коротко и (не)ясно

Феликс привык спать с ночником. Не то чтобы Феликс боялся темноты или каких-либо монстров, – Феликс вообще-то был весьма неплох в тхэквондо и мог себя защитить, – но мягкий и теплый свет, разливающийся по комнате, придавал жизни немногим больше уюта. Феликс любил уют. Феликс находил его в теплых солнечных лучах, в маминой выпечке и в приятно холодящей испачканные в песке ступни воде. Феликс слышал его в глупых рекламах, из раза в раз повторяющихся между сериями любимого папиного сериала. Ощущал в компании друзей, то ли восхищенно, то ли по-доброму стебясь разглядывающих новые часы, втихую стянутые Феликсом из ящика стола и на его тонком запястье откровенно болтающиеся. Чувствовал его на кончике языка, слизывая дорожки потекшего мороженого с уже противно липких пальцев. Феликсу всегда казалось, что уют – он как лето. Теплый, желтоватый и по-хорошему грустно быстротечный. Светлый момент, о котором будет приятно вспоминать промозглым зимним днем. И Феликс правда относился к нему именно так: не цеплялся, желая удержать, не пытался спрятать немного солнечного света в кармашек и спокойно отпускал, когда наступало время холодов. Пока не переехал. В Корее все было иначе. В Корее были вечные дожди, и Феликс, даже специально забыв дома полностью перекрывающий обзор зонтик, не мог разглядеть небо за тучами. В Корее были громкие голоса, говорящие странные звуки, которые под конец дня для уставшего мозга звучали хуже фальшивых нот. В Корее были косые взгляды, поджатые губы и вечная конкуренция. Феликса в это все окунули с головой так резко, что он даже не успел ничего толком осознать. Он морально готовился к тому, что придется очень сильно стараться, но все равно буквально на третий день своего стажерства позорно почти плакал в туалете, не сумев в который раз даже просто правильно заказать себе еду. Феликсу тогда показалось, что он из этого если и выплывет, то в таком состоянии, что вряд ли сможет хоть когда-то снова дышать полной грудью. А потом появился Чан. Чан сразу ощущался как дом. Чан ощущался как оплот того старого, – и правильного, – мира, который Феликс уже почти поверил, что оставил позади. Чан звучал как мама, хлопал по плечу, как папа, и иногда ворчал так, будто был старее бабушки и дедушки Феликса вместе взятых. Феликс в Чана тогда вцепился с таким на грани истерики находящимся упорством, что не получилось бы оторвать, даже привяжи кто-то Феликса к движущемуся в противоположную от Чана сторону поезду. Просто потому что Феликсу внезапно показалось, что Чан может этот самый так обидно утерянный уют вернуть. Чан не смог. Чан был для Феликса буквально всем: стабильностью, защитой, поддержкой, приободряющим пинком, воодушевляющим словом, но почему-то совсем не уютом. Чан всегда говорил, что он хочет быть для Феликса старшим братом, но Феликсу казалось, что Чан скорее приехавший в гости на каникулы кузен, с которым хоть и хорошо, но все же не так. У Феликса просто всегда были завышенные стандарты, и он уже почти уговорил себя их хоть немногим притупить. А потом появился Минхо. Феликс так и не понял, как это сработало, но Минхо действовал на него как магнит на стрелку компаса. Как искусственный свет на глупого мотылька. Как выплюнутый ребенком леденец на голодного муравья. Феликс ходил за Минхо по пятам, не решаясь заговорить, – не то чтобы он мог, учитывая, что Минхо был крайне плох в английском, а Феликс крайне не органичен в корейском, – и просто наблюдал. Слушал. Грелся. Потому что от Минхо внезапно исходило какое-то почти забытое тепло. Оно растекалось солнечным апельсиновым соком по языку, когда Минхо угощал всех младших после завершающей очередной сложный день тренировки. Ощущалось на плечах чужой курткой, всунутой Феликсу почти насильно, хотя на улице не так холодно, и вполне можно было быстро добежать до общежития, не сильно замерзнув в одном лонгсливе. Читалось в мягкой улыбке и слегка сощуренных глазах. Чан был замечательным, и Феликс никому еще не был настолько благодарен, но Минхо был просто другим. Минхо обволакивал все существование Феликса так же мягко и естественно, как и нагревшийся за день песок, взъерошивал волосы, как пахнущий солью ветер, и светился так солнечно, что у Феликса будто появились новые веснушки. Чан был костром. Разожженным умелыми руками, способным пережить непогоду и позволяющим не только рядом с собой согреться, но и приготовить еду. Минхо был маленьким озорным огоньком, еле теплящимся и то и дело будто затухающим, но каждый раз с задорным подмигиванием возвращающимся вновь. У Феликса на контакте Минхо даже одно время стоял похожий персонаж из аниме, которое они как-то смотрели всем общежитием, потому что Джисон настоял. О Минхо нельзя было в полной мере погреться физически, но Минхо был тем самым ночником, рассеивающим темноту. Такой маленькой прикроватной лампой. Феликс, в каком-то почти сопливом порыве все же перед Минхо объясниться и искренне поблагодарить, даже как-то нашел максимально подходящие по вайбу картинки в пинтересте. С такими красивыми, почти старинными лампами. Минхо и сам был такой: почти антикварный в лучшем смысле этого слова. Феликс тогда уже довольно хорошо говорил по-корейски, но внезапно в словах все же запутался. А потом и вовсе перешел на английский, сам того особо не заметив. Минхо сидел рядом, со слишком легко читающейся озадаченностью на лице и молча смотрел на перелистываемые Феликсом картинки. А в конце просто тепло улыбнулся и, подняв два больших пальца вверх, проговорил излишне четкое «yes». Феликсу от того, что Минхо явно не понял вот вообще ничего, даже было и не то чтобы очень обидно. Потому что Феликс и сам ничего толком не понял. Потому что Феликс всегда лучше чувствовал, чем осознавал. То, почему он в первый же день после переезда в новое общежитие, – такое тихое и на самом деле именно что уютное после хаоса жизни ввосьмером, – оказался у Минхо в комнате в куче его, Минхо, одежды, Феликс не осознавал тоже, но от теплой улыбки старшего чувствовал, что не делает ничего плохого. Минхо утверждал, что у него много лишней одежды, которую он все равно не носит, а выбрасывать жалко, Феликс послушно надевал одну странно сидящую на нем футболку за другой, а зашедший нагло и без стука Джисон застал их за тем, что Минхо над Феликсом навис, пытаясь отцепить чужую сережку от горла какого-то слишком колючего свитера. Джисон в целом все, что касалось Минхо, делал нагло и без стука. Феликсу иногда было даже немного неловко от того, насколько же безальтернативно своей собственностью Джисон считал старшего. Просто потому что Феликсу иногда казалось, что с таким теплым и мягко светящимся Минхо стоит быть хотя бы немногим аккуратнее, чтобы случайно не задуть. Джисон и аккуратность всегда были несовместимыми понятиями. Джисон ронял чашки и рассыпал кофе. Джисон мог довести комнату до состояния, будто там неделю держали взаперти семью обезьян, за считанные дни. Джисон правда и очень заметно любил Минхо, но Феликс искренне не понимал, как Джисон старшего еще просто не сломал. Случайно. Без какого-либо злого умысла. А потом Феликс начал это замечать. Тогда, с теми чертовыми футболками, было явно не впервые, когда подобное случалось, но, кажется, впервые, когда Феликс это осознал. Он просто смотрел, как Джисон вообще без спроса подключился к их импровизированному переодеванию, как нарочито медленно стянул с себя лонгслив, как очень долго копался у Минхо в шкафу и, надев самую большую футболку, почти сразу оттянул ниже. Так, чтобы было видно ключицы. Феликс смотрел на это и не понимал, что Джисон тут устроил. А потом Феликс посмотрел на Минхо. И с непривычки даже почти обжегся. Потому что Минхо не просто Джисона пожирал глазами. Минхо выглядел так, будто на огне в его взгляде можно Джисона сперва обжарить до золотистой корочки, а потом съесть уже с задорным хрустом. Феликс никогда такого Минхо не видел. Минхо никогда так на него не смотрел. Минхо всегда был оплотом чего-то тихого, безопасного и более чем контролируемого. Не вот этих ярких, чуть ли не кислотных эмоций, проступающих на его лице от вроде бы простого присутствия Джисона рядом. Рядом с Феликсом Минхо обнимал. Обхватывал руками талию, позволяя на себя облокотиться. Взъерошивал теплым дыханием волосы. В тот день у Феликса болела спина, голова и вообще все его существование. Феликсу просто нужна была грелка, постельный режим и путеводный огонек, чтобы не потеряться. Минхо был очеловеченной версией всего этого. Минхо не просто согласился посмотреть с ним фильм, Минхо буквально утащил Феликса в свой отдельный мир, где все и у всех было хорошо, под пальцами чувствовалась фантомная шерстка котов, а не очередные ничем не помогающие тейпы, кожа под которыми чесалась до одури, голова утыкалась в чужой подбородок, а не будто пронзалась тысячей иголок, а мысли о том, что камбэк скоро, а Феликс для этого бизнеса почти что инвалид, засыпали, разморенные чужим теплом. Феликс и сам почти заснул. А потом пришел Джисон. Надо отдать должное, в комнату Феликса он все же постучал. И даже спросил, можно ли войти. Феликс, честно говоря, очень хотел ответить, что нет, но не нашел повода. Джисон сел у кровати и для приличия даже уточнил, что за фильм они смотрят, и что в нем было раньше. Минхо тихо пересказал. И еще тише ответил на явно излишне обиженное «ты сказал, что занят, а сам тут кино смотришь» коротким «и ты смотри – интересное». Ничего Джисон так по итогу и не смотрел. И Феликсу не дал тоже. У Феликса спина была не только неудачно больная, но и предсказуемо ничего не видящая, и он не знал, что там Джисон с Минхо делают. Зато чувствовал, что что-то не то. Потому что Минхо внезапно напрягся. Начал ерзать. Пару раз как-то слишком шумно выдохнул прямо на ухо. Минхо перестал обволакивать своим теплом, сбил так аккуратно настроенную Феликсом температуру и устроил чуть ли не контрастный душ. Феликсу это так не понравилось, что он, даже несмотря на боль в спине, повернулся. Достаточно резко для того, чтобы почти зажмуриться от прострелившего почти все тело тока. И для того, чтобы заметить, как Джисон отдернул явно до этого, судя по приподнятому краю футболки Минхо, тоже ворующую тепло старшего руку. Джисон Феликса заметил, но на него совсем не смотрел. Только улыбался нагло и почти нахально и, положив подбородок на край кровати, продолжал гипнотизировать Минхо таким взглядом из-под ресниц, что Феликсу показалось, что он тут чему-то мешает. Ощущения каждой клеточкой напряжения Минхо, звука его почти оглушительного глотания и слегка сжавшихся пальцев на талии Феликса было достаточно, чтобы убедиться, что да, именно что мешает. Феликс сказал, что хочет спать, раньше, чем Минхо пришел в себя и снова начал излучать приятное тепло, а не почти радиоактивное излучение. Феликс вообще не был уверен, что Минхо в принципе может прийти в себя. Потому что Джисон никогда не был аккуратным и Минхо предсказуемо сломал. Феликс верил в это долго. Феликс на это обижался и почти плакал ночами по той версии Минхо, которая не переключалась в неправильный режим от каждого будто бы случайного чужого взгляда. Феликс просто хотел, чтобы Минхо снова стал собой: уютом, теплом и маленьким задорным огоньком в стеклянной баночке. А потом Феликс просто застал их вместе. На так заманчиво пахнущей едой кухне, что, видимо, Джисон это учуял даже за несколько кварталов, и поэтому пришел. Чтобы вкусно поесть. Феликс вообще-то пришел за этим же, – у них как раз закончилась диета и можно было дать себе волю, – но вовремя понял, что надо бы потерпеть еще немного. Потому что еда была явно для его нежного языка еще слишком горячая. Как и Минхо. Феликс много раз видел, как Минхо с Джисоном обжимаются, ластятся, даже целуются. Они не то чтобы были сильно скрытными. Феликс первое время даже смущался, что случайно заметил что-то для его глаз не предназначенное, а потом просто привык. И если и обращал внимание, то только для того, чтобы про себя тихо умилиться. Потому что Минхо с Джисоном, стоило им попасть в свой отдельный мир, будто становились персонажами из какого-то максимально романтичного аниме. Джисон, которого Феликс первое время откровенно побаивался, с приходом Минхо сразу расслабился и перестал щетиниться. Минхо всегда на Джисона смотрел с таким трепетом, будто боялся, что Хан может сломаться даже под тяжестью неосторожного взгляда. Феликсу всегда казалось, что это из-за того, что Минхо настолько теплый, мягкий и уютный, что неосознанно околдовывает всех, кто даже случайно оказался рядом, своей умиротворяющей аурой. Вот и Джисон поддался тоже, из явно тянущей на диагностирование порока сердца кардиограммы от присутствия Минхо рядом превратившись в стабильно растущую прямую. Ну, это Феликсу так просто казалось. Он не то чтобы когда-то считал себя особым экспертом хоть в чем-то. И поэтому обычно легко признавал свои ошибки. Но поверить в существование такого Минхо Феликсу было тяжело, даже несмотря на то, что он почти чувствовал, как болят пальцы, слегка обожженные фантомным, – и даже не на него, Феликса, направленным, – жаром, от старшего исходящим так явно, будто Феликс смотрел на Минхо сквозь тепловизор. Вообще-то это Джисон зажимал Минхо, почти усадив старшего на кухонную стойку, но в том, как собственнически одна рука Минхо зарылась в чужие волосы, сжав их так сильно, что Феликс со своим убитым в ноль блондом уже бы остался лысым, а вторая вжималась пальцами в узкую талию, было слишком заметно, что не один Джисон не привык аккуратничать. С Феликсом Минхо никогда себя так не вел. Минхо с Феликса сдувал пылинки настолько нежно, что получившегося порыва воздуха не хватило бы даже на то, чтобы задуть свечки на праздничном торте. С Феликсом Минхо был синонимом безопасности, сдержанности и аккуратности. С Джисоном все, видимо, было иначе. И то, как многозначительно Хан улыбался стилистам, собирающим их в аэропорт и вынужденным потратить раза в три больше тональника, чтобы замазать весь тот кошмар, в который превратилась шея Джисона всего после пары дней выходных, было всего лишь наглядным этому подтверждением. Видимо, очередным. Просто впервые Феликсом не просто замеченным, но и осознанным. Феликс вообще много что тогда осознал. Например, почему Джисон в ответ на весьма лестное и так долго Феликсом обдумываемое сравнение Минхо с теплым огоньком внутри керосиновой лампы только очень громко посмеялся. И, даже не до конца успокоившись, со своей привычно нахальной улыбкой, выдающей почти самодовольную уверенность в своей правоте, заявил: – Да ты что, какая же из Минхо лампочка? Минхо – это, блять, целый вулкан.