Где мои демоны?

Оби-Вану через пару лет исполнится тридцать. Он только в самом начале своего жизненного пути, ему бы жить и жить, наслаждаясь каждым проведенным в мире и спокойствии днем, но ведь не зря же говорят: «Человек предполагает, а Сила располагает». Война, боль, смерть, горе — судьба джедаев нынче опасна и туманна, а темная сторона сильна как никогда. У Оби-Вана была надежда, что его мастер справится — всегда справлялся, — сумеет вырваться из оков, избавиться от помутнения рассудка и спасти себя от тьмы, однако, скрестив с Энакином световые мечи на Мустафаре и взглянув ему в глаза, Оби-Ван понял: все его надежды оказались напрасны. Последний свет погас в человеке, которого он называл учителем. * Оби-Ван проснулся в небольшой каюте, напоминавшей наглухо запертый металлический гроб. Гладкие неприступные стены, о которые проще разбить голову, чем проделать в них дыру, мощная дверь с зарешеченным окошком, прикрытым снаружи дополнительной ставней, убогое ложе, больше похожее на цельную металлическую плиту, чем на нормальную кровать, и никаких удобств вроде умывальника или туалета — простая конура для переброски живой силы, пыточный карцер для особо буйных, но никак не приятное место, где хотелось бы провести время. Оби-Ван оглядел себя с некоторым волнением. Ему повезло, что все руки и ноги по-прежнему были целы и одежду у него никто не отбирал, лишив разве что светового меча, однако запястья Оби-Вана сковывали тяжелые наручники, а на шею давил ошейник — оба предмета казались сделанными из какого-то плохо проводящего Силу материала. Кто бы его здесь не запер, он неплохо подготовился к приему джедая на своем космическом корабле. Да, Оби-Ван был уверен, что прямо сейчас его куда-то везли, погрузив на звездолет будто безвольную куклу. Слабая вибрация, проходящая через корпус, и знакомое ощущение головокружения от прохождения через гиперпространство значительно сужали круг мест, в которых он мог внезапно оказаться после поражения в битве. Оби-Ван вздрогнул и крепче схватился за ошейник. — Мастер? — Он не помнил, что произошло на Мустафаре, не знал, кто и почему его пленил, но первым в его голове всплыло одно конкретное имя. — Мастер! Мастер, пожалуйста! Его крик был напрасным: вряд ли кто-то собирался тратить свое время на слежку за беззащитным пленником, когда в галактике ежесекундно происходило множество самых разных, требующих пристального внимания вещей. Клоны преследовали и убивали джедаев, ситхи захватывали в Республике власть, и целые планеты сгорали в пламени безрассудной и бессмысленной войны. На фоне этого одна маленькая личная трагедия Оби-Вана ничего не значила. Подавленный этим жестоким осознанием Оби-Ван опустился на колени и, с трудом разжав сведенные судорогой пальцы, коснулся руками холодного металлического пола. Вибрация стала чуть более ощутимой, но все остальное по-прежнему казалось далеким и приглушенным, будто скрытым за толстой непроницаемой стеной. Связь с Силой ослабла, превратившись в тонкий размытый ручеек — этот слабый свет напоминал путеводную нить, готовую оборваться в любой момент. Оби-Ван поднял голову и слепо уставился в стену, пытаясь понять, на что ему указывает Сила. — Мастер... — Оби-Ван позвал снова. Энакин молчал, то ли не слыша голос бывшего ученика, то ли не желая ему отвечать после того, что произошло на Мустафаре, однако то, что Оби-Вана не убили и не оставили калекой, давало джедаю крошечную надежду. Возможно... возможно, они еще смогут все исправить? Или же его заперли здесь только ради того, чтобы бесконечно мучать? Оби-Ван закрыл глаза. Он чувствовал себя таким разбитым, таким жалким; невыносимо хотелось прижаться разгоряченным лбом к полу и, забыв о всяком достоинстве, джедайских наставлениях и даже о своем возрасте, просто и беззастенчиво расплакаться. Оби-Вану через пару лет будет тридцать, он в самом начале своего жизненного пути, ему бы жить и жить, не думая о боли и смертях, не погружаясь в бесконечные самокопания и не пытаясь в одиночку спасти гибнущую галактику, однако судьба, как всегда, распорядилась иначе. Его жизнь — война, его наследие — война, ему суждено из одной битвы тут же попадать в другую, и только этот краткий миг неопределенности, пока его куда-то везли, мог дать ему небольшую передышку. Оби-Ван сделал глубокий вдох. Он не станет благодарить ситхов за то, что они решили «снять» с его плеч груз ответственности, в равной мере возложенный на каждого джедая, и сдаваться на волю тьмы тоже не собирается. Да, он оказался недостаточно силен и недостаточно способен, чтобы переубедить Энакина, но свет в его сердце не погаснет лишь потому, что человек, которого он любил, растоптал его и уничтожил. Оби-Ван знал, что может в будущем ужасно пожалеть об этих безрассудных мыслях, что его могла ждать еще более незавидная участь, чем оказаться отрезанным от Силы, отверженным мастером или лишенным жизни. Наоборот, в его ситуации смерть была самым простым и очевидным выходом, выбором, который он мог сделать в любой момент, вместо того чтобы до конца бороться. И, будто в ответ на его отчаянный зов, за дверями раздались тяжелые шаги и послышался звон отодвигаемой с зарешеченного окошка тяжелой ставни. Оби-Ван поднял голову, пытаясь рассмотреть своего неожиданного посетителя, однако за пределами камеры видел лишь непроницаемый черный шлем и зияющие провалы темных окуляров. Оби-Ван не слышал даже чужого дыхания — фильтр костюма работал максимально бесшумно, превращая незнакомца в закутанного во тьму призрака. Чувство неправильности охватило Оби-Вана. — Мастер?.. Тонкий ручеек Силы связывал быстро бьющееся сердце Оби-Вана с грудью человека в костюме — остатки связи, некогда сформированной между учителем и учеником. Нить выглядела так, словно могла в любой момент оборваться и погаснуть, и Оби-Ван боялся той тревожной минуты, когда это наконец произойдет. Что ему делать после? Как жить в мире, лишенном света? Громоздкая металлическая дверь внезапно тихо и плавно отъехала в сторону, открывая взгляду стоявшего на пороге человека. В своем черном механическом костюме Энакин выглядел еще выше, чем раньше, и его угрожающая аура давила на окружающих, заставляя непроизвольно сглатывать и отворачиваться. И так сидевший на полу Оби-Ван внезапно захотел стать еще меньше и незначительнее, чтобы глаза этого человека никогда не заметили его. Этот человек совсем не напоминал его мастера — жизнерадостного и веселого Энакина, иногда вспыльчивого, а иногда взбалмошного, яркого и уверенного в себе. Сейчас перед ним была концентрированная тьма, чудовище, полное ненависти и огня, и Оби-Ван не понимал, почему его мастер так сильно изменился. — Мне очень жаль, — прошептал он, склоняя голову. Ошейник давил на шею, вызывая фантомное ощущение удушья, и Оби-Ван снова схватился за него, пытаясь ослабить давление. Цепь наручников со звоном натянулась, и Оби-Ван покачнулся, едва не потеряв равновесие из-за резкого упадка сил. Энакин сделал шаг вперед, и Оби-Ван вдруг почувствовал, как ошейник раскололся на две части, падая на пол. Горячий поток охватил все его тело. Сила мастера поддерживала Оби-Вана как две крепкие теплые руки, как широкие нежные ладони, аккуратно обнимая его за плечи, хотя сам Энакин действовал так, будто ничего не произошло. Не было ни одного взмаха рукой — многие джедаи считали, что жесты повышают точность контроля над Силой, — ни единого утешающего слова, Энакин просто вошел в камеру и тихо стоял там, глядя на Оби-Вана сверху вниз. Оби-Ван прикусил губу и медленно опустил руки. Были ли они сейчас смертельными врагами? Пришел ли Энакин для того, чтобы убедить Оби-Вана пасть на темную сторону, или для того, чтобы закончить начатое на Мустафаре? Невысказанные слова обжигали грудь, клокотали вместе с мольбами и рыданиями в горле, но Оби-Ван заставлял себя сохранять спокойствие — или хотя бы видимость от него. Словно придя к какому-то решению, Энакин сделал еще один шаг, подступая к Оби-Вану почти вплотную, и снял шлем. Его лицо, обезображенное несколькими случайными ожогами — последствия недавней битвы с учеником; сойдут они явно быстрее, чем зарастут нанесенные друг другу душевные раны, — казалось почти таким же, как прежде, но его глаза... Яркие желтые глаза Энакина смотрели на Оби-Вана так, будто препарировали наживую. Оби-Ван хотел отвернуться, хотел отвести взгляд — но не мог. Такое знакомое и родное лицо тянуло к себе как магнитом, Оби-Ван хотел подняться на ноги и протянуть вверх руки, осторожно касаясь старых и новых шрамов, хотел убедиться, что вот он, его дорогой мастер, рядом с ним — теплый и живой. Но огонь в глазах Энакина был страшнее любого льда, Оби-Ван боялся его, боялся своего мастера, презирал и так же искренне ненавидел. Джедаям не полагалось поддаваться эмоциям, ненависть вела к падению, но Оби-Ван все равно ненавидел тьму, ненавидел себя, ненавидел Энакина — и любил. — Уходи, — попросил он, чувствуя, как стремительно иссякают силы и как внутри разрастается что-то болезненное и жуткое, острыми шипами обвивая сердце. — Уходи, Энакин. Пожалуйста. Безмолвно подчиняясь чужой просьбе, Энакин вновь надел шлем и вышел прочь. Дверь закрылась за ним, затем захлопнулось единственное окошко, отрезая камеру от остального мира, и теплые нежные объятия Силы, поддерживавшие Оби-Вана, исчезли тоже. Оби-Ван рухнул на обжигающе холодный пол и беззвучно зарыдал, в отчаянии сжимая кулаки и кусая губы.