Руками не трогать

      А дальше Павел Петрович просто смирился с неизбежным и продолжал жить. Он всё так же ходил пешком до университета, как и раньше, что в студенческие годы, что в профессорские. Он точно так же порой заглядывался на красивых юношей, выбирая безошибочным чутьём самых умных, смелых и ироничных, но ни к одному из них у него не лежала душа. Да и потом, он же тогда твёрдо решил для себя, что никогда, ни с кем, ни разу! Как будто пообещал это не только себе, но и Лёше.       Руками не трогать…       И вся эта жизнь тянулась ни шатко, ни валко, накидывая на его плечи мантии почётного профессора то одного, то другого университета, отчего ему казалось, что с каждой новой наградой его всё больше и больше пригибает к земле. Трижды в год он ездил на кладбище к матери, в родительскую субботу перед Пасхой, на её день рождения и в день её смерти. Сначала прибирался, наводил порядок, а потом молча сидел на скамейке у гранитного памятника, не произнося ни слова. Всё уже было сказано, и не один раз.       Он так и не смог разыскать Лёшину могилу, хотя перерыл все архивы. Он нашёл его старый адрес в Тихвине, съездил туда и даже узнал от словоохотливых соседей, в какую школу тот ходил и с кем дружил. Но в Лёшиной квартире давно жили другие люди, а после смерти его матери все их вещи и фотографии улетели на помойку. Павел Петрович с досадой пожалел, что не занялся этим тогда, сразу после поминок – но теперь, спустя столько лет, ничего уже нельзя было поделать.       Лёшины друзья детства тоже потерялись где-то на просторах необъятной Родины, разъехавшись по городам и весям, кто куда. Только на гранитной доске на его школе среди других имён павших выпускников воинов-интернационалистов Павел Петрович нашёл и его имя – и поразился тому, как много других имён оказалось рядом с ним. Но все остальные были ему незнакомы, и он даже без угрызений совести подумал, что вряд ли кому придёт нынче в голову разыскивать их могилы и собирать по крупицам их беспощадно оборванную короткую жизнь.       Прошло не так много лет, а от этих несчастных мальчишек не осталось и следа. Уже не было ни той страны, что их отправила на глупую бессмысленную бойню, ни даже тех, кто отдавал приказы и подписывал рапорты. Да и сами мальчишки сгнили давным-давно в своих могилах, заброшенные и забытые всеми, словно их никогда и не было.       Даже в школе не осталось ни одного преподавателя, кто мог бы припомнить тот давний выпуск или лопоухого нестриженного мальчика Лёшу. Понукаемые нетерпеливым азартом Павла Петровича, секретарь и директор нашли-таки в кладовке архива выпускной альбом Лёшиного класса и даже отдали его странному профессору, лишь бы тот от них отстал. Точно такой же альбом должен был остаться и у Алексея, который смотрел с овальной фотографии озорными и насмешливыми огромными серыми глазами.       Перед отъездом Павел Петрович купил цветы и положил их на рамку перед мемориальной доской. Это всё, что он теперь мог сделать.       И только вернувшись к себе домой, в Питер, он почувствовал, что его, наконец, отпустило. Все эти годы погони за какой-то призрачной тенью, попытки сделать то, что не успел глупый мальчишка, стремление доказать всем и самому себе, что он мог бы добиться куда большего – всё это показалось Павлу Петровичу такой жалкой нелепостью, что ему стало стыдно за свою собственную жизнь, потраченную на то, чтобы прожить её за другого. Он вдруг понял, что его давнишний поступок – убрать руку и сделать вид, что ничего не было – был продиктован просто трусостью. Лучше бы он поцеловал своего Лёшеньку в затылок или даже в губы, рискуя спалиться или даже получить от него по морде – но не мучился бы сейчас сожалением, что этого не сделал!       А вдруг он бы ответил ему тем же? Ведь тогда целых две недели серый свитерок с оленями постоянно мелькал у него перед глазами, а лохматая голова не раз ложилась Павлику на плечо и даже на колени! О чём-то же они болтали ночи напролёт, лёжа рядышком на потрёпанных матрацах и засыпая только под утро, вымотанные, но довольные, точно любовники, а не просто друзья-приятели? Ведь может быть, тогда Павлу удалось бы вытянуть своего любимого мальчишку хоть на «тройки», но не дать ему вылететь из универа и сгинуть ни за что! А вдруг они остались бы до сих пор вместе, и всё эти годы были бы наполнены чувствами и совместными делами, а не пролетели вот так, в пустоте и одиночестве, как спутник по орбите?       Павлу Петровичу теперь оставалось только гадать, как оно могло бы сложиться, если бы он не струсил. Он ведь даже не понимал тогда, как ему повезло! Всего один раз. Но это же невероятно много! Кому другому и этого не дано. Ни одного разу. Никогда. За всю жизнь.       … Утром Павел Петрович убрал пожелтевший выпускной фотоальбом в тот же ящик стола, где лежала завязанная тесёмочками папка, и пошёл знакомиться с новыми студентами.       И один из них написал в своей записочке точь-в-точь то же самое, что давным-давно другой мальчишка в своём конспекте. Слово в слово. Таким же угловатым детским ученическим почерком.       Про Сократа и Алкивиада.       И Павел Петрович до сих пор не знал, что на него ответить. Тем более, что скорее всего, для каждого был свой ответ: один – для него самого, другой – для его милого Лёшеньки, и совершенно иной – для голубоглазого паренька в белой рубашечке с короткими рукавами. Каждому – своё.       Этот студент ничуть не был похож на лохматого мальчишку в свитере с оленями. Ни внешностью, ни фигурой. И звали его по-другому…       Но он как будто и был им на самом деле!