то, что здесь в человеке, и то, что там в солнце, – одно

      Вульфвуд знает, что он пришел на суд — суд перед Легато, перед тем, кто, как и он сам, присягнул тьме — о чем он забыл от встречи с таким солнцем, как Вэш. Но есть ли разница между их присягами? Один — послушник своей ненависти, другой — раб своего отчаяния.       Кишка коридора «логова» не освещена, мрак угнетал.       — Ты хочешь вернуться, — Легато не спрашивает. Сразу зрит в корень, утверждая, ведь понять причины проще, чем кажется на первый взгляд: пастор пришел безоружным. Николас Д Вульфвуд, бывший, но никогда по-настоящему не ушедший преступник. Этот невежа, с кислятиной во всем облике, ощущался ценной деталью во всем пазле плана, корень которого есть причина создания «Ган хо Ганс».       — Да, — короткий ответ Николаса. Он редко был многословным рядом с этим жутким типом, наученный горьким опытом. Слова для Легато — пуля, попавшая в цель. Не нужно лишних выстрелов.       — Почему? — Вопрос Блуссамерса не столько о причине.       Вульфвуд провел в задумчивости жилистой ладонью по щетине. Он знает, что нужно сказать, но сам ли он верит в это?       — Да так, — проговаривает Николас, доставая сигарету. — Я обязан Капелле.       — Разве не приюту? — Легато склонил голову в сторону, его волосы прикрыли бешеные глаза, уставшие от бессонных ночей в ожидании возвращения Господина Найвса. — Ты возвращаешься ради смерти, святой отец, — сказал он. — Твоя вера всегда была в ней. Или что, веришь, что он жив, и ищешь его для благословения?       Николас закурил, дым стремился к потолку. Он запрокинул голову, губы сжались в тонкую нить.       — Это католики своих так зовут. Какой я тебе святой отец? Священник, ясно? Пастор, в конце концов.       Вдруг раздался смех, маниакальный в своей неуместности. Глаза Легато сверкнули, он словно ожил.       — Значит, в Паникере ты уверен.