все смертные грехи

Кара часто говорит, что любование красотой не для таких, как она, для тех, кто видел слишком много полей сражений со всеми их неприглядными сторонами. Увидев моря крови, сложно понять красоту заката — в ее воображении он сразу же оборачивается алыми потеками, запятнавшими небо. Когда-то она хотела смотреть, как небо горит. Красота, к которой Кара привыкла, другая, дикая, боевая. Но все же красивые подвески на рогах Ишим завораживают ее. Проснувшись пораньше, по армейской привычке, Кара находит жену у стола с зеркальцем, где та примеряет легкие подвески, похожие на распустившиеся на ней цветы. Ручная работа, цветы на тонких кольцах, подогнанных под рога Ишим, поскольку нет демонов с одинаковыми рогами. Кара спросонья мурлычет, уткнувшись ей в белую теплую шею. Ишим в легком шелковом халате, день обещает быть знойным, с пустыни дует обжигающий ветер. Под халатом ничего нет, она это знает. Ишим сама еще сонная, неторопливая, приятно-ленивая и готовая откликнуться на прикосновения, как если бы Кара будила ее поутру своими ласками. Она почти жалеет, что не застала Ишим еще дремлющей, когда Кара может осыпать все ее тело поцелуями — обычно спят они обнаженными, и теперь Кара чувствует голой кожей шершавую обивку кресла. Но свое очарование есть и в этой Ишим, прихорашивающейся к новому дню, более серьезной, но все еще готовой соскользнуть в пучину возбуждения, которое особенно сильно разыгрывается у них по утрам, когда они могут ненадолго побыть вдвоем. — Тебе идет, — поцеловав ее в щеку, говорит Кара, бросает лукавый взгляд на их отражения; Ишим в ее объятиях выглядит слишком довольной. — Добавь еще посеребрения на рожки и будет очень по-гвардейски. — Разве Гвардия ценит красоту? — игриво спрашивает Ишим. — Я ценю красоту в тебе, солнце мое. Наклонившись над спинкой кресла, Кара легко распускает поясок халата, белый шелк скользит по плечам, обнажая груди, ее точеное тело, будто ожившую скульптуру. Собственная ладонь кажется Каре слишком грубой, слишком жесткой, когда она ласкает их пальцами, больше привычными к оружию. Ишим одобрительно стонет, разрешая ей быть смелее. Каре нравится нежность, податливость Ишим, эти женственные изгибы, мягкий живот, бедра. В зеркало на нее смотрит королевна в венце из серебряных цветов, глаза распахнуты, губа закушена. Пальцы Ишим вцепляются в обитые подлокотники. Кара умеет только завоевывать, и она хочет, чтобы эта красавица покорилась ей, но Ишим… Ишим заслуживает всего самого лучшего, поэтому Кара медлит и растягивает удовольствие. Кара увлеченно целует ее лицо, припухшие губы, щеки — правую пересекает шрам, — тонкие брови. Ишим вздрагивает, когда Кара касается основания рожек. Они так же чувствительны, как самые тайные ее места, и Кара вдруг усмехается. Ее рука, мягко сминавшая ее груди, ее рука, сжатая Ишим между бедер. Кара кладет руку одну на спинку кресла, другой будто бы гладит Ишим по светлому виску. Раздумывает, пока не слышит будто бы помутившимся от возбуждения слухом: — Хочешь посмотреть? Ишим тихо вздыхает, разводя бедра, касается себя между ног. Ей слишком хочется, чтобы дожидаться, какую игру придумает Кара. В зеркале все странно, преломленно, но Кара видит, как ее тонкие пальцы вспыхивают на солнце слюдяным блеском, собирают влажные капли возбуждения. Красиво. Ее каждый раз оглушает эта мысль: ее хотят, ее любят, и Ишим научилась до того развратно показывать свои желания при всей своей природной скромности, что могла бы стать лучшей совратительницей Ада. Стеснения между ними никакого давно не осталось, и ее жена жаждет удовольствий, желает всего этим утром, и Кара не может отказать. Она тяжело кивает, жадно наблюдает, как ее Ишим раздвигает пальцами мягкие лепестки, как накрывает покрасневший от возбуждения клитор, трет его пальцами — скорее, скорее, больше. Ишим от смущения жмурится сама, это слишком для нее, но Кара прекрасно видит, как она, премило пыхтя от возбуждения, ерзает навстречу собственной ладони, как выгибается, вжимаясь лопатками в спинку кресла, как гибкий хвост извивается, оплетаясь вокруг дрожащей ноги. Не видя, Ишим не подозревает, что Кара коснется рожек. Она распахивает глаза, но Кара накрывает их ладонью, ласково шепчет: — Продолжай, — говорит она, проводя с нажимом в основании рожек; украшения звенят. — Продолжай, моя хорошая, моя прекрасная, silar mea, я бы каждое утро смотрела, как ты ласкаешь себя, потому что ты красивая с этим румянцем, с этим желанием большего. Они все считают тебя прекрасной бабочкой, каких при дворе вьются сотни, но не подозревают, что ты могла бы поставить командора Гвардии на колени, чтобы я еще сказала тебе спасибо. Пальцы блуждают по рожкам, это странное ощущение, слишком твердое, слишком грубое, Ишим обычно другая — мягкая, нежная, влажная от желания, но Каре нравится резкость этих ощущений. Особенно как Ишим захлебывается воздухом, давится стоном, когда она кончиком пальца ведет там, где рог соединяется тонкой кожей со лбом. Ишим, едва способная двигаться от тяжести возбуждения, привстает, чтобы скользнуть внутрь себя дрогнувшими пальцами, насаживаться снова и снова, с отчетливым хлюпающим звуком, который ни с чем не спутать. Она слишком напряжена, слишком нетерпелива, и Каре шкодливо-приятно наблюдать, в какой хаос она превратила ее размеренное ленивое утро. Ишим вскрикивает — отрывисто, как будто просит о чем-то, грудь тяжело вздымается. С трудом дыша, Ишим разваливается на стуле. Украшения сбились, губы влажные, но она выглядит слишком довольной. Слишком сытой. Она получила бы больше, если бы захотела, она могла бы привлечь Кару к себе прямо сейчас, но Ишим нужно перевести дыхание, прежде чем ее демонский аппетит проснется снова. — Хочешь, отменим все встречи, пошлем их всех? — шепчет ей Кара, накручивает на палец мягкую золотую прядь. — Отправим одну из фрейлин на кухню за твоими любимыми пирожными и останемся в постели? Хочу тебя в сахарной пудре, без ничего, на себе. Ты явно еще не всем насладилась. Ты такая сладкая по утрам… — Пирожными, говоришь?.. Даже демон может наесть бока, если постарается, — с сожалением вздыхает Ишим. — Ты же знаешь, что я люблю всю тебя. Включая рога, — смеется Кара, потому что так в Аду обычно измеряют рост — «включая рога». — Так уж и быть, поверю тебе. Кара хмыкает, совсем не больно щипнув ее за мягкий бочок. Счастливая и безбедная жизнь во Дворце идет Ишим, красит ее, хотя Кара помнит ее еще растрепанной девчонкой на базаре, принятой за воровку. Знала ли она тогда, подхватив ее, испуганную, на руки, что будет восхищаться этой прекрасной женщиной, властительницей своего сердца? Нет, но тогда жизнь явно была бы не настолько интересной. Ее завораживает мягкость белой кожи, обретенная ей королевская осанка, а больше всего — удовольствие, светящееся в глазах Ишим, когда она легкой рукой поправляет серебряный цветок на рогах. Если Кара сражалась для того, чтобы ее жена наслаждалась каждый днем всеми способами — что ж, почему нет? — Мне нравится твое предложение, — степенно говорит Ишим, но веселье блестит в синих глазах. — Думаю, первая леди может позволить себе похоть и чревоугодие в списке сегодняшних грехов.