И мир(не)рухнет

Дата – одиннадцатое августа. Государственный праздник миротворцев. Единственный день, когда их надзор ослабевает, ведь они надираются как черти в тайне от Капитолийского начальства, разумеется. День восхваления порядка и чествование доблести тех, кто этот порядок защищает. День, на который жители Дистрикта оставляют особенные дела, частично или полностью незаконные. На одну ночь вернувшись в родительский дом, занимаю гостевую на первом этаже, так как свою спальню отдала Елизе. Мама настояла на правиле раздельной ночи перед свадьбой. Я только брови успела поднять, готовясь объяснить, насколько нелепым это считаю, но Хеймитч вдруг абсолютно серьезно с ней согласился. И вот теперь я расстилаю свою бывшую кровать. Память о боли, которую в ней переживала во время восстановления, скребется на задворках сознания. Тишина позднего вечера в доме родителей буквально липнет к коже, кота не хватает, как и Хеймитча. Расстилаю кровать, но мгновенно замираю – что-то происходит. Инстинкты, закаленные на Арене, начинают гудеть. Легко предположить, что это расшатанные нервы дают о себе знать. Однако я уверена: в эту секунду кто-то крадется к дому. Я буквально чувствую чужое присутствие в темноте. Глубоко вдыхаю, заставляя себя собраться и вытираю о ночнушку враз намокшие ладони. Окно звенит, и я вскидываю перед собой подушку в оборонительном жесте – абсолютно глупое оружие. Только через несколько секунд до меня доходит: это ведь универсальный сигнал. Пора открывать окно. - Хеймитч! – шиплю я, но от сердца отлегает. Он стоит под окном, явно довольный собой и ничуть не раскаивающийся, сунув руки в карманы пижамных брюк, белая футболка выделяется в темноте. Жестом показывает мне отойти и начинает подниматься, ступнями упираясь в стену. - Помочь? – шепчу я, держа руки в воздухе. Он фыркает, скосив на меня взгляд, перебрасывает ноги через раму и оказывается в комнате. Почти бесшумно. - Спасибо за наглядную демонстрацию, почему я за тебя выхожу, – тихо говорю я, ведя рукой от шеи до крепкого плеча. – Но тебя здесь не должно быть. - А я и не буду здесь. Просто пришел поцеловать перед сном. Быстрее, чем я успеваю что-либо ответить, он обвивает руки вокруг моей талии и крепко целует, прижимая к себе. Я вздрагиваю, напряжение тут же уходит. Лезу руками под футболку, чтобы коснуться теплой кожи. Он позволяет лишь несколько секунд и так же быстро отстраняется, ухмыляясь и отступая назад к окну. - До завтра, – шепчет, не отрывая взгляда, будто все еще продолжая касаться, но по-другому. - Просто уйдешь? – заговариваю, когда Хеймитч уже готовится спускаться. - Уговор есть уговор, – он подмигивает и исчезает за оконной рамой. - Позер, – уперев руки в оконную раму, шепчу ему вслед. Получаю широкую улыбку и взмах рукой на прощание. Никакого опровержения. Я лишь качаю головой. Преддверие завтрашнего дня будто делает его беззаботней, легче. Ничего лучше и пожелать не могу. Еще нет восьми, когда я спускаюсь в подвальное помещение, гонимая собственным сном. Мама окликает меня, не прекращая поджаривать белый хлеб в масле со специями. - Ты куда? С платьем все хорошо, отец уже успел над ним повздыхать. - Хочу кое-что добавить, – отвечаю я, перехватывая сундук со швейными принадлежностями под бок поудобней. От беды подальше, я решила хранить свадебное платье там, где нет окон. Лишним не будет. - Виктория… – она вздыхает, – не меняй ничего в последний момент. - Я знаю, что делаю. - Ты всегда знаешь, что делаешь, – недовольно отвечает она, но потом опускает руки, будто смиряясь. – Ладно. Платье твое. Делай, что хочешь. На манекене платье. Мое свадебное платье. Достаточно простое, из плотного хлопка, с юбкой в три слоя и декором из такого же плотного кружева. Без ярких акцентов, неброское, лаконичное. Платье Дистрикта, а не Капитолия. Много часов мы с мамой провели в этом подвале, работая над платьем, но я довольна. Мой подарок себе и ему. Роскошь, которую я решилась позволить себе в Дистрикте, где платья берутся в аренду или перешиваются множество раз. Теперь я знаю, чего не хватает. Время от времени я вязала крючком бабочек из белой пряжи: без цели, просто чтобы успокоить руки. Думаю, настало их время. Через час подол платья становится основой для этих бабочек. И теперь я точно знаю – Хеймитчу понравится. Чтобы не вызвать подозрений, мы с семьей отправляемся на официальную часть праздника в честь миротворцев. Хеймитч на него никогда не ходил, так что его и не ждут. Все, как всегда, – патриотично, цинично и не особо добровольно. Какие-то награждения, посвящения в ряды миротворцев, речь от главы, минута памяти погибшим миротворцам, в этом году тишину никто не нарушил, и показательная казнь Метью Холарта на любезно предоставленном Капитолием столбе. Ему специально сохранили жизнь на три недели, «до праздника». После официальной части все быстро разбредаются, миротворцы идут праздновать, наверняка упьются еще до заката. Наш же праздник начнется после захода солнца, темнота скроет его от случайных глаз. Странно не зайти домой, возвращаясь с центра. Будто почуяв мои мысли, Рик равняется со мной: - Его все равно нет дома. Заканчивает… организационные моменты, так сказать. Я открываю было рот, но Рик поднимает палец вверх, четко обозначая свою позицию: - Я ничего не расскажу. - Очень, знаешь ли, приятно, почти ничего не знать о собственной свадьбе, – бурчу я. На самом деле, приятно. Очень. Очевидно, Хеймитч приложил много усилий, чтобы придумать для нас альтернативу официального бракосочетания и переступить через свой многолетний, но все еще острый страх. Сноу ясно дал понять выделенную Хеймитчу роль. И вот, Хеймитч снова нарушает правила Игры. Мы говорили о рисках одной тяжелой ночью. Он заставил меня запомнить ложь, которую я должна буду рассказать, если однажды к нам в дом заявятся. Мерзкую, сразу же обрекающую его на смерть ложь. За последний год Хеймитч снова научился бояться, но смерти он не боится по-прежнему. И, конечно, я согласилась с его условием. Как бы ни противился мой внутренний эгоизм, Хеймитч не может снова терять. Чем меньше часов остается до свадьбы, тем больше я нервничаю. Это почти нелепо. Ведь волноваться абсолютно не о чем. Это не последние часы перед Голодными Играми и не встреча с Капитолийской толпой. Вот только волнение совсем другое. Наконец, в нем нет предчувствия угрозы, а есть… предвкушение. День кажется невероятно долгим. Неугомонные мысли в собственной голове не дают мне ни минуты покоя. Как нужно правильно встать, могу ли я держать Хеймитча за руку, – режу картошку на весу – что, если пойдет дождь, мы ведь будем в лесу, – набираю воду в кастрюлю – что и когда нужно говорить, боже, я же совсем не знаю традиций, – расстилаю скатерть в зале – а если я начну хихикать? Единожды ведь захихикала. Прямо на поминальном обеде! – ступаю босыми ногами по лестнице. - Виктория, ты куда? – вслед мне спрашивает мама. - Достану фотоаппарат заранее, чтобы точно не забыть! В Капитолии мы купили новую камеру. Тоже пленочную, с возможностью самостоятельно проявлять фотографии (не доверяю я этим «последним словам в мире техники» – слишком уж личное). Она намного лучше нашего старого фотоаппарата и хорошо снимает в темноте. Достав камеру, все-таки заваливаюсь на несколько минут поверх пледа. Интересно, волнуется ли Хеймитч также? Или его сильное сердце бьется спокойно и размеренно, в отличие от моего? Мое отдается в позвоночнике, стоит лечь на спину. Небольшая поляна в лесу освещена фонариками-свечками. Вижу улыбки самых близких мне людей боковым зрением, но не могу оторвать взгляд от Хеймитча. Кажется, даже воздух застыл и время наконец отозвалось на уговорки лететь не так быстро. Регистратор брака начинает произносить свою речь, и я вздрагиваю. Дыхание срывается. Мы стоим перед Сноу. Я встречаю его кровавый взгляд, отдергивать руки уже поздно. - Собственную свадьбу проспишь, соня, – открываю глаза быстрее, чем смысл фразы до меня доходит. Рука отца на плече, мягкий закатный свет через тюль. Пытаюсь вернуться в собственное тело. Это была всего лишь очередная игра подсознания, просто образы в моей голове, даже если они ощущаются более по-настоящему, чем реальность. – Испугалась? Смотрю на него несколько секунд, пытаясь понять, о чем именно он говорит. - Нет, ты меня не напугал, просто глубоко уснула. Шея влажная, по лицу будто проходят легкие разряды тока. Я тру лоб. - Который час? - Половина восьмого. Мама порывалась тебя будить, но я решил, тебе нужно отдохнуть. Все давно готово, не беспокойся. Я сжимаю губы в недовольстве сама на себя. Два часа провести в этом бреду, вместо того, чтобы заниматься приготовлениями. - Не хмурься, – он щекотно ведет пальцем между бровей к переносице. – Не о чем переживать, работы не много. А так, ты отдохнула. - Ага. - Если она сейчас не встанет, Винсент, богом клянусь!.. - одновременно поворачиваемся в сторону двери. Мама кричит с первого на второй, не тратя времени на подъем по лестнице. Кажется, она нервничает больше меня. - Уже встала! – быстро отвечает ей отец. – Давай, пора вставать. Сдерживать этот ураган дольше я не в силах, – он улыбается сам себе, вернее, ей, просто она пока не видит. Я поднимаюсь, потирая затекшую поясницу. До выхода из дома два с половиной часа. Представляю шокированные лица команды подготовки – два с половиной часа, это же сущие пустяки, так мало времени! Но, к счастью, мы не в Капитолии. Принять ванную и вымыть волосы у меня занимает меньше получаса. О том, что произошло со мной, пока я была в ванной, думать не хочу. Поддавшись какому-то нервному порыву, привычной пеной я не ограничилась. Пена для ванной, соль, масла, какие-то бомбочки – в ход пошло все. Благо, этого у меня хватает. Эффи присылает душистые мелочи по поводу и без. Наверняка, она думает, что у нас тут воду дают раз в неделю и обязательно с грязью вперемешку. Остановилась, только вытряхнув со дна банки все, что оставалось от любимой соли. А придя в себя и догадавшись, что после такой ванной могу пахнуть как жилище колдуньи, пошла искать нос со стороны. Рик был перехвачен в коридоре. - Пошли со мной. - Я не умею, не знаю, я лучше маму позову, – видимо, мои блестящие глаза и общий ажиотаж в доме заставили его предположить худшее. Его сейчас заставят плести прическу или шнуровать корсет. - Просто понюхай ванну. - Что? – буква «о» прозвучала намного длиннее обычного. Не тратя времени, подталкиваю его к ванной. - Вдохни у воды и скажи, не перестаралась ли я. Моя логика заключалась в том, что, как парень, Рик по-умолчанию должен понимать такие вещи. Он с уважением к делу принюхался, потом еще раз. - Сложно понять, чем пахнет. Поляной, лесом, клумбой и какими-то букетами, всем вместе. Но сгодится. - Сгодится? Переделываю. Он посмотрел на меня с мгновение и начал… ржать. Не тихонько смеяться, как обычно, а ржать как занозистый младший брат. - Ты психуешь! Ух-ты! Мне нужен фотоаппарат. - Очень смешно, – упираюсь взглядом в стену, пытаясь скрыть свое смущение. – А ты заноза. - Хорошая вода, и вообще, нормально все будет. Вряд ли Хеймитч передумает. Я хмуро на него кошусь. Не пора ли ввести в нашей семье легкое рукоприкладство? Но затем просматриваю свои действия будто со стороны. Действительно ведь психую! Не сдерживаюсь и смеюсь вместе с ним, разом выдыхая напряжение. - Жениться будешь, тогда я на тебя посмотрю. - Не, мне такое не надо, ешь сама. Я лишь закатываю глаза. Подросток. В итоге принимаю ванну какая есть, тщательно оттирая пальцы ног, локти, шею и стараясь не сильно пенить волосы, иначе уложить их будет еще сложнее. Мое тело совершенно не кажется мне привлекательным, а раскрасневшееся сейчас лицо лишь напоминает, кто я такая. «Плохая база» - так сказала Глориетта в мою первую встречу с командой подготовки. Тогда мне было абсолютно все равно, мертвецу не нужна красота. Достаточно прагматичная, я всегда могла здраво себя оценить. Знание тканей и фасонов помогали мне сгладить недостатки. Длинные юбки, скрывающие худобу и делающие меня хоть немного более изящной, подходящие цвета, плотные ткани, пояса и никаких глубоких вырезов, шея и так длинная. Несколько лет назад мне хватило часа у зеркала, чтобы вывести для себя эти правила и следовать им, а потом и полюбить такую одежду. Капитолий каждый раз лепил из меня, что было нужно. Лишь на презентации трибутов я проявила себя. Хеймитч всегда смотрел так, будто мысль что-то изменить не могла ему даже в голову прийти. А я... А что я? Хотелось бы быть не такой длинной, более фигуристой, как Рейчел Рональдс, учившаяся со мной. Произведение искусства. Машинально нащупываю шрам на животе. Ну и ладно, жива и хорошо. Может, для Хеймитча этого уже достаточно, и он не заметит, что груди у меня фактически нет. - Чееерт, – с головой иду под воду. Зачем только я завела разговор с на несколько лет старше меня Шарлоттой. Нашла у кого спрашивать совета в постельных делах. Джози и Аша приходят как раз, когда я натягиваю халат и выхожу из ванной. Да, мир – темное место, и никому, кроме семьи, доверять нельзя. Но мы с Хеймитчем решили попытаться сделать нашу совместную жизнь настолько нормальной, насколько это возможно. И желательно иметь подруг, которым не нужно постоянно врать. Джози и Аша заслуживают быть такими. Да и, кажется, они до конца не понимают, какую власть получают, может как раз потому, что искренны в своем отношении. После объятий они сразу же переходят к делу: - Пора начинать собираться. Садись. Джози уже копошится в моих волосах. - Не нужно, я сама могу высушиться. - Это обязанность подружек невесты. - Сушить мне волосы? - Помогать тебе во всем. - Ну, спасибо хотя бы, что в ванную со мной не пошли. - Ой нет, для этого у тебя будет Хеймитч. Я закрываю глаза рукой, смущаясь больше, чем следовало. Они хихикают. - Смените тему. - Ты прядь захватила, отпусти, – Аша склоняется надо мной, и я по глазам вижу, она еще не закончила. – Ты первая из нас. И мы будем ждать подробностей. - Говорят, идет кровь. - Господи ты боже ты мой! Нельзя о чем-то еще поговорить? Брак — это не только… это, – кажется, краснею еще больше. - Скажи это моему совершеннолетнему, полному гормонов телу. Добро качаю головой, примиряясь со всем, что они уже говорили и что еще наговорят в будущем. В конце концов, должен же кто-то быть смешливым и несерьезным. Я вот не умею. Следующие полтора часа проходят весело, я отвлекаюсь на разговоры и не так сильно беспокоюсь. Они перестают меня смущать, а вместо этого пытаются поддержать. Это мило. Будто после всех испытаний мне нужна поддержка, чтобы выйти замуж за человека, которого люблю. А когда делюсь, что боюсь забыть слова, но принципиально не хочу читать с бумажки, просто говорят: - Отдай ее нам. Подадим тебе, если понадобится. - И что-то сделаем, чтобы выглядело, будто так и задумано. Хеймитч ничего не поймет. - Нет-нет-нет. Не надо ничего делать, – притворно испуганно округляю гласные в словах. - Расслабься, свадьба маленькая, все свои… На секунду повисает тишина. Фраза прозвучала весомей, чем предполагалось. - Да, – мягко говорю я. – Все свои. Я надевала это платье по меньшей мере десяток раз, пока шила. Но сейчас… я внезапно осознаю, что у меня больше не осталось претензий к моему вечно какому-то неудобному телу. Все так, как должно быть, и платье, и я, и все. Я чувствую роль, которую собралась на себя взять, но она не давит на плечи, как давило обязательство быть Победителем, когда я проснулась в больничной палате. Видя себя в образе невесты, я наконец действительно осознаю, что собралась стать женой.  И этот выбор правильный и успокаивающий, как правильным и пугающим был другой до этого – помочь семье, даже если в последствии меня выберут трибутом. Я возвращаю свое внимание к отражению. Платье будто двигается со мной. Простая ткань послушно ложится по телу, свободно в руках, оставляя пространство для воздуха, приталено, но не слишком туго на талии, создает легкий объем на бедрах и уходит в подол, трехслойный, украшенный бабочками. Волосы рассыпаются за спиной, лишь немного направляемые узлом на макушке, короткая прядка вьется у ключиц. Мягкий вырез открывает ключицы. Заколка - цветы и россыпь бусин – аккуратно вплетена с правой стороны. Это скорее декор, но очень важный. Эту заколку я видела в тугом пучке волос моей бабушки на старой фотографии. У нее, потертой временем, несколько камешков отпали во время свадьбы мамы, краска на металле местами потемнела – это уже сестра отца в свой день переборщила с лаком для волос. Я закрываю глаза и отдаюсь на мгновение мягкому и неумолимому течению времени. Смутная мысль о том, чтобы передать эту заколку дочери кажется такой же естественной, как и беспокойство всех неизвестных мне женщин рода, также волновавшихся перед свадьбой задолго до меня. - Я готова, – говорю я сама себе, открываю глаза, и взгляд в отражении это подтверждает. Мама, еще раз проверив, что все готово, наконец расслабляется. Спускаясь по лестнице, ловлю часть разговора: - Нашел! Смотри, они чистые. - Она это не наденет. Ты представляешь, как они будут смотреться под платьем?  - Там быстро переобуется. - Нет. Мы уже все обсудили. Отпускаю перила лестницы и выглядываю в гостиную из-за стены. Отец держит на весу резиновые галоши. - Папа, нет. Я выхожу в гостиную. Следующие пару минут меня обнимают, поправляют платье, волосы, хотя мне это не нравится. Отец громко тянет воздух носом: его способ бороться с эмоциями. Я тем временем любуюсь мамой. Спустя двадцать четыре года и трое детей она выглядит почти так же, как на их с отцом свадебной фотографии. Отпечаток лет просто сделал ее немного другой, старше, но не хуже. Господи, помоги мне стареть, как она! На ней нежно-персиковое платье с вышитым поясом. Отец в темно-коричневом костюме и белой рубашке, побритый и подстриженный, выглядит почти как до стрельбы на станции. Я вдруг ощущаю острую ностальгию по тому, что было. Но это скорее светлая грусть, а не желание вернуться в прошлое. Потом спускается Рик в своем новом костюме, практичном, чтобы можно было носить дальше, из легкой ткани как у отца, только коричнево-бежевой. - Надевай, Вик, красиво будет, – он тычет в сторону галош, удерживаясь от комментариев касательно внешнего вида кого бы то ни было. - Мам, я ведь не была такой занозой в подростковом возрасте? - И Елиза не будет, – с надеждой в голосе отвечает мама. Отец игнорирует сказанное, продолжая хмуриться на мои балетки на тонкой подошве. - Я это не одобряю. Если оступишься в темноте? - Моя спина в порядке. Я не пойду в доисторических галошах, пап. В это мгновение в дом врывается Елиза с венком полевых цветов на голове и заявляет, что пойдет так. Желания с ней спорить ни у кого нет. В дополнение она рассказывает, как подбирала каждый цветочек под свое красивенькое желтенькое платьице. Как только на улице темнеет, семья и девчонки уходят из дома раньше меня. Через лес я буду идти сама, это было мое условие. Ведь если заметят нарядных людей – еще можно выкрутиться, наврать о каком-то несанкционированном сборище. А если в этот момент с ними буду я – все враз станет куда серьезней. Я вздыхаю. С Итаном свадьба, как и брак, не были бы такими сложными. Вот только не сдались мне они. Закрыв за ними дверь и отметив время на часах, возвращаюсь в свою комнату. Достаю из нижней тумбочки нож в кожаном чехле и прикрепляю его к подвязке на бедре. Оружие никогда не бывает лишним, уверена, у Хеймитча оно тоже с собой. Потом сажусь на кровать, уже ни о чем не думая, просто давая себе время успокоиться и побыть в тишине. Мысли действительно замедляются, я будто отдохнула за этот десяток минут. Уже готовясь выйти, все-таки меняю решение. Отодвигаю шкаф для одежды и отлепляю от его стенки небольшой мешочек. Контрабанда страшнее той, которой Хеймитч промышлял в юности: католический крест, потемневший от времени, золотой, с красным камнем посередине. Я знаю, что ему больше двухсот лет и он был сделан еще на другой земле. Там, где когда-то была Испания и много других стран. Перед глобальной катастрофой, до возникновения Панема, революции, усиления режима. Что, если дореволюционные верования были правдивы… может, хоть Бог примет наш брак, раз люди не могут? Осторожно застегиваю цепочку на шее, задерживая пальцы на тут же начинающем нагреваться украшении. После Первого восстания по всем Дистриктам начались чистки не только с целью устранить последние скопления мятежников, но и любое инакомыслие, которое для ослепленного ненавистью и страхом правления воспринималось как угроза. Как раз тогда началось умерщвление народностей, национальностей, религий и традиций. Конечно, все живущие 64 года назад были рождены уже в Панеме, но они помнили, откуда были родом. Эти знания легко передавались, в домах говорили на родных языках, история Европы и мира до глобальной катастрофы была доступна, хотя и не изучалась целенаправленно. Панем закрывал на это глаза, пока не случилось Первое восстание. Теперь там, где раньше жили целые группы испанцев, ирландцев, мексиканцев, азиатов и коренных американцев, остались люди, занятые исключительно выживанием и различные лишь по внешним признакам. За любую веру карали, места молитв переоборудовали под административные здания, книгами топили эти самые здания. Праздники были строго регламентированы Капитолием. Но как бы они ни старались, нельзя за шестьдесят лет до конца стереть то, что жило с людьми столетиями. Но даже Кови, рьяно берегущие свое наследие, постепенно сдают позиции в борьбе с режимом. Однако ничего не исчезает бесследно. Сегодня я то и дело возвращаюсь к мыслям о чем-то большем, чем наш незавидный быт. Наверное, день такой. Или просто мы постоянно слишком близко к смерти, чтобы не задуматься, есть ли что-то за ее пределами. Надеваю темно-зеленый плащ, плотно затягивая завязки на шее, и выхожу из дома, специально не гася свет. Идти сквозь ночь сложно. Звезды, высокие и по-летнему яркие, все равно не дают достаточного освещения. Я по памяти прохожу поле и, лишь оказавшись в лесу, решаюсь подсветить дорогу совсем небольшим тусклым фонариком. Тот, кто не боится леса, знает, что в нем спрятано много всего: несколько полуразрушенных домов, с десяток фундаментов, старые колодцы, высокие деревья, услужливо подбитые опорами, обломки и останки разных вещей. Однажды лесорубы наткнулись на тщательно замаскированную землянку. Понятно, кто и для чего ее использует, но все умолчали о ней. Раз уж у кого-то из других Дистриктов хватает смелости бежать, пусть бегут. Будто само собой, в землянке появились старое одеяло, пара свечей со спичками и пузырьки с ранозаживляющими мазями. Сейчас я иду к одному из старых колодцев. Там Хеймитч решил провести церемонию. Я то и дело оглядывалась и прислушивалась, надеясь уловить появление кого-либо раньше, чем обнаружат меня. Но эта часть леса остается тихой, насколько может быть тих летний лес. Приближаясь к колодцу и небольшой полянке рядом, я замечаю свет. Не фонари и не лампы, а теплый, рассеянный свет от свечей. Приглушенные знакомые голоса, нечеткие фигуры за листвой, игра тени и света. Место для церемонии. Меня настигает внезапный мандраж, и я, сама того не замечая, замедляю шаг. Делаю глубокий вдох. Я дойду и все начнется. Я знаю, что не о чем волноваться. Там Хеймитч, моя семья, девчонки, миссис и мистер Эвердины, это время для счастья. Но в тоже время это настолько важный, меняющий всю дальнейшую жизнь, момент, что сердце заходится. Я подхожу еще немного ближе и таюсь за ветками. Отсюда я вижу всю поляну: несколько вычищенных бревен служат скамейками, большие свечи расставлены по всей территории, крохотная поляна убрана, некрупные камни выложены к двум большим деревьям, образуя силуэт дорожки, цветочные плетения обвивают два этих дерева. Спиной ко мне стоит Хеймитч. Он с кем-то говорит, но с этого ракурса я не вижу с кем. На нем белая рубашка, бежевая жилетка, подчеркивающая спину, и коричневые брюки. Волнение сменяет необходимость быть рядом, я выхожу из-за укрытия. Тихие разговоры смолкают, наши немногочисленные гости поворачиваются ко мне. Я должна бы посмотреть, кто именно будет проводить нашу церемонию, подойти к отцу, чтобы он, согласно традиции, подвел меня к Хеймитчу, кивнуть семье Эвердин, но я встречаюсь взглядом с Хеймитчем и просто не могу перестать смотреть. Он будто сияет, до щемящего робко улыбается краешками губ, сверкая светлой теплой улыбкой, наверное, я улыбаюсь так же. Отец подходит ко мне, кладет руку на спину, привлекая внимание. Звуки возвращаются, я снова вижу все вокруг и обвожу собравшихся взглядом. Понимаю, что так и не сняла плащ, хотя хотела. Одной рукой тяну за завязки, снова находя взгляд Хеймитча, мне важно знать, что он доволен. Он моргает несколько раз. Потом в своей манере поднимает сразу два больших пальца и лучезарно улыбается мне. - Готова? – отец подает мне локоть, тяжело дышит через нос, отчетливо это слышу. Бросаю плащ Рику. Музыка начинает тихо играть, пока не хочу гадать, как Хеймитчу удалось включить проигрыватель без электроэнергии. Я беру отца под руку. - Готова. Мы делаем первый шаг. - Ты надела крест, – тихо говорит он. - Решила, что так будет правильно. - Хеймитч привел настоящего священника. Я слегка оступаюсь, когда до меня доходит смысл его слов. Сразу же перевожу внимание на человека, с которым говорил Хеймитч. Пожилой мужчина с потемневшей от солнца кожей, очень худой, будто высохший. В черной одежде, с белым квадратом на вороте. Глаза начинает застилать влага, и я быстро смаргиваю, киваю Хеймитчу, улыбаясь сквозь дрожь, надеясь показать, насколько рада этому. Вот, что его так беспокоило перед свадьбой. Он до последнего не был уверен, что получится привести священника. И вот, почему мы в лесу. На территорию дистриктов люди веры не заходят. Если нас не могут расписать представители закона Дистрикта, то нас объединит представитель силы, намного древнее законов Сноу. Когда мы доходим, отец приобнимает меня и передает мою руку Хеймитчу. Хеймитч быстро берет ее, будто мы не виделись много лет, а не меньше суток. И я привычно поглаживаю костяшки его пальцев. - Привет, – шепчу я. - Привет, – он берет и вторую мою руку, опускает взгляд на мое платье, до самого подола и назад, к лицу, потом наклоняется к самому моему уху и тихо шепчет. – Ты мое доказательство существования Бога. Я закрываю глаза, не в силах вынести силы этих чувств. Хеймитч отстраняется, а священник не оставляет мне времени совладать с эмоциями. - Здравствуйте, Виктория. Меня зовут Томас Сеймур. - Здравствуйте. Я очень Вам рада, – жаль, у меня нет слов, чтобы выразить уважение к опасному пути, который выбрал этот человек. - У нас с Хеймитчем было время поговорить. Возможно, у Вас есть вопросы, перед тем, как мы начнем? Я бы многое хотела узнать. Раньше я только слышала о подобных людях. Но, наверное, в последний год все мои мысли о вечности сводились к одному: - Вы знаете, кто мы? Разве…такое прощается? Я не произношу слово «убийцы», но оно повисает в воздухе. - Бог, как и любовь, – всепрощающий. А я лишь человек и не имею права судить. Еще один узел, сковывающий мое сердце, лопается. Я глажу руки Хеймитча, надеясь, что эта фраза поможет и ему примириться с собой. От священника не ускользает этот жест, и он светло улыбается, кивая будто сам себе.  - Учитывая... – он понижает тон до границы слышимости, – вклад стоящего перед вами человека в борьбу против тирании правления, Виктория, я с огромной радость проведу для вас церемонию. - Вы… - я замолкаю и перевожу взгляд на заговорщицки улыбающегося мне Хеймитча. - Готов начинать, – священник кивает, отвечая на вопрос, который я не озвучила. Он открывает книгу, явно старше него самого, в когда-то черном переплете, но уже выцветшем и посеревшем. Начинает происходить обряд, которого я не видела раньше, но который будто делает нашу тщательно скрываемую, неприемлемую любовь видимой. Он ее называет, говорит о ней по-своему, часто обращаясь к книге, а еще говорит о вечности. И о прощении. Кажется, по моим щекам текут слезы, да и Хеймитч моргает чаще обычного, крепко держа мои руки. Он выглядит как человек, который впервые за долгое время видит впереди что-то хорошее. Я знаю, он не верил, что это возможно, как и я. Но вот, мы здесь, берем обязательства, которые невозможно отменить. Священник рисует в воздухе над нами какие-то знаки с помощью креста, кто-то всхлипывает, на мгновение бросаю взгляд на собравшихся – это мама. У отца, кажется, сейчас будет гипервентиляция. Сквозь музыку доносится пение ночных птиц, тени создают наш, отдельный от ужасов этого времени, мирок. Я хочу запомнить все таким, Хеймитча таким навсегда. Приходит время произносить клятвы. Хеймитч подбирается, ведет плечом, молчит несколько секунд, прежде чем начать: - Я обещал жить, вот и жил. Не заботясь о себе, ни о чем не заботясь. В ночь перед твоими Играми я впервые за годы испугался и сразу же напился. Как же я злился, проклинал все и само мироздание. Чем не особо горжусь, – он кивает священнику. – А ты выжила. Моя последняя надежда. Если честно, я написал больше двадцати пунктов, почему я тебя люблю, а потом понял, что, если бы исчезли все они, я бы все равно тебя любил. И я с полной ответственностью обязуюсь защищать тебя, даже ценой собственной жизни. Ценить каждый день, что ты со мной. Я беру на себя ответственность за тебя и твоих близких. И я буду стараться быть для тебя хорошим. Я не могу отвести от него взгляда. Так много любви. И я хочу жить в этой любви, с ним, быть его ответственностью и беречь его душу. Я всхлипываю, поднимая к небу глаза, чтобы не зареветь. - Я так тебя люблю, – говорю ломким голосом, снова смотря на него. И это оказывается началом моей клятвы. Хотя должно было быть другим. – Ты нужен мне, и сегодня, и завтра, и до конца моих дней. Я клянусь беречь твою душу и всегда возвращаться к тебе. Даже если я буду злиться, чтобы ни было дальше. Я раз и навсегда выбираю провести свою жизнь с тобой. Я хочу становиться старше рядом с тобой. Я хочу жить. – Я впервые произношу это вслух и только теперь понимаю, что так оно и есть. Мой голос срывается, но это от радости. - Ты не просто спас меня на Арене. Ты заставил меня жить. Я благодарна судьбе, что узнала тебя. Что ты позволил себя узнать. И я постараюсь дать тебе всю любовь и заботу, потому что ты этого заслуживаешь как никто другой. Меня переполняют чувства, в груди почти больно. Закончив говорить, наконец замечаю, насколько крепко Хеймитч держит мои руки. Его лицо абсолютно открыто, чувства будто просвечиваются сквозь его кожу. Мне инстинктивно хочется укрыть его от взглядов, даже если это взгляды родных. Хеймитч молчит секунду, две, три, а потом тянется ко мне и крепко обнимает, лишь на мгновение прижимая к себе. А отстранившись, будто враз возвращает себе самообладание. - Простите, Томас. Нехорошо обнимать невесту до окончания церемонии. Тот лишь добро улыбается и качает головой. Спустя несколько минут он заканчивает церемонию благословением - Пусть Господь, приведший вас к этому святому союзу, утвердит ваши сердца в верности и мире. А любовь, которой Он соединил вас, растет и освещает вашу жизнь. В знак скрепления вашего союза можете поцеловать друг друга. Хеймитч широко улыбается и медленно тянется ко мне. Это момент счастья и свободы. Здесь и сейчас нам не нужно бояться, скрываться от чужих глаз. Наш брак заключен, рядом с нами самые надежные и близкие. По поляне прокатывается приглушенный радостый шум, переливающийся голосами наших близких. Поворачиваюсь к ним: у девчонок глаза блестят, Елиза уже кружится в нашу сторону, чтобы поздравить первой, мама счастливо улыбается, приобняв отца, который выглядит очень гордым. Они подходят к нам. В замечательной череде обьятий, улыбок и поздравлений, я вижу, как Бердок что-то шепчет Хеймитчу, и они крепко стискивают друг друга. Отстранившись, Хеймитч качает головой, улыбаясь ему со старой грустью в глазах. Миссис Эвердин щедро обнимает меня, положив подбородок мне на плечо. - Еще во время эпидемии мне стало ясно, что ты его любишь. Мгновенно вспоминаю тот страшный период, бросаю взгляд на Хеймитча. - Я сама тогда еще не знала… - Ты просто не видела себя со стороны, – она по-матерински гладит меня по щеке.