О борьбе с привыканием

Ветер был промозглый, хлесткий до звона в ушах. Какаши покачнулся, когда очередной порыв ударил в спину, окропив ледяной влагой, и шумно выдохнул. Холодно было. Холодно и тоскливо. На секунду даже задумался: не должно быть кладбищу на пустыре. В лесу бы где-нибудь, в укрытии тяжелых ветвей и зелени — деревня Листа в конце-то концов. Но обелиски топорщились из земли бесконечной, уходящей в даль грядой — не хватило бы и леса Нара. Дышать было трудно, еще труднее выдыхать. Бывало, засядет на пару часов, говорит сам с собой, ни слова вслух не сказано, а челюсти немеют — так и сейчас. Еще и дрожь эта… Дурной ноябрь вышел: что ни день, то бестолковый дождь, ветер и тучи совсем низко. Всего пару дней назад заходил, прибрался на могиле Рин — соскоблил наросший мох, выдернул сорняки, обступившие крохотную плиту, обложил свежими цветами. Теперь никаких цветов не было — наверное, унесло. И иероглифы едва читались на камне, облепленном грязевыми брызгами. Справа, всего в пяти шагах, виднелся камень Ироши — его покосило, и сколько Какаши не поправлял, постоянно заваливался на бок. Ироши похоронили неделю назад, и земля была мягкая, проседала изо дня в день все больше и больше, сколько бы земли он сюда не заносил. Может, Ямато что-нибудь придумал бы… Надо бы сказать ему. Ироши с ним лучше знался. Ветер с визгом ударился о спину, будто норовил вытолкать прочь, и Какаши повиновался. Медленно побрел к выходу, туда, где виднелся обелиск, истрепанные осенью клумбы и голые деревья. В голове почему-то не было ни одной мысли. Все какие-то всполохи воспоминаний, тусклые картинки времен генинства, последняя встреча с Обито, сутулая фигура Наруто за столом хокаге. Может, зря он ушел… Дал бы мальчишке нагуляться, потерпел бы еще пару лет… Куда ему правление, когда и молодая жена вот-вот родит, и жизнь только начинается… Какаши замер. Мрачно фыркнул, осознав, что ноги привели не в родное имение — чужой дом глядел на него провалами сияющих окон, обдавал знакомыми запахами. Захотелось заскулить, как делал это порой Паккун, когда долго-долго глядел в небо и думал, что никто не видит. Нужно было уйти. Он должен был уйти. В последнее время все «должно» почему-то удавались с трудом. Но уйти и впрямь стоило. Ему здесь не место. Не… Дверь распахнулась, и первой мыслью было исчезнуть — руки почти сложили печать — только сделать это не удалось. Не хотелось. Какаши замер, укутанный в мягкое сияние света, в тень Сакуры, застывшей на пороге со вскинутыми бровями. — Какаши… — она улыбнулась, склонив голову набок. — Если уж собрался шпионить, ты не скрыл сигнал чакры. И не собирался. По крайней мере сейчас. Сил не было. Какаши пожал плечами, не вытаскивая дрожащих рук из карманов. — Забыл. Возраст… Сакура фыркнула, глаза ее засияли смешинками, а у Какаши в горле пересохло — ветер снова ударил в спину, и он поежился, сутуля ноющие плечи. Зря. Взгляд Сакуры сделался мрачным, встревоженным. Какаши мысленно дал себе затрещину, потому что у нее кроме старого рефлексирующего сенсея был еще госпиталь и миссии. У Сакуры была целая жизнь, и он не должен был переступать порог этого чужого мира. — Пойдем, — пробормотала она еле слышно, отступая вглубь коридора, ослепляя бьющим оттуда светом. — Холодно. Он не должен был, но ноги сами несли в тепло, к ней. Какаши склонил голову, переступая через порог, виновато поморщился, когда под ногами зачавкал пропитавшийся влагой и грязью коврик, и кое-как стянул сандалии. Замерзшие стопы кололо, и безумно хотелось потереть их обо что-нибудь. — Бедовый… — вздохнула Сакура, закрывая за ним дверь. Какаши кивнул. Не мог не кивнуть. Теплые руки толкнули его в спину, и, если бы судорога не свела его горло, он бы застонал от ощущения ее теплых ладоней, ткнувшихся промеж лопаток там, где мышцы ныли больше всего. Сакура дотолкала его до дивана, свалила на мягкие подушки и поспешила на кухню — оттуда потянуло запахом чая и сливового варенья. — Снимай всю мокрую одежду, — крикнула она из лабиринта стен. Какаши чувствовал себя потерянным щенком. Хотелось видеть ее, не только слышать, видеть и знать, что она в самом деле здесь. Он вспомнил, как всего пару недель назад держал ее в своих руках, как оглаживал пальцами узор печати и пытался не глядеть на зарастающую дыру в ее животе. Воспоминание заволокло ранее увиденным: темные провалы могилы Ироши. Какаши замутило. Как-то раз он признался Гаю — они оба были пьяные и грустные, и опустошили пять бутылок саке — что если с Сакурой что-либо случится, он не придет на ее похороны. Гай тогда возмутился — и тут же затих, увидев забитый взгляд друга. Некому будет приходить — читалось в этом взгляде. Никто не придет, потому что Какаши готов простить себе все что угодно, готов жить ради деревни с любым грузом на душе — все что угодно, но только не Сакуру. Он достаточно отдал Конохе. И Коноха достаточно забрала у него. Сакуру отдавать он не намеревался. Какаши дрогнул, открывая глаза — и когда только успел прикрыть их — виски обжигало чужим жаром. Рвано вздохнув, он подался навстречу прикосновению, позволяя исцеляющий чакре делать свое дело. И он так любил, когда Сакура массировала его голову… Это было не обязательно, ее чакра и так справлялась с болью, но это… Как много раз он выдумывал мигрень только ради ее рук… — Сегодня годовщина? — глухо спросила Сакура, снимая с его лба хитай-ате и позволяя волосам облепить лоб. Она нежно огладила напряженные брови, убирая налипшие пряди в сторону, провела большим пальцем по вздувшейся на лбу вене. Какаши глухо хмыкнул в ответ, и, когда Сакура переместила руки на его ноющий затылок, шумно задышал, припадая лбом к ее животу. От нее пахло орехами, зеленым чаем и цветами — хотелось задрать футболку и впиться в мягкость теплой кожи зубами. Он держался за это чувство как держится за тонкие ивовые ветви утопающий — кончики пальцев его рисовали невесомые круги под ее коленями, большие пальцы упирались в коленные чашечки, и Какаши чувствовал бугорки мурашек на чужой коже. — Тебе нужно снять одежду и принять горячую ванну, — пробормотала Сакура, прочесывая его влажные спутанные волосы пальцами. — Пойдем… Наберу воды. — Еще немного, — вздохнул Какаши, поднимая голову так, чтобы подбородок его ткнулся чуть ниже ее солнечного сплетения. Он поглядел вверх сонно, устало, щуря глаза, вбирая в себя ее образ — волосы собраны в пучок, под глазами темные пятна от плохо смытой туши, губы искусанные, чуть красноватые из-за варенья. — Тяжелый день. Сакура кивнула, массируя его плечи медленными и сильными движениями, будто вылепливая заново. — Оставайся на ночь, хорошо? — сказала она, озабоченно вскинув брови. — Нужно покормить ребят, — покачал он головой. Ложь. Он в стае нуждался куда сильнее, чем они в нем. — Я покормлю, — Сакура улыбнулась. — Меня они любят больше. Какаши фыркнул. — Предатели. Смех Сакуры теплым одеялом накрыл его, и Какаши довольно вздохнул. Тепло ее дома все глубже проникало в него, словно тугие ростки, от которых не было спасительного средства. Потом он лежал в ее ванне — она была маленькая, неудобная, заставленная по краям цветастыми пузырьками, от которых пахло чем-то терпким и оглушительным, совсем не Сакурой, к его неудовольствию. Какаши глядел на свое отражение в металлическом кране и думал о том, что Сакуре гораздо больше подошел бы его дом — там места было более чем достаточно, и в ванной не приходилось биться локтями о стены. И для всех этих пузырьков тоже места было предостаточно. Глупые мысли. Опасные. Сакура тихо постучала в дверь и сказала: — Я оставила одежду у двери. Какаши кивнул, будто она в самом деле могла видеть его кивок. В любом случае, он не сильно полагался на свой голос. В сложенной у двери одежде он не сразу признал собственное кимоно — столько времени прошло, и думать о нем забыл. Оно никогда не ощущалось на нем правильно — слишком официальное, слишком свободное, будто не из этого мира, где могильная земля проседала под тяжестью дождей. И надел-то он его всего раз — на свадьбу Наруто. Кимоно было красивое, даже слишком — подарок Цунаде. По чернильной синеве распускалось серебро узоров, блестели нити черного шелка. Какаши слишком хорошо помнил взгляд Сакуры, когда он явился на торжество с пятиминутным опозданием: слепое восхищение, отзвуки позабытого возмущения, стыд — он и сам это чувствовал, потому что на ней было такое же синее платье, ушитое алыми нитями, и он никогда не видел никого прекраснее. И вот он держал это кимоно в руках. Кимоно, которое после свадьбы пылилось на полке в шкафу, которое он планировал отдать Саске или Наруто, потому что ну ему оно зачем. Кимоно, которое Сакура, пылая праведным гневом, вырвала из его рук и унесла прочь. Кимоно, которое она носила, когда была дома совсем одна, которое пахло ее кожей, ее духами. Ею. Он представил, как она шлепает, босая, по полу, и темная ткань, словно ночное небо, усеянное звездами, стелется за ней, как она утопает в складках ткани, подворачивает рукава, слишком длинные, неудобные, как… Какаши тихо застонал, ткнувшись лицом в ткань. Как он будет выглядеть, если потребует кимоно обратно? Если снова вернет его через пару недель, когда запах выветрится и ему нужно будет больше? Он вышел из ванной, ступая неслышно, раздраженно оправляя мокрую маску, взъерошенные волосы, собственные мысли. Сакура встретила его улыбкой и неприкрытым восхищением. Она сидела в самом углу дивана, в руке книга, на столике напротив чашка с еще горячим рисом и рыбой, чай, банка варенья, печенье. На диване — одеяло, взбитая подушка, сухая маска. Какаши хотелось умереть и стать призраком, привязанным к этому месту. — Ешь, пока не остыло, — пробормотала Сакура, скрывая румяные щеки справочником по ботанике, который сама же и написала. — Если что, на кухне еще есть. — Я не так уж и голоден, — Какаши мягко усмехнулся. — Балуешь меня, Сакура-чан. — Кто-то должен, — она фыркнула, только в голосе столько нежности, что у Какаши каждый волосок на теле дыбом. И есть он начинает, чтобы заткнуть собственный рот и не сказать ничего глупого. И ему так вкусно и тепло, так хорошо, что на глаза наворачиваются слезы, будто ему не сорок, а десять, и от этого как будто бы даже стыдно. Засыпается он на ее коленях. Сакура откладывает книгу в сторону, гасит свет и заставляет его снять маску. В квартире тихо — только ливень бряцает о стекло. Сакура оглаживает его лоб, расчесывает пальцами спутанные пряди и рассказывает о планах на завтра, где много непонятных Какаши вещей. Ее пальцы слабо светятся чакрой, скользят по коже, по волосам, унося боль и тревоги — Какаши тычется лбом в ее живот, свернувшись в клубок, и ему кажется, что он все-таки умер. Какаши засыпает, и ему снится Сакура, облаченная в чернильную ночь.