Кинктябрь 2024

В комнате было темно и сыро, дождь на улице лил уже неделю, мешая пыль с грязью на городских дорогах. Крыша протекала, и ледяные капли дождя стекали, с тихим плеском падали в уже образовавшиеся на полу лужи, вышедшие из "берегов" подставленных вёдер, которые просто не было времени выливать. Некоторые из них были по краям покрыты тонкой ледяной корочкой, которая потрескивали и сверкала острыми гранями, впитывая неконтролируемые всплески Крио от Глаза Бога, который Альберих сжимал одной рукой. Во второй едва ощутимо теплел чужой артефакт, совсем не согревая содрогающееся на скрипящей постели тело. Кэйа плакал. Молча, давя жалобные, унизительные всхлипы, но тяжело и горько, лёжа на голом матрасе без одеяла в коморке, выделенной ему Ордо, прижимая к груди две противоположных стихии, и сжимаясь под потёртым капитанским камзолом. От ткани ещё тянуло гарью и слабо-слабо – кислым тёмным виноградом, который обычно созревал к осени на Винокурне. Тогда фиолетовые гроздья висели, оттягивая к земле виноградные лозы, пока вокруг крутились слетевшиеся со всей округи осы, которых Дилюк панически боялся. Редкий случай, когда Кэйа мог со смехом отмахнуться, отгоняя надоедливое насекомое, и спасённый Дилюк сделал бы вид, что не очень-то ему и была нужна его помощь, но всё равно вцепился бы в не по-детски тонкую ладошку, чтобы проходить так весь день, а потом споткнуться и случайно вместе упасть в кадку с подавленным виноградом под горестный вздох прачек. И тогда вместе со смехом нос забивал пьянящий запах кислого винограда и горячего солнца, играющего в алых волосах, которые потом несомненно выловят хоть в одной винной бочке. Горечью теперь отдавали воспоминания о Дилюке, а жгучей кислотой - о потерянном доме, который всё же успел стать родным, сколько бы Кэйа не думал, что сумеет отстраниться, когда будет нужно. Может быть дело в том, что он никогда всерьёз не верил, что это "нужно" наступит. Может быть, всегда подсознательно знал, что оно не наступит никогда. Но суть была не в этом... Кэйа скучал. К собственному стыду и безмерной вине, не только по крепким объятиям брата, когда яркие волосы лезут в лицо, а Дилюк сжимает его до хруста костей и тихого стона, и его смеху, когда он сверкает белоснежной улыбкой. Он скучает и по заботливым рукам Аделинды, которые укрывают его связанным за прошлую зиму тёплым пледом, по улыбкам слуг, что стали почти семьёй. По всегда ждущему его тёплому ужину и креслу у камина, на котором всегда оставалась лежать недочитанная им книга. И Кэйа искренне начинает считать, что они были просто надменными маленькими детишками, избалованными аристократическим домашним уютом, по которому Кэйа так позорно скучал. В холодной крохотной комнатушке его согревал только оставленный Глаз Бога, который резал руки золотыми крыльями свободы и едва теплился в руке, временами и вовсе норовя потухнуть - и каждый раз Кэйа со страхом ждал, что огонь больше не разгорится, и даже угли вскоре остынут, разлетевшись пеплом по ветру. Но жизнь продолжала ещё теплиться в одном упрямом идиоте, и Кэйа тоже продолжал держаться - ради него. Даже если молодая розоватая кожа, едва наросшая под ожоговыми струпьями, ещё болела и трескалась от слишком резких движений, грозя занести в кровь инфекцию, а шрамы от клеймора всё ещё иногда кровоточили под тугими повязками, сколько бы малышка Барбара не напевала над ним свои колыбельные на осмотрах в Соборе. Получить Глаз Бога Дилюка себе на хранение Альбериху стоило больших усилий. Но он ни капли о них не сожалел. Даже если сожалела Джинн - это читалось в её глазах, когда она передавала ему последнее, что Кэйа ещё мог сохранить в их с Дилюком отношениях. Он отворачивался от неё, не глядя в глаза - её жалости достоин Дилюк, потерявший отца и брата. Но не он. Старый камзол с капитанским нашивками ему перешёл уже позже, благодаря, вероятно, заботливым рукам Аделинды, которая выстирала его с травами и отправила по почте на адрес Ордена. Кэйа был безмерно благодарен даже за это: единственная рубашка на нём была куплена на взятые в долг деньги, а старые кавалерийские сапоги уже протекали, что по нынешней погоде было критично. Поэтому во время холодных дежурств у городских ворот он кутался в него, вывернув наизнанку, чтобы не спарывать капитанские нашивки и не получить выговор за ношение чужой формы. Холодными же одинокими вечерами Кэйа сжимался под этим плащом и чувствовал себя самым мерзким существом в мире, когда представлял себе горячие, крепкие объятия брата... Которые в его мерзких, грешных фантазиях заходили куда дальше братских, когда горячие ладони с плеч опускались на грудь и сжимали - до болезненного покалывания. Кэйа старался согреть пальцы дыханием, но они всё равно холодили чувствительную кожу сосков, и пах начинал ныть от возбуждения, не имеющего ничего общего с удовольствием. Прикасаться к себе той же рукой, которая до этого держала его Глаз Бога – богохульство вдвойне, и это в добавок к тому, что Кэйа - сам по себе грешник. Но тёмная ладонь со сбитыми, обмороженными от тренировок по контролю Крио пальцами спускается по редким просветам кожи между белыми бинтами к паху. Штаны приходится спускать до колен - они у Кэйи тоже единственные, запачкать их сегодня нельзя, его день стирки в орденской прачечной при бане, где всегда есть горячая вода, только послезавтра. Накинутый сверху на лежащего боком рыцаря камзол хоть немного согревал, и Кэйа, содрогаясь от омерзения к самому себе и возбуждения, думал об объятиях Дилюка. О том, как горячее тело навалилось бы сверху, прижимая его к постели, согревая бегущим по венам Пиро, пока руки блуждали бы по телу – не было бы бинтов, и Кэйа хохотал бы от слабой щекотки, пока Дилюк не опустил бы свою руку на его пах, и Кэйа подавился бы смехом из-за невольно сорвавшегося громкого стона. Сейчас с губ срывается только всхлип, потому что Кэйа проводит рукой по члену на сухую, натирая чувствительную, нежную кожу - грубой, с мозолями от рукояти меча. Удовольствие смешивается с болью, скручивая пах и сдавливая грудь до тихого хрипа, который вырывается у Альбериха, когда он вымученно кончает. Никакого облегчения. Только скрученный жгут в паху немного ослабевает, оставляя его бёдра обессиленно дрожать. А грудь сдавливает только сильнее. Кэйа срывается на тихий скулёж, но быстро опоминается, прикусывая ворот камзола: через стенку с обеих сторон от него живут уже бывалые, опытные рыцари, которые просто не поймут. Ещё, не дай Архонты, кличка вроде "щенка" прицепится, и тогда, даже если Варку со всеми частями в его походе положат, Кэйа с ней до самой старости проходит. И, когда очаровательно искренне сияющая Джинн в кабинете магистра вручает ему указ о назначении на должность Капитана Кавалерии под тихий смешок Лизы, Альберих вымученно улыбается, радуясь только тому, что прозвище действительно не успело зацепиться...

***

Когда Дилюк с трудом разлепляет глаза на рассвете, проспав едва ли четыре часа, он почти не удивляется, что место рядом с ним пустует - это, собственно, его и разбудило. Кэйа с вечера был беспокойным больше обычного, суетился ни к месту, нёс какую-то чушь вперемешку с выдержками с последних переговоров со Снежной и чаще обычного тянулся за прикосновениями. Крал их, словно вор, якобы случайно проводя пальцами по плечам, передавая книги или чашки, сталкиваясь в широких проходах Винокурни. А теперь вот сбежал. Дилюк тяжело вздохнул спросонья, но всё же заставил себя сначала сесть, а затем и встать с кровати, не потрудившись даже накинуть на плечи вчерашнюю рубашку, висящую тут же на стуле. Едва ли Кэйа бы убежал в ночи и без сапог, которые стоят у кровати на самом углу, куда-то дальше соседней комнаты - которая была его по праву, но почти не использовалась, и где хранились вещи, которые они всего полгода как вместе перетащили из его комнаты в Ордо. Была ещё смутная надежда, что ничего из двух коробок убогого тряпья, которое они вынесли из холодной комнаты с влажными стенами Альбериху не понадобится. Дилюк поклялся себе, что проследит, чтобы у возлюбленного всегда был самый необходимый минимум для нормальной жизни в постоянном доступе. Правда, как позже оказалось, приучить его к наличию этого минимума (и максимума, который могла себе позволить семья Рангвиндров со своими связями и накоплениями) было куда сложнее, чем его обеспечить. Этот опыт Дилюка стоил ему почти месяца кошмаров, о замерзающем Кэйе, который спал на голом матрасе, неспособный даже до конца контролировать собственное Крио, чтобы не просыпаться под тонкой ледяной коркой, следы которой он ещё мог наблюдать на продавленном матрасе Тем больнее было видеть Кэйу, лежащего на полу, сжавшегося под какой-то засаленной серой тряпкой, дрожащего, неясно от холода или только схлынувшей истерики. Дилюк присаживается рядом молча, подтягивая Кэйу и мягко обнимая со спины, пока тот тихо подвывает, то ли вырываясь из объятий, то ли пытаясь притиснуться ближе, а Рангвиндр наконец замечает в его руках свой Пиро Глаз Бога, а на тряпке - ещё старого образца капитанские нашивки.