О борьбе с привыканием

— Ты издеваешься. Вслед за словами полетела папка с прошлогодними отчетами и пустой контейнер из-под обеда. Какаши успел увернуться от того и от другого, и летящий следом карандаш он ловил уже полусидя на подоконнике, пока Генма, предусмотрительно вжавшись в стену, умирал от смеха. — Я тебя… — Сакура метнула ему вслед туфлю. — … Я тебя все утро зашивала… Ты… Какаши хрипло рассмеялся, ловя туфлю, сунул ее под мышку и, вскинув примиряюще ладони, пробормотал: — Сакура, я в порядке, честное слово. — S-ранг? Ты серьезно? — Сакура схватила его за грудки, заставив склониться к ее лицу. — У тебя с головой все в порядке? Какаши обхватил ее ладони, бережно укрыл их своими, не пытаясь вырваться из хватки, но предусмотрительно готовясь к любому исходу. — Сакура, на мне же все как на собаке… — он попытался было вставить, но Сакура тут же осекла его. — Нет, — процедила она. — На тебе не заживает как на собаке. На тебе заживает так, будто я вкачиваю в тебя всю свою чакру из раза в раз, а ты делаешь вид, будто так и надо. Какаши виновато фыркнул, жмуря в улыбке глаза. От него все еще пахло больничными бинтами и йодом, и кожа под левым глазом белела, потому что Сакуре пришлось наращивать ее там, где лезвие врага вскрыло мышцы до самой кости. — Некому больше идти, — пробормотал он, и голос был полон той непреклонной мягкости, об которую бесполезно было сбивать кулаки и нервы. Сакура поджала губы. К глазам подкатывали слезы обиды. Что-то внутри натянулось — живот свело от подавленной тошноты. Ее ладони разжались, выпуская ворот его кофты. Сакура отступила на ватных ногах, внезапно осознавая, как душно было в старом кабинете АНБУ, как ноздри щекотал запах какого-то едкого очистителя, как неподвижно стоял у стены Генма. Какаши глядел на нее из-под полуопущенных ресниц, и Сакура видела: он ни о чем не жалел. Ткнув пальцем в его грудь, она сказала дрожащим от злости голосом: — Это был последний раз. Я передаю тебя Шизуне. Брови Какаши взлетели вверх, и он пробормотал, ловя ее ускользающую руку: — Сакура, я не… — Я все сказала. Забрав у него туфлю, Сакура дрожащей рукой надела ее и, не глядя больше на его нелепо замершую фигуру, вышла из кабинета. Она не оглянулась. Не стала прислушиваться к потокам чакры. Он взрослый человек, да? Сам справится. — Сакура… С нее хватит.

***

— Ты же не серьезно? — Ино подняла голову с подушки, недоверчиво фыркнув. Она лежала на диване Сакуры, закинув одну ногу на спинку и обложившись подушками. Пахло вишневым пирогом, свежезаваренным чаем и дождем. Ветер вбивал в окно крупные капли, бились о стекло ветви деревьев, и Сакура не могла отделаться от мысли, что поступила как идиотка. И тем не менее ответила: — Почему нет? Ее рука, помешивавшая закипающий в сотейнике крем, замерла. — Потому что он скорее истечет кровью, чем сунется к Шизуне, — бросила Ино. — Он взрослый человек. — Он Какаши. Сакура громко фыркнула, подавляя всхлип. Она устала вечно волноваться за него. Постоянно думать, не станет ли новая миссия последней для него. Каждый раз он клялся, что будет осторожен, а потом она вытягивала его с того света усилиями, которые стоили ей смен в госпитале. Слезы обиды застилали взор, и в носу жгло и гудело в груди сердце. Хотелось найти его и высказать еще больше. — Меня бесит, что он воспринимает это как должное, — пробормотала она дрожащим от злости голосом. — Что он заваливается ко мне посреди ночи, заливая все вокруг кровью, и глядит этими своими глазами, как у побитого пса, и я ему даже слово не могу сказать, потому что он при смерти, а я после смены, и у меня чакры ровно столько, чтобы зашить его распоротые вены, а он не понимает, Ино… — Он всегда таким был, — вздохнула Ино. — Ты не научишь старого пса новым трюкам. Сакура кивнула. Ложка громко стучала о края сотейника. Она мешала крем, громко шмыгала носом и думала о том, что он все равно взял миссию. Несмотря на ее слова. Несмотря на то, что он знал, как его беспечность ранила ее. Все равно взял. — Иногда нужно пустить ситуацию на самотек, — сказала Ино. — Но ты не сможешь, я знаю. — И он знает, — всхлипнула Сакура, гневно утирая слезы. — И он знает, — согласилась Ино. — Я ненавижу его, — Сакура выключила огонь под сотейником и с шумом бросила ложку в раковину. Повернувшись к Ино, она прошептала, растирая руками красное лицо: — Я зашиваюсь, Ино. Я скоро вздернусь на люстре в гостиной. У меня госпиталь. Миссии. Интерны. А он… Он вот так вот, понимаешь? — Оформи ему временное отстранение по медпоказаниям, — предложила Ино. — Я видела его карту, его уже трижды отстраняли. Сакура фыркнула: — И что я напишу? Аутодеструктивное поведение? В АНБУ каждый второй с такой пометкой. Его отправят на комиссию, пройдет пару тестов, подделает ответы, ему дадут двухнедельное отстранение, а потом снова вернут в штат. — Отстой, да, — Ино шумно зевнула. — Ну а что ты хочешь? — Чтобы он понял. — Он не поймет. — Я знаю. Ино поглядела на нее с тем жалостливым выражением лица, от которого становилось стыдно и гадко. — Я знаю…

***

Когда через неделю он вернулся с миссии в целости и сохранности, Сакура не встретила его, не отправила ему письмо с привычными словами поддержки и не пришла в бар, куда так настойчиво звал ее Наруто. К черту, сказала она себе. Он справится без нее. Он должен справиться без нее. Она плохо спала. По ночам было жарко, по-июльски душно, когда занавески были неподвижны, как паруса в штиль. Ее изводили сны: о неудачных операциях, об отчетах, о каких-то глупых разговорах с родителями, после которых становилось гадко на душе, хотя она не могла вспомнить, о чем они говорили. О Какаши. Две ночи подряд ей снилось, как он вваливается к ней в окно посреди дня, ее дом полон гостей и музыки, а он лежит на тканом коврике у окна и его кровь заполняет комнату, и она не в силах ничего сделать, потому что ее руки абсолютно неподвижны, словно в них не осталось костей. И она тянется к нему, выжигает собственную чакру, а кровь все льется и льется… Сакура просыпалась от фантомного запаха крови, и ее тошнило и руки дрожали и хотелось отмыться, окатить себя кипятком, чтобы выскрести из кожи ощущение его крови. С того самого дня он не заходил к ней. Она знала, что он в деревне, слышала от Наруто, что Какаши заходил на день рождения Като из канцелярии, но не видела его. Он умел быть незаметным, когда ему это было нужно. С этого Сакура бесилась еще больше. Зная, что это не имело никакого смысла, она хотела, чтобы он извинился. Чтобы встал перед ней и признался, что был не прав, что поступал глупо и безрассудно. Но он не пришел. Более того, он исчез насовсем, избегал ее, будто это она была неправа. Потом он взял еще одну миссию. И еще. Сакуре было тошно. Она ловила себя на мысли о том, что будет, если он и впрямь ранен. Она сказала ему, что не станет лечить его, чтобы он шел к Шизуне. Но Ино была права: он не пойдет. Попытается зашить себя сам, но не обратится за помощью. Что если он уже… Но он возвращался. Может, был достаточно осторожен, чтобы не получить урона, может, лечился сам, а может все-таки преодолел себя и обратился к кому-то за помощью — Сакура не знала. Но она не могла отделаться от мысли, что поступила глупо. Нужно было промолчать. Принять тот факт, что он такой какой есть, что его не изменить. Нужно было промолчать. Пару раз она собиралась навестить его. Шла на работу вдоль улицы, что вела к поместью Хатаке, и думала: просто зайти и проверить, как он; туда и обратно. Но так ни разу и не свернула.

***

Был полдень. В кабинете было душно, воздух был влажным и тяжелым после уборки, и Сакура постоянно тянула руку ко лбу, чтобы отереть пот, пока заполняла документы о выписке. Голова гудела от сотни мыслей, нужно было проверить Рюки из родильного, проверить швы Райдо, назначить собрание по обеспечению… Дверь с грохотом распахнулась, на пороге показалась бледная как смерть Шизуне. — Сакура, там… Она уже знала. Сакура почувствовала, как притупляются все ее эмоции, как опускается сердце от осознания, что да, это оно… Если он был здесь, в больнице, и если Шизуне не справлялась, значит дело было совсем плохо. Ноги были ватными, пока она бежала в операционную. Глаза сухие до боли, пульс ровный, руки не дрожали — будто всегда готовилась именно к этому моменту. Двое интернов уже стояли около операционного стола, готовые помочь. Какаши лежал неподвижно, покрытый копотью и кровью из раскуроченной грудной клетки. Сакура почувствовала, как подкатывает тошнота, но тут же подавила в себе импульс. Наскоро приготовившись, она приблизилась к нему. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Он был серым. Тот серый цвет, что был свойственен покойникам. Кто-то успел наложить печать заморозки, и время для него остановилось, тугой кокон белесого свечения удерживал внутри весь тот урон, что — Сакура видела и без диагностики — был фатальным. Как только печать спадет, у него останутся секунды. — Говорите, — сказала она ровным, лишенным дрожи голосом. Рюдзи — они работали вместе уже месяц — сказал: — …Грудная клетка вскрыта от мечевидного отростка до ключиц. Размозжение рёбер с обеих сторон, многооскольчатые переломы. Правый лёгочный створ перфорирован. Сердце визуализируется. Голова: входное отверстие чуть выше чешуи лобной кости, диаметром около трех сантиметров. Костные обломки вдавлены внутрь. Мозговое… — Я поняла, — оборвала Сакура. Секунда. Стиснула зубы и пробормотала: — Готовься снимать печать через три секунды. — Готов. — Три. Сакура пропустила чакру сквозь тело, готовясь, собирая все, что есть. На кончиках пальцев Рюдзи показалось слабое свечение. — Два. От краёв кокона побежали трещины. — Один. Тишина лопнула вместе с печатью. Первое, что она услышала — влажный, булькающий хрип из открытой грудной клетки. Воздух вырывался через разорванные ткани легких, смешиваясь с кровью. Сакуру тряхнуло от ужаса. Чакра хлынула из её ладоней, заполняя разрывы, склеивая вены и артерии не швами, а сплошной массой, неровно, грубо, с избытком, словно мягкая глина. Рюдзи и Юи держали голову Какаши, вливая свою чакру через теменную кость — прямо в мозг — регенерируя клетки, которые тут же отмирали. — Мозг отекает! — выдохнул Рюдзи. — Я не могу тонко — я… — Я держу! — его оттеснила Шизуне, страхуя. — Сосредоточься. Она чувствовала, как её собственная чакра тает. Через минуту резерв кончился — пришлось потянуть из Бьякуго. Фиолетовые линии на лбу вспыхнули, ветвясь по коже колкими иглами. — Сердце… — сквозь зубы выдавил Рюдзи. Но Сакура и так видела: сердце замерло, в последний раз исторгнув сгусток крови. Пускай. Пускай так. Она справится. Обязана. Продолжая наращивать ткани, она вцепилась пальцами в его сердце. Идиот, думалось краем сознания. Гудение Бьякуго заполняло сознание. Идиот. Она заставит его жить, если надо. Сама будет прокачивать кровь через его сердце, если он сам не сумел сберечь его. — У меня почти по нулям, — сказал Рюдзи. — Я тоже на пределе, — выдохнула Шизуне. И тут же замолчала, увидев лицо Сакуры. — Сакура… Ты берёшь слишком много, тебе не хватит… — пробормотала она дрожащим голосом. — Я беру из Бьякуго. — Сакура, тебе не хватит на все, ты недавно уже использовала его, у тебя неполный резерв, ты… — Отойди. — Сакура… — Выйди из операционной, — процедила Сакура. — Или не мешай. Она посмотрела Шизуне в глаза. Та колебалась секунду, но осталась. Понимала: бесполезно. Стиснув зубы, Сакура сосредоточилась и, почувствовав, как колебнулась чакра Рюдзи, подхватила его своей, позволяя всему запасу Бьякуго хлынуть в разорванные ткани. С влажным звуком ткани стали вырастать прямо на глазах, с глухим хлопком наполнились воздухом легкие, наросла новая костная ткань, мышцы, кожа. Когда она закончила, было тихо. Сакура видела, как вздымается его грудная клетка, как экран монитора показывает ровное биение пульса, как двигаются губу Шизуне, но не слышала ни слова. Сакура сделала шаг назад, еще один, и ее ноги подкосились. Юи поймал ее, обхватывая руками и отволакивая к стулу. Все ощущалось как сон, и звуки казались далеким шелестом волн. — Стабилен? — бормотала она, не слыша собственных слов и не зная, сказала ли вообще вслух хоть что-то. — Он стабилен? Затем вспыхнул свет.