнджер. Наверное, вам следует пойти к ней? – не преминула она вывернуться она, зажмурившись от напряжения. В доме Грейнджеров их визит стал еще одним ударом по и без того шаткому миру. Бледная Джейн пригласила их в гостиную. Услышав имя пропавшего друга, Гермиона спустилась вниз, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Под протокол она рассказала о их последней встрече, как Гарри провожал ее домой после драки с Драко. Конечно, она умолчала о том, что это была именно драка, сказав лишь, что они “поссорились”.  Глаза матери при этом вопросительно сверлили ее, но Гермиона упрямо смотрела в пол.  — Вы не знаете, с кем еще у мистера Поттера могли бы быть конфликты в последнее время? Однако, у ворот школы было достаточно свидетелей, видевших потасовку Гарри и Драко. Именно поэтому на “Вулкан” к Малфою пришли на следующий день. Двоих следователей в форме встретили на шиномонтажной станции спокойно. Потирая руки от масла с наклеенным пластырем на нос, Драко легко отвечал на все вопросы. Драку он отрицать не стал. — Да, было дело. Полез к моей девушке. Вспылил я немного, с кем не бывает, — Малфой усмехнулся, но из-за сломанного носа усмешка вышла малость кривой. — Защищал честь дамы. Мы обменялись парой ударов, а потом разошлись. Все, больше я его не видел. — И где вы были в тот вечер и на следующий день? — Здесь, — Драко развел руками, указывая на гаражи. — Сразу после стычки и до поздней ночи. Меня видели Винсент, Гойл, хозяин. Клиентов можете поспрашивать, которые тачки пригоняли. Я все время тут ремонтировал “Ауди” и “Форд Фокус” до самой ночи. Работы в сезон сейчас по горло. Машины сами себя не починят.  — А это вас кто так?  Драко поджал губу. — Не поладил с родителями своей девушки. Расспросы подтвердили его слова. Гойл и Крэбб, хоть и немного нервно, но единогласно, подтвердили, что Драко никуда не отлучался. А хозяин шиномонтажки, явно недовольный всей этой шумихой, также заявил, что парень работал не отходя от станка. Те клиенты, что в тот день приезжали на ремонт, помнили высокого блондина, меняющего им покрышки.  Алиби было железным. Хоть Малфой и был последним, кто публично конфликтовал с пропавшим, имел подтвержденное свидетельскими показаниями отсутствие возможности что-либо сделать в ключевые часы. Подозрение с него было снято, а дело зашло в тупик.  *** Разговоры в доме Гермионы после визита полиции сводились к односложным репликам. Она почти не выходила из комнаты, уткнувшись в учебники, которые не читала, лишь бы не встречаться ни с кем взглядами. В хмурый день, когда казалось, что само небо плачет, в дверь позвонили так отчаянно и беспрерывно, словно за ней стоял сам дьявол. Открыла Джейн. На пороге, не столько стояла, сколько висела на косяке Панси. Но не та гламурная и язвительная. Она была совершенно другой. Макияж растекся черным ручьем по щекам, сливаясь со слезами и дождем. Шикарное пальто было накинуто на какую-то домашнюю пижаму. Ее трясло.  — Ге… Гермиона, — выдохнула она, не видя Джейн. Ее взгляд безумно скользил по прихожей.  — Боже мой, Панси! Что случилось? — Джейн попыталась взять ее под руку, но Паркинсон вырвалась и, спотыкаясь, прошла в гостиную, где замерла посреди комнаты, обхватив себя руками за плечи.  Гермиона спустилась, услышав голос подруги. Увидев ее, она почувствовала ледяной ком в горле. — Панси? Что такое? Паркинсон обернулась. Ее огромные и пустые от шока глаза, нашли Грейнджер. — Они его нашли, — прошептала она, и голос сорвался в надрывную икоту. В комнату воцарилась звенящая тишина. Даже дождь за окном, казалось, притих в напряжении. — Кого? — глухо спросила Гермиона, уже зная ответ. Она уже чувствовала, как пол уходит из-под ног. — Гарри… — имя сорвалось с губ Панси вместе с новой порцией слез. Она закачалась, и Джейн ловко подхватила ее, усаживая в ближайшее кресло, — нашли. В глухой части парка, за озером, где только бродяги да собачники… Она говорила отрывисто, почти захлебываясь в истерике, из-за своего сбивчивого рассказа, вперемешку с рыданиями. — Старушка Пристли со своим уродливым мопсом гуляла вчера вечером. Это животное вдруг рвануло с поводка в самые дебри, куда никто не ходит. И его нашли под каким-то кустом… — Панси закрыла лицо руками, пока плечи судорожно тряслись. — Там был Гарри! Он… уже давно лежал там.  Каждое слово било по Гермионе, как молот. Она стояла, не двигаясь и не дыша. Перед глазами плыли круги. — Что..? – чужим и далеким голосом спросила она. Панси не отнимала рук от лица и просто покачала головой, зарыдав.  — Не говорят… ничего не говорят. Святые Боги, Гермиона, ну кто же это мог быть?! Кто?! Джейн, бледная как смерть, пыталась успокоить Пани, поила ее водой. Гермиона же стояла, отстраненная, наблюдая за этой сценой как будто со стороны. Внутри нее все замерло. Не стало ни ярости, ни обиды на отца. Остался только леденящий, всепроникающий ужас и одно имя, которое теперь звучало в ее черепе не мантрой спасения, а похоронным звоном. Она медленно, как автомат, повернулась и пошла к лестнице. Пансии звала ее что-то, но звуки доносились будто сквозь толщу воды. Войдя в свою комнату, Гермиона закрыла дверь. Не заперла. Просто закрыла. Подошла к окну. Дождь стекал по стеклу, искажая мир снаружи в абстрактные, текучие пятна. Она прижала лоб к холодному стеклу. Теперь она знала. Не подозревала. Знала. Тот, кого она защищала, оправдывала, кому верила вопреки всему… Тот, чьи синяки и сломанный нос она использовала как оружие против собственного отца… Драко же не мог это сделать?  Мысль была настолько чудовищной, что ее разум пытался отвергнуть ее, найти тысячу объяснений. Но факты, как острые осколки, складывались в одну картину. Исчезновение. Тело, спрятанное в чаще. Идеальное алиби, которое он сам так старательно обеспечил.