Где мои демоны?

Оби-Ван мог бы сказать: «Я не понимаю, когда все так сильно изменилось». Мир находился на грани взрыва, шаткое равновесие между Империей и повстанцами напоминало перетягивание каната, где обе стороны прекрасно знали личность победителя, но все равно продолжали бороться. Оби-Ван слышал о все новых и новых стычках, о победах и поражениях, о людях, которые шли наперекор всему и становились героями Сопротивления, и желание тоже ринуться в бой с каждым днем становилось в нем лишь сильнее. Трудно было поверить, что бесконечное многолетнее заключение внутри крепости на Мустафаре прошло для Оби-Вана без последствий, но еще труднее было поверить в то, что самый опасный человек в галактике, ситх и правая рука темного императора, не собирался останавливать его или наказывать за крамольные мысли о восстании. Оби-Ван мог бы сказать: «На самом деле у меня нет ни одной причины для того, чтобы сражаться дальше». Размышляя об этом снова и снова, Оби-Ван без труда находил опровержение собственным словам. И тому, что Энакин перестал напоминать себя прежнего, убивая невинных с такой же легкостью, будто за обедом просил передать соль, и тому, что тьма всецело завладела его сердцем, и тому, что поражение Старой Республики было предопределено с самого начала. Что если... что если это было не поражение? Временное отступление, тактический маневр для того, чтобы сдать врагу позиции, а затем ударить в беззащитную спину, когда этого никто не ждет, — что если это было виртуозное притворство, в которое поверил даже самый близкий человек? Оби-Ван боялся представить, как далеко на самом деле простирались планы противостояния жаждущего власти императора и (не)искренне верного ему Вейдера. Давно ли в голове Вейдера зрели мысли о предательстве? Кому он на самом деле посвятил свою жизнь и сердце? Оби-Ван прижал руку к груди, чувствуя, как быстро бьется его собственное, практически сталкиваясь с ребрами. Опасные вопросы подразумевали не менее опасные ответы, и вряд ли бы кто-то сказал ему прямо, что ждет галактику в ближайший десяток лет. Одно, впрочем, Оби-Ван знал точно: война не закончится так просто, тюремщик не превратится за один оборот в героя, тьма не выпустит мир из цепких когтистых лап, еще долго напоминая о себе вспышками восстаний с обеих сторон конфликта. Почувствовав снаружи комнаты стремительно приближающиеся шаги, Оби-Ван обернулся, уже зная, кого увидит на пороге. Еще недавно он боялся, что грядущая встреча не принесет ему ничего кроме отчаяния и боли, ведь Оби-Ван посмел пойти против мастера, нарушил негласно данное слово подчиняться во всем тому, кто защищает его от темноты, — однако сейчас почему-то казалось, что Вейдер не станет наказывать Оби-Вана. — Энакин, — осторожно произнес Оби-Ван, глядя на бывшего учителя. Энакин взглянул на него в ответ, аккуратно придерживая подмышкой темный шлем механического костюма. К старым шрамам на его лице добавилось несколько новых, однако прежняя красота Энакина не увяла, к зрелому возрасту, наоборот, расцветая еще сильнее. Механический костюм помогал ему скрывать личность, тьма непроницаемых линз не давала увидеть истинную суть Дарта Вейдера, и только в тишине собственной крепости он мог хоть немного побыть собой, избавившись от притворства. — Ты знаешь, зачем я здесь, — сказал Энакин. Дверь бесшумно захлопнулась за его спиной, подчиняясь потоку Силы, и отрезала учителя и ученика от остального мира. — Впрочем, ты уже достаточно взрослый, Оби-Ван, чтобы я не читал тебе нотаций, будто несмышленому падавану. Оби-Ван невольно вздрогнул, сглатывая ком слюны. Он все никак не мог привыкнуть к пугающей атмосфере, которой был окутал Дарт Вейдер. Плотный кокон тьмы напоминал огромную грозовую тучу, в которой ежесекундно сверкали молнии, и не было бы странным, если бы эта буря внезапно решила обрушиться на голову одного маленького глупого джедая. Лишь тонкая нить света, даже спустя столько лет продолжавшая связывать их сердца, оставалась для Оби-Вана напоминанием — и одновременно обещанием того, что однажды история увидит свой финал. — Тогда тебе стоит немного поработать над своими воспитательными методами, — ответил Оби-Ван, стараясь не переборщить с бравадой. Он знал, что сегодня буря обошла его стороной, однако в случае с ситхами ничему нельзя было доверять. — Похоже, ты потерял прежнюю хватку, мастер. Энакин тихо фыркнул — иначе этот звук нельзя было описать. Тихий смешок, совершенно неестественный, практически сбивающий с ног своей внезапностью, едва не заставил Оби-Вана потерять контроль над выражением лица. Хотелось улыбнуться в ответ, поддержать забавную шутку, вспоминая прежние времена, однако, увы, сейчас было не время и не место для жизнерадостной болтовни. — Мой маленький зайчонок наконец вспомнил, что не зря имеет зубы. — Энакин положил шлем на невысокий чайный столик — недавнее приобретение, которое он привез Оби-Вану из Центральных миров взамен сломанного. Весьма крепкий и надежный, но перед мощью ситхов такой же хрупкий и податливый, как человеческая шея. — Тебе повезло, что ищейки инквизитория купились на ложный след, оставленный в системе после взлома, и не стали слишком уж рьяно копать в сторону Мустафара. — Как будто великий Дарт Вейдер может оказаться под подозрением, — скривил губы Оби-Ван, недовольный прозвищем «зайчонок». Энакин всегда вспоминал его, когда хотел поддеть глупого ученика, и Оби-Ван мог лишь смириться, неспособный дать достойный отпор учителю. — Для Империи эти чертежи важнее чем моя голова, — Энакин был предельно серьезен, говоря подобные уничижительные для себя слова. — Для Империи? — переспросил Оби-Ван, собственными глазами видевший предварительные расчеты мощности Звезды Смерти. — Или, может быть, ты хотел сказать «для единственного человека, которому я столько лет служу как идиот и которому сейчас подчиняется почти вся галактика»? К счастью, вокруг на несколько сотен километров не было ни одной живой души, кроме десятка обслуживающих дроидов, да и сам Мустафар располагался настолько далеко от Центральных миров, что никому не приходило в голову отправить в крепость Вейдера соглядатаев. Зная об этом, Оби-Ван мог позволить себе чуть больше вольности в отношении императора, чем остальная часть его вынужденных подданных. Единственный свидетель его речи — Дарт Вейдер, он же правая рука императора, — очевидно не собирался жаловаться другому ситху на недостойное поведение плененного джедая. — Достаточно, Оби-Ван, — ответил Энакин, не собираясь объяснять причину своих действий — так же, как и множество раз до того, когда между ними происходили похожие разговоры. По крайней мере, теперь Оби-Ван мог понять хотя бы часть истины, что была скрыта под поверхностью, в далекой глубине яростной темной бури. — Просто... действуй осторожнее, ладно? Оби-Ван замер, удивленный внезапной мягкостью, прозвучавшей в голосе мастера. Он не успел даже мысленно сформулировать ответ, как Энакин, сочтя разговор завершенным, забрал со столика шлем и, развернувшись, вышел из комнаты так же стремительно, как и пришел. Они оба чувствовали, что за эти несколько минут было сказано слишком много — настолько, что щеки стали обжигающе горячими и сердце вновь стремительно забилось в груди, полное уже не страха, но ожидания и надежды. Слабое эхо чужих эмоций прозвучало в сознании Оби-Вана, и голос ситха Вейдера наложился на голос джедая Энакина, напоминая один из давно забытых светлых дней, когда мастер пообещал изо всех сил защищать своего юного падавана. Прижав руку к груди и вспоминая тепло объятий мастера, Оби-Ван поклялся от всего сердца: — Я обязательно спасу тебя, Энакин. Так же, как ты всегда спасал меня.