все смертные грехи

Рона с самого детства любила охоту. Она привыкла слышать рассказы о том, как в северных лесах какой-нибудь могучий витязь смог побороть дикого вепря. На гербе ее рода взвивалась в прыжке алая гончая. Гаэлор, которого Рона долгое время считала отцом, был заядлым охотником и никогда не возвращался без доброй дичи для пира, да и Гвинн всегда выезжал с братом в юности — стрелял он метко, и тетива пела для него песни. Рона сама сбегала с Дерреком, носилась по лесам, добычей их становились верткие белки и иногда зайцы. Ей нравилось ощущение погони, веселья, свободы. Этот лес совсем иной. Неприветливый, чужой. Роне не нравятся леса около Афала, слишком мрачные навевают воспоминания о Турнире и о смертях; сюда мало кто ходит, сложно не почуять от этих корней затхлый мертвый дух, опасность. По ночам здесь бродят слауги, неупокоенные мертвецы. Впрочем, и люди сюда забредают, ведь если тебе нечего есть и нет денег, придется искать пропитание в лесу… Если только сам не станешь чьей-то добычей. У опушки Рона спешивается, оставляет коня. Даже рыцарский конь волнуется, прядает ушами, и Рона сама ежится от налетевшего осеннего ветра. Запах прелой листвы щекочет ноздри. И еще что-то сладковатое, напоминающее о гнили вороньей хвори, что разъедает тело… Рона мотает головой: это всего лишь осенний лес, тронутый первыми лучами бледного солнца. Ветер бушует в наполовину облетевших кронах, с дырами, как одежда бедняка. Мимо пролетает липкий лист, лепится на край ее плаща, и Рона брезгливо стряхивает его, как безвольное тельце. Ночью шел дождь, и теперь все в лесу мокрое, вода капает за ворот, и она натягивает капюшон. Зато следы на земле видны, отпечатки в грязи, рытвины от протащенных ног. Роне не хочется идти дальше, ее сапоги как будто вязнут в земле, отказываясь шагать, но она упрямо пробирается сквозь мелкий кустарник. Дыхание вырывается клубами белого пара. Только она и может идти, никто другой… Колючая, неприятная тайна. Скерриса она находит у подножия большого дерева, кряжистого дуба. Под ногами хрустят опавшие желуди в мешанине листьев. На желто-буром — потеки крови, яркие, слишком отчетливые. Скеррис кажется мальчишкой, свернувшимся у корней, волчонком, который отбился от стаи. Бледная кожа белее снега, как и волосы. Без повязки. На нем только рубаха, запятнанная бурыми, уже засохшими пятнами, штаны… а сапог не видно — выходит, опять потерял. Рона находит в себе силы усмехнуться, глядя на поджатые босые ноги. Она наклоняется к нему, слышит тихое дыхание. Он не просыпается, когда Рона дергает его за плечо, поэтому ей приходится быть настойчивее. Скеррис клокочет рычанием, как разбуженный зверь, и Рона невольно кладет вторую руку на меч, что упирается ей в бедро. Зеленый глаз вспыхивает, но в нем нет никакого разума, только расплывшийся зрачок, как озеро, вышедшее из берегов. Обострившимся от ужаса слухом Рона слышит, как с листьев падает вода. Возможно, ей стоило прийти позже. Обычно от Скерриса пахнет вином, сейчас же — кровью, размазанной по губам. Даже хуже — свежим мясом, как на кухне, когда разделывают дичь. Вот только Скеррис отправляется в лес выслеживать не кроликов, а неудачливых охотников. Рона не убирает руку с его плеча, хотя вполне может ее лишиться. Славной они тогда будут парочкой. От Скерриса разит больным жаром, хотя он по всем правилам должен был уже озябнуть в холодном лесу. Он подается вперед, обнюхивает ее лицо. В это мгновение он лишь отдаленно похож на человека, суженный хищный глаз, оскал, кровь, маской покрывающая его кожу… Скеррис мотает головой и вдруг чихает. От неожиданности Рона смеется. Нечто опасное стирается с его лица, Кер вздыхает, неловко пытается прибрать растрепавшиеся волосы левой рукой. Опирается на правую. Молчит, Рона знает, что ему трудно говорить, поэтому протягивает припрятанный под плащом мех с водой. Скеррис плещет себе на лицо, пытаясь отмыться. Рона сидит рядом, умостившись на корне, жмется к нему боком, чтобы греть друг друга. Ее взгляд беспрестанно возвращается к потекам крови, к расплесканному алому пятну. К счастью, трупа поблизости не видно. Однажды она пришла слишком рано, еще до рассвета, услышала шорох и хруст. Раздвинув ветки, увидела, как Скеррис наклоняется над трупом, и окрик замерз у нее во рту. Успела только отметить, что, судя по ветхой одежде, это какой-то крестьянин из предместий Афала. Ребра были выкорчеваны, бурый провал. Скеррис когтями костяной руки взрезал ему живот, ковырялся среди липкой требухи, чтобы найти… что, печень? Рона не смотрела, особенно когда он подцепил влажный кусок мяса и вцепился зубами… Сбежала, вернулась к коню, уткнулась в теплую лошадиную шею. Она знает, что Скеррис охотится каждый оборот луны. Но знать и увидеть… — Спасибо, — говорит Кер, протянув ей опустевший мех. Теперь он куда больше похож на человека, и даже слегка улыбается, хотя на зубах еще видна кровь. Сердце Роны пропускает удар, когда они касаются пальцами. Он говорит, Роне не обязательно приходить за ним в лес. Видеть его таким. На это Рона только усмехается: ну да, как бы Кер иначе вернулся в город, в окровавленной мокрой одежде? Познакомился бы с городской стражей очень близко. Она должна о нем заботится. Это из-за нее… Рона прерывисто вздыхает. Даже зная, какую цену приходится платить, она бы не смогла убить Кера. Даже так… Ветер ерошит окровавленные листья. К коню они возвращаются неспешным шагом. Скеррис молчалив после таких ночных прогулок, краски и жизнь возвращаются к нему постепенно. Испорченную рубаху Рона прячет поглубже в седельные сумки, пока Кер переодевается в свежее. Если бы не запах крови, который преследует его, Рона бы решила, что он просто решил выехать за город, развеяться с утра. — Хочешь поесть? — спрашивает она. — Можем заглянуть… в таверну. Скеррис качает головой, чуть усмехаясь. У него и правда слишком сытый, довольный вид. Его улыбка Рону обнадеживает, но вместе с тем и сильно пугает: подумаешь, ее любимый брат только что сожрал человека. С кем не бывает. Она вздыхает, подманивает его к себе, чтобы завязать повязку на глазу. Будет возиться сам — еще порежется своими когтями. Роне побледневшие со временем шрамы вовсе не кажутся страшными, просто зашитая глазница, но Кер боится показывать свои раны двору. У него есть множество сторон, о которых они даже не догадываются, и хрупкое, как лед, доверие — все, что Роне остается. — Ну вот и отлично! — преувеличенно бодро говорит Рона, потрепав его по волосам, прямо как Гвинн делает. — Садись за мной, только не тяни руки куда попало… — Больно надо! С тем же успехом можно пойти обнять дерево… Да бля! — Скеррис приплясывает на одной ноге в новом сапоге — вторую Рона ему отдавила. Широкая улыбка меняет его лицо, глаз по-мальчишески блестит. Скеррис ворчит, забираясь в седло. Рона ждет, пока он получше устроится, а потом трогает коня пятками. Кер ведет себя смирно, утыкается ей в плечо, и качка неспешной езды смаривает его спустя какое-то время. Даже в полудреме Скеррис неплохо держится верхом; они часто так возвращаются вместе. Рона старается увезти его от леса, от запахов гнили и крови, от охоты, от жажды, что превращает в зверя. Лес смотрит им в спины черными провалами глаз, прорехами в листве. До следующего оборота луны. От зверя внутри не убежать.