все смертные грехи

Сначала Ян такой: нет, ты что, мы ни в коем случае не будем трахаться в церкви, а потом Влад становится на колени, и все это перестает иметь значение, потому что иметь Влада гораздо приятнее, в конце-то концов. На самом деле все немного иначе. Это церковь, в которой поселилось нечто, что зовет себя святым, и от его присутствия дребезжат разноцветные стекла в витражах и сами собой зажигаются свечи. Это место должно быть музеем, пережитком прошлого, а не вдруг проснувшимся напоминанием о Рае. Святынь не так уж много осталось в мире, и все они — декорации. Возможно, сюда забрел обломок чьей-то души — хорошо бы не ангельской, возможно, просто заплутавший дух, но вера иногда творит чудеса, особенно — подкрепленная магией. Освященная земля жжет демонов и бесов, и Яну приходится расплескать мрак по полу, чтобы Влад не жегся, ступая на него. Сладко пахнет ладаном, навязчиво. Дух верит в свою святость; Влад усмехается: что ж, прекрасно, значит, нам нужно это место осквернить. Жертву приносить он считает ниже своего достоинства — к тому же, вдруг поселившееся нечто решит, что эта жертва предназначается ему, напьется горячей крови, захлебнется ею. Влад улыбается, прохаживаясь между длинных рядов лавок. Ян никогда не был религиозен, поэтому церковь кажется ему декорацией из какого-нибудь старого сериала. Влад улыбается уголком губ: когда-то он служил в такой под прикрытием, правда, недолго. — Ты и ту церковь осквернял? — спрашивает Ян. — Ну, если таковым считать распитие вина для причастия… А что добру пропадать! Ян отказывается от алтаря, несмотря на горячечный шепот уверений, садится на лавку. Дерево холодное, неприветливое. Под потолком что-то гудит, как электропередача. Со стороны кажется, что Ян пришел помолиться — нелепость, конечно. Ему точно не стоит обращаться к Творцу, раскаяния перед которым он не испытывает. Влад смотрит снизу вверх, расплавленный свет сквозь витраж ложится на его щеку цветным пятном. Расстегнутый ворот, блестящая подвеска под ключицей — чуть сбилась. Влад ни во что не верит, особенно в извращенное святилище, захваченном безумным духом. Впрочем, ему и сам Творец кажется безумцем и предателем. Ян молчит, он длит мгновение, улучает момент, чтобы полюбоваться блеском разноцветных пятен. Старается не думать, не погружаться в дело, попросту забыть. Обычно его больше всего интересует расследование, и это прилежание губит его… Ян никак не может отвлечься, все время думает: этого хватит, этого будет достаточно? поцелуй в висок, в щеку, смазанный, легкий — в губы; прикосновение к шее, рука на бедре, горячая, что дышать невозможно, и Влад снова на коленях, как молящийся… Как далеко им нужно зайти? «Падай», — слышит он отзвуком отдаленного шепота. — Ты слишком много думаешь, — убеждает Влад, но нога как будто деревянная, тело не слушается, — побольше легкомысленности, Янек, — смеется Влад. Весело ему. Ян любуется проблеском его улыбки, белой и зубастой, опасной. Красивой. Не думать проще. Не думать об обстановке, о том, что магия дрожит в стенах, трясется в шторах, как заплутавший ветер, хотя все окна плотно закрыты. Душно. Дышать нечем. Все плавится, снаружи и внутри, это невыносимо, просто невозможно, и Ян захлебывается очередным вдохом. Влад как будто издевается, ведет рукой размеренно. Это все выжигает изнутри; Ян знает, что их не потревожат, что все под контролем (кроме, разве что, того, что дух может скинуть на них какой-нибудь тяжелый подсвечник), но все равно скребется ощущение запретного, неправильного. Влада оно только больше распаляет. Ян знает этот шальной взгляд. Свобода, вседозволенность. Слишком хорошо. Ян закрывает глаза, потому что так проще. Он уловит дрожание магии, он услышит… Это все наивные неловкие мысли, которые не дают ему развалиться на части, расплавиться от прикосновений. Греховных. Нетерпеливых. Ян затаивает дыхание, захлебывается, ему хочется взвыть, и он знает, что Владу это бы понравилось, наслажденные вскрики, бьющиеся о витражи. Искуситель, не иначе. Влад осторожен, он тоже захлебывается чувствами, сдается, он не умеет быть резок и порывист, несмотря на свой кусачий характер, и все заканчивается тем, что он целует внутреннюю сторону бедра, где кожа нежная и тонкая, целует снова и снова, пока не остаются отметины. Прикосновения пальцев обжигают, Яну кажется, что на нем выжгли клеймо, как на преступнике. Ему это слишком нравится. Но Влад прав — надо отпустить. Запутаться в ощущениях, переплести пальцы с всклокоченными мягкими волосами, двинуться навстречу, дрожащие бедра — ближе, жарче. Окунуться в пламя. Влад покорен и ласков, ему нравится, когда нравится Яну, и от этого остается неловкое колкое ощущение… но оно забывается позади, когда он желает большего, желает всего. Тесное, жаркое чувство. Слишком топкое — и он растворяется в нем полностью. Влад еще медлит, не встает с колен. Как будто ему это втайне нравится. Утыкается лбом в острую коленку, мурчит, пока Ян треплет его по волосам. Все вокруг тихое, невзрачное. Прояснившимся взглядом он видит, что тени в углах рассеялись, растворились, и больше нет этой дрожи воздуха, что колеблет свечи. — Похоже, стоит порадоваться, что эта бродячая святость не оказалась вуайеристской, — еще хрипловатым голосом говорит Влад. Это вполне в его стиле — колко шутить, еще дрожа от накатившего возбуждения. — Бродячая? — мысли неторопливые, ленивые, как ползущие по небу облака, но Ян хватается за это слово. — Думаешь, оно перебралось в другую церковь? Тут есть еще музеи поблизости? Надо выяснить… — Не знаю. Но, если что, — ухмыляется Влад. — Готов к турне.