Руками не трогать

      Через год Лёша вылетел из универа, завалив сессию. Он почти сразу же ушёл в армию, и через три месяца его убили в Афганистане.       Деканат организовал поминки в столовой по бывшему студенту и выставил фотографию героя в фойе факультета. Павел долго стоял перед фотографией стриженого под ноль мальчишки с тонкой шеей, в пилотке с красной звездой, надетой слегка набок, в полевой военной форме, сжимающего автомат своими тонкими музыкальными пальчиками… У него, оказывается были слегка оттопыренные ушки и прямые ровные брови. Острый подбородок и ямочки на щеках. И совершенно невероятные огромные серые глаза.       Лёша смотрел с фотографии слегка испуганно и отстранённо, словно не верил, что с ним могло такое случиться.       Глаза и подбородок Павел помнил, а всего остального и видеть не мог из-за роскошной Лёшкиной гривы. Без неё он казался совсем мальчишкой, отчего его было невыносимо жалко до боли в сердце.       Но как Павел ни силился, он не мог припомнить, ни о чём они говорили, пока в первый вечер шли от сортира к столовой, ни про что Лёшенька ему рассказывал потом, когда они сдружились, не разлей вода, за две недели «на картошке». Ни даже почему они сразу рассорились напрочь чуть ли не в первый день занятий – и больше ни разу не общались весь последний год. Ничего, кроме свитера с оленями, запаха его шёлковых волос и ощущения его длинных стоп на своих лодыжках. Ничего больше.       На поминки он не пошёл. Там наверняка надо было бы встать и грустно и трогательно говорить, а Павел даже не знал, о чём. Что он очень хотел бы с ним дружить, но не сложилось? Что ему будет его не хватать всю жизнь? Что он будет теперь казнить себя за то, что был слишком занят собой, чтобы обратить внимание на лохматого парня, тонущего в дебрях античной философии, и предложить ему свою помощь? Так оно и было. Но всё уже произошло: необратимо, непоправимо и невозможно отмотать эти полгода назад, как киноплёнку. Лёши больше нет.       Три дня фотография стояла в фойе, украшенная цветами, среди бюстов античных философов. И все три дня оглушённый и ничего не соображавший Паша ходил мимо неё на цыпочках, точно снова боясь разбудить доверчивого лохматого мальчишку, прижавшегося к нему спиной. А на третий день, на физкультуре, он вдруг понял всем своим существом, что его нет, и больше никогда не будет – и заорал раненым зверем, упав на маты и колотя по ним кулаками в бессильной ярости. Но никто не подошёл к нему, не сел рядом и не погладил по плечу. Все почему-то молча вышли из зала и терпеливо ждали, пока он сам успокоится. А потом, когда он затих, вернулись и продолжали занятия, старательно отводя от него глаза.       Павел и так был не слишком общителен, а после этого случая и вовсе замкнулся в себе. Он молча вырвал фотопортрет Алексея из рук у завхоза, который на четвёртый день после поминок собирался отправить его на мусорку. И повесил его у себя дома, над столом, потеснив полки с книгами и географическую карту полушарий… Он выпросил у старосты Маши, которая тогда ездила с ними, единственную общую фотографию, снятую в последний день сельхозработ для газеты университета. Гарик Арутюнян, живший с Лёшей в одной комнатке в общаге, сам принёс ему пачку Лёшиных конспектов и нелепый брелок с кисточкой, который тот всегда таскал с собой, как талисман.       Павел проштудировал все эти уже никому не нужные конспекты от корки до корки и обнаружил, что Алексей был, мягко говоря, нерадивым студентом. Вместо изложения лекций и развёрнутых тезисов у него в полном беспорядке были записаны обрывки фраз и собственные, довольно странные, суждения. Например, что «мы пытаемся смотреться в тени на стене пещеры, как в зеркало, а это не фотография даже, а даггеротип»... Или что «хоть Сократ и был мерзким вонючим ядовитым старикашкой, но зато сделал свой образ жизни целой философией».       Павел часто ловил себя на том, что хохочет, читая Лёшкины записи, а потом долго сидит в собственном кресле, размазывая слёзы по щекам. Он бы всё отдал, чтобы вернуть тот день, когда они поссорились – но время неумолимо убивало в нём Лёшеньку снова и снова. Через полгода он уже не мог вспомнить его запах. Потом из памяти постепенно стёрся его голос. И наконец, самыми последними ушли ощущения его ладошки в своей руке и его ступней, воткнувшихся между его лодыжек. А лицо на фотографии в пилотке с автоматом в руках однажды стало совсем чужим и будто незнакомым. Только на общем фото лохматый мальчишка, стоящий с Павлом плечом к плечу в своём дурацком свитере с оленями, долгое время оставался для него будто живым. Но потом и это чувство ушло.       И тогда Павел снял со стены фотографии, сложил их в папку вместе с конспектами, положил сверху брелок, завязал тесёмки и больше никогда её не открывал, убрав в дальний ящик стола.       Руками не трогать.       Несмотря на всё душевные терзания, Павел продолжал ходить в спортзал и бассейн, вовремя стричься и менять пиджаки с рубашками. Он не хотел причинять лишнее беспокойство матери, которая и так болела то одним, то другим, и старела прямо на глазах. В университете Павел продолжал пахать, как проклятый, пока всем не стало очевидно, что его ждёт красный диплом и, разумеется, аспирантура. К пятому курсу он имел два десятка опубликованных в солидных научных журналах работ, на которые вяло нападали оппоненты, скорее по обязанности, чем даже из спортивного интереса.       Он защитил диплом по «сократикам» на «отлично», и тут ему пригодились все Лёшкины язвительные замечания, которые он помнил наизусть. Учёный совет, слушая его, кивал и ехидно улыбался, удивляясь сочному живому юмору и острому язычку его работы. И только он, Павел, один знал, что никакой его собственной заслуги в этом нет! Это был, на самом деле, не его диплом, а Лёшин – тот, который большеглазый лохматый парень в свитере с оленями должен был бы написать сам.       Но стране солдаты были нужнее, чем философы. И от понимания этого Павлу хотелось кричать и биться головой об стену… Но, разумеется, он этого не делал. Наоборот, он спокойно принимал поздравления и приглашение в аспирантуру. Он тщательно следил за собой, всегда гладко выбритый, одетый с иголочки, со свежей причёской и неизменно пахнущий одни и тем же ароматом сандалового дерева.       На этот аромат у Павла была странная аллергия: он переставал чувствовать какие-либо другие запахи вообще. Нет, у него не краснели глаза, не текло с носа, он не задыхался и не чувствовал себя нездоровым – но буквально капля сандалового аромата избавляла его ото всех других запахов. В том числе, и от соблазнительно пахнущих подмышек юношей, пришедших к доценту Павлу Петровичу постигать азы философии.       Он начал преподавать раньше, чем получил первую учёную степень, которую ему, вопреки устоявшимся правилам, присудили за собственноручно написанный учебник. Стиль изложения материала в нём был всё тем же язвительным и насмешливым, и Павел будто слышал звонкий мальчишечий голос, надиктовывавший ему строчку за строчкой, в своей голове. О да, с таким учебником Лёшенька не спал бы на лекциях и не путался бы во всех хитросплетениях философской мысли! Он с удовольствием вычитал бы его вдоль и поперёк, от корки до корки, смакуя каждое слово так, чтобы от зубов отскакивало!       Единственное, что обошло Павла стороной – так это личная жизнь. Сам он шутил, что женат на философии и не собирается изменять столь капризной и ревнивой даме. Все девушки, строившие на него матримониальные планы, включая умницу дочь декана и беспардонную хулиганку, племянницу ректора, вынуждены были кусать себе локотки и валить, несолоно хлебавши. Лакомый кусок добычи – успешный молодой интеллигентный парень с квартирой в центре Питера – оказался им всем не по зубам…       Руками не трогать!       Это сильно беспокоило и расстраивало его мать, которая мечтала хотя бы увидеть внуков. Но и с ней Павел грустно отшучивался, утверждая, что единственная женщина в его жизни – это она, а никакой другой ему не надо.       Впрочем, пару раз к нему подкатывали с другой стороны. Разумеется, тайком и намёками. Надо отдать им должное, вполне милые и воспитанные. Тактичные и ухоженные… Единственная их проблема была в том, что им что-то ещё было нужно от доцента Штиглица. Например, молодому симпатичному студенту – аспирантура, несмотря на его довольно посредственные знания и полное отсутствие интереса к выбранной стезе. А коллега-доцент, женатый и имевший двух дочерей, помимо более близких отношений, желал непременного соавторства научных работ, коими по причине занятости семейными хлопотами сам заниматься отнюдь не собирался…       Павел Петрович аккуратно снимал пальчики студента с лацкана своего пиджака, словно заблудившиеся насекомое, и мило улыбался: «А кой тебе годик? Восемнадцать-то исполнилось? Простите, милейший, но я не педофил!» Для настойчивого коллеги было припасено небрежно-снисходительное: «Уважаемый, вы, кажется, ошиблись томом! Я из первой части “Диалогов”, а никак не из второй. Поищите себе другой вариант для упражнений».       После этого от него отстали все: и женская, и мужская часть адептов науки сочли его то ли импотентом, то ли асексуалом, то ли тайно рукоположенным* монахом. Павел Петрович даже поваждал распространение этих слухов и сплетен, изредка подыгрывая особо рьяным злым языкам и приглашая на обед или на ужин в хорошем ресторане то скромного пастора, то одиозного политика, то известного литератора. Наконец, все сообразили, что он просто издевается, и потеряли к нему интерес.       А потом он стал доктором, защитив диссертацию по философам поздней античности, и с тех пор стал чуть ли не непререкаемым авторитетом в своей области. Когда ему на плечи упала профессорская мантия, мать уже отошла в мир иной, и ему не с кем было разделить это торжество, кроме завистливых коллег и восторженных студентов. Все, кого Павел Петрович любил, покинули этот мир, оставив его одного.       Нет, он не переставал шутить на лекциях, продолжал публиковать искромётные и изящные научные работы, выступать с язвительными докладами на конференциях – но сердце у него точно замерло, как часы, в которых закончился завод. Ему было сорок с небольшим, когда на встрече выпускников впервые за много лет прозвучала Лёшина фамилия и имя. И все дружно встали, чтобы помянуть мальчишку в свитере с оленями, который удивительным образом запомнился всем и каждому, кто тогда боролся за урожай в отдалённом совхозе. Павел даже пожалел, что не взял с собой заветную папочку из дальнего ящика стола, где она пылилась годами, чтобы его однокашники смогли снова посмотреть на самих себя, молодых и счастливых. И вспомнить свою безвозвратно ушедшую юность, обещавшую яркую, долгую и прекрасную жизнь….       Руками не трогать?       Вернувшись домой, он прошёл в свою комнату в опустевшей квартире и, не раздеваясь, уселся за свой письменный стол. Он просидел там до утра, так и не решившись ни достать папку, ни, наконец, выкинуть её. А утром в первый раз у него схватило сердце, и он уехал по «скорой», не чая вернуться обратно и почти не надеясь на посмертную встречу с теми, кто был дорог ему больше всего.       Но на этот раз обошлось. * Правильно - " тайно постриженым монахом".