И мир(не)рухнет

Спустя двадцать пять дней после окончания Шестьдесят седьмых Голодных Игр и три недели после казни появились цветы. Крепко держащиеся корнями за рыхлую землю, они образовывали живое покрывало над мертвым телом. Поляна в миниатюре посреди деревянных табличек и серых надгробий, созданная лишь руками, осторожно перебирающими землю. Цветы, раньше росшие на клумбе возле дома, удивительно хорошо прижились в новой земле. Никто не знает, сколько времени это заняло, потому что никто не видел, как этот человек приходит и когда уходит. С ним нельзя было поговорить, ему невозможно было что-либо продать, лишь старый таверной имел с него хоть какую-то прибыль; он был глух и к бедам Дистрикта, и к его радостям. У людей на этот счет было свое мнение, и на каждое из них ему было плевать. Несколько раз он напрашивался на драку, но с таким же успехом можно было бы бить мешок. Несколько раз сочувствующие приносили ему еду, но она сгнивала под дверью. Из жалости его тащили домой, когда он засыпал где-то в подворотне или падал посреди улицы, где через него приходилось переступать. Со временем у людей оставалось все меньше сомнений насчет его судьбы. Вопросом оставалось лишь то, где именно его похоронят. В южной части кладбища, рядом с могилами его семьи и в прошлом девушки, или на отшибе, в тени старого дуба, где покоится Победительница? Она была посмертно объявлена заговорщицей. Ее семья сослана обратно в Шлак. В доме друзей и близкого круга общения организованы обыски, а патрулирование улиц миротворцами усилилось. Люди боялись упоминать произошедшее, чтобы не навлечь на себя беду. Мастерская опустела. Трис Калидо враз постарела, а Рик пошел работать в шахту, чтобы хоть как-то содержать семью, но, казалось, с таким же равнодушием он мог бы войти в огонь. Их семья стала горьким примером того, как внезапно все хорошее может закончиться. Даже самые нищие не могли позлорадствовать над горем семьи Калидо. Ее смерть обросла догадками не меньше, чем могила цветами. Но все они сходились на одном неоспоримом факте – в четыре часа по полудню Виктория была застрелена во время оказания сопротивления. В старой хижине леса, где она пряталась. Хеймитч так до конца и не рассказал Трис и Ричарду, как все было на самом деле. И они ненавидели его не только за это. Но дело в том, что он сам до конца не понимал, что произошло… Он услышал одиночный выстрел, когда мчался сквозь лес к хижине. Потом видел, как миротворцы унесли ее тело. Он почти вышел из укрытия деревьев. Хотел, чтобы они и его расстреляли. Но внезапная яркая догадка заставила его развернуться и не видя дороги побежать в сторону Деревни. Он сжег все послания, шифры, даже самые безобидные письма, фото, малейшие зацепки, которые могли бы указать на других членов группы. Потом он умолял Трис и Ричарда Калидо забирать детей и уходить. Рассказал о Тринадцатом дистрикте, тряс Ричарда, швырял их вещи в сумки и перепугал Елизу. Он должен был их спасти. Сначала он соврал, что ее забрали в Капитолий, он просто не мог выговорить правду, он даже имени ее выговорить не мог. Однако семья отказывалась уходить без нее, и совершенно не слушалась. Поэтому он прошипел сквозь зубы: «ее расстреляли». Он не запомнил их реакции, помнит только, как в хаосе осознания к нему подошел бледный и бесстрастный Ричард. Спросил: «Почему?». Хеймитч что-то ответил, а через мгновение был прижат к стене рукою, сжатой на его шее. «Ты обещал» - прошептал он, и Хеймитч повалился на пол. - Вы должны уходить. Они скоро будут, – Хеймитч не делал попыток подняться. Лицо Ричарда исказилось, на Хеймитча обрушился первый удар. - Все из-за тебя, – он продолжал бить, хрипя, пока Элиза не вцепилась в его спину. – Ублюдок. Хеймитча вышвырнули из дома, но он успел оставить карту и еще раз попросить бежать. Потом поплелся домой, сел в свое кресло в гостиной их с Викторией дома, спрятал за спиной револьвер, взял в руки свой лучший нож и начал ждать. Точно не собираясь сдаваться живым. Он слышал, как в Деревню вошли миротворцы: слишком рано, семья не успела бы уйти. Машина остановилась, но не у их с Вик дома. Он выглянул в окно, держа оружие наготове. Вступить в бой сейчас или подождать, пока родителей отделят от детей? Как безопасней для малых… Четыре миротворца. У него есть шансы убить всех. Стук в дверь и оповещение о казни вместе с инструкцией, где найти захоронение. Дверь захлопнулась. Хеймитч оскалился бледными губами и на мгновение прикрыл глаза. Он перешел к двери, держа указательный палец на курке – теперь его черед. Но мотор снова загудел, и машина начала удаляться. Пропивая свой мозг следующие месяцы, он так и не смог понять, почему за ним не пришли. Как они вышли на нее, но не узнали о нем? Это он комуницировал с группой, ее имя даже нигде не упоминалось. Какого черта он остался в живых? Он выл, хрипел, хохотал, кричал, шипел, молчал, крушил мебель, раздирал собственную кожу. Несколько раз пытался убить себя. Но натура бойца и давнее обещание не позволяли этого сделать, так что на утро он снова оказывался жив. Он не заходил в их комнату, спал на диване. Не двигал ничего, что оставила она. Даже прихватку на кухне на самом краю стола и пластинку в проигрывателе, который успел покрыться пылью. Он тянул дни у ее могилы, ожидая, когда его сердце – или что там – уже не выдержит. На того, кто сдал информацию о ней, он так и не вышел. Его месть не смогла реализоваться. И снова был лишь недосягаемый Сноу и фантазии о революции, которыми жила Виктория. Больше они не приносили утешения. Больше ничего не приносило утешения, даже милая Елиза, которая, втайне от родителей, все пыталась с ним поговорить. Ей лучше держаться подальше, с этим он был абсолютно согласен. А когда кот ушел, Хеймитч лишь тяжело вздохнул. У меня больше нет ни прошлого, ни будущего. Лишь кошмарное настоящее и последний барьер, не дающий мне заговорить. Я хватаюсь за него со всех сил, как хватаюсь за рубашку Хеймитча на мне. Я лежу в огромной луже воды, вся мокрая. Зная, что они скоро вернуться. Воспаленные глаза слепит тусклая лампа на стене. Меня доставили сюда неопределенное время назад. Я пытаюсь повернуться на бок, но со связанными руками и ногами каждый раз делать это все сложнее. Но лежать на спине напоминает мне о том, что было и что будет повторяться снова, поэтому через несколько попыток все же переворачиваюсь. Несмотря на боль в теле, хуже всего чувствовать воду повсюду: она липнет к коже вместе с брюками, футболкой и рубашкой, жжет рецепторы и не дает успокоиться. Я закрываю глаза и пытаюсь вернуть воспоминание, которое периодически всплывает в моем сознании.  День теплый, солнце лучистое, он совсем близко, почти успевает коснуться моего предплечья. Дверь снова открывается. Легкие непроизвольно содрогаются в спазме. Они возвращаются. - Нет. Нет. Я ничего не знаю. Я ничего не… - я жмурюсь сильнее, утыкаясь носом в пол. Большое металлическое ведро опускается рядом с моей головой. Меня переворачивают на спину. Я давно поняла, что мне не вырваться, но все равно инстинктивно дергаюсь, пока мне на лицо не ложится тяжелая белая ткань. На этот раз я не задерживала дыхание. Так только дольше агония, это я тоже поняла. Я ничего не вижу, не могу вдохнуть, на лицо начинает литься вода, и я тону. Две пары рук удерживают меня, мне не вырваться. Кислорода нет, легкие скручивает спазм, они горят, как и все тело, я дергаюсь, захлебываюсь, бьюсь затылком об пол, пытаясь сама себя оглушить, пока не начинаю исчезать. Он проводит рукой по моим волосам, касается шеи, осторожно целует, я закрываю глаза, зная, что я в безопасности. День такой теплый. Удар под ребра, и я захожусь кашлем. От гортани до низа живота все болит. Мое тело не выдержит еще раз. Я хочу, чтобы они меня убили.  - Кто с тобой в сговоре? Кто еще хочет свергнуть правительство? – мне кричат на ухо, хватая за волосы. – Отвечай. - Никто. Не знаю. Никого. Я ни. При чем. - Достаточно. Я узнаю этот голос всегда. На мгновение я даже забываю о боли и крепко стискиваю зубы, чувствуя ярость, пробуждающуюся в моей крови. Значит, стоял поодаль и смотрел? Очень в его духе. - Развяжите. Несколько глухих шагов по бетонному полу, и я вижу его. Весь в белом, смотрит на меня сверху вниз, пока меня освобождают. - Простите за неудобства, Виктория. Учитывая нынешнюю обстановку, следовало перестраховаться. Он протягивает мне руку в такой же белой перчатке. На мгновение я задумываюсь о том, чтобы укусить ее, пусть меня за это и убьют. Но так я не нанесу ему особого вреда. Хватаюсь за его руку и с помощью моих истязателей поднимаюсь. Уворачиваюсь от их рук, как только оказываюсь на ногах. Мне на плечи ложится махровая ткань. Я смотрю на него в упор, слишком обессиленная, чтобы стоять ровно. - Теперь, когда я уверен в вашей порядочности, предлагаю подняться на этаж выше, в мой дом. Там вы сможете переодеться и отдохнуть. Я так долго терпела, чтобы не заговорить. И вот, я победила, убедила его, но не чувствую облегчения. Лишь думаю о том, что нахожусь в обители змеи. Он протягивает мне руку, позволяя опереться, и я, подавляя отвращение, благодарю. У меня слишком кружится голова, я слишком обессилена. И просто надеюсь, что теперь мне дадут поспать. Дорога до «покоев» проходит как в тумане. Я просто иду за Сноу, кутаясь в плед, он молчит, и хорошо, сейчас я не в силах подделать почтение. По свету из окон наконец узнаю, что сейчас день. Я должна о многом подумать, но буквально не могу заставить мысли в голове двигаться. Сноу передает меня прислуге, и в полусне меня доводят до высокой деревянной двери с резьбой. Закрыв дверь, я машинально стягиваю с себя мокрые вещи и в одном белье ложусь под одеяло. Меня трясет, я кутаюсь с головой и мгновенно засыпаю. Тошнота и головокружение – первое, что я чувствую. Произошедшее накатывает волнами, и я жмурюсь. Мягкая теплая кровать так отличается от мокрого бетонного пола. Но мне все равно кажется, что я продолжаю лежать в воде. Только чего-то явно не хватает… Я вздыбливаюсь и, несколько раз теряя равновесие, слезаю с кровати. Мои штаны и футболка, рубашка Хеймитча на месте. Они почти высохли, брошенные на полу. Я осторожно поднимаю рубашку и снова прячусь в одеялах, утащив ее с собой. Пытают ли его сейчас, как меня? Моя физическая боль перестает иметь значение, и я прижимаю рубашку к тебе. Мой дорогой Хеймитч. У Сноу не было доказательств моей причастности, их не могло быть, Хеймитч все проводил через себя. А значит, меня забрали как подозреваемую из-за связи с ним. Мысли, которые я сдерживала в пыточной, затапливают меня. Мой мозг взрывается от десятков вариантов того, что с ним могло произойти. Я крепко жмурюсь. Объективно, его не могли оставить без наказания. Но я не собираюсь принимать чертову объективность. Я должна сейчас же узнать, что с ним. Превозмогая слабость, сажусь на кровати, на улице день, наверное, уже новый. В углу комнаты висит белая комбинация из брюк и туники без рукавов, с золотым ремнем. Поддеваю под низ рубашку, не собираюсь оставлять ее здесь. Из острого нахожу лишь нож для фруктов. Сгодится. Прячу его под поясом. И иду узнавать, что сделали с Хеймитчем. Если он… больше не жив, я убью Сноу гребанным ножом для фруктов, моему слабому телу хватит сил, даже если его смерть ничего не даст для революции, а один диктатор сменится другим. И чтобы окончательно не погрузиться в панику, утешаю себя мыслью, что по той же логике моя семья должна быть в порядке, так как мою причастность не доказали. Эта мысль позволяет мне крепко держаться на ногах. Безгласый у двери спальни жестом просит следовать за собой. Роскошный дом, больше похожий на дворец, вызывает только новый приступ тошноты. Мои слипшиеся волосы и неопрятный вид контрастируют с рафинированным лоском дома. Я не сдерживаю смешок, абсурдный в моей ситуации. Из светлого коридора меня проводят в тусклую большую комнату, освещенную фиолетовыми и синими лампами, с рядом аквариумов с подсветкой вдоль стены. По позвонку проходит дрожь. Конечно, вряд ли меня будут топить в этой роскошной гостиной, но колкий, инстинктивный страх от этого меньше не становится. Сажусь за медный стол, сервированный, но пустой. Спрятанный ножик упирается мне в бок. Шевелю губами, пытаясь совладать с лицом, чтобы показаться радушной человеку, который нашел меня «порядочной». Через несколько минут он появляется у меня за спиной, и я поднимаюсь. - Хорошо отдохнули? – спрашивает, опустив приветствие, и садится напротив, взглядом указывая тоже сесть. - Хорошо, спасибо. - Я решил, что вам будет не лишним подкрепиться, обед сейчас принесут. - Благодарю, – я растягиваю губы в полуулыбке. - Должно быть, у вас есть вопросы? – он поднимает брови, показывая, что я могу их задать. Вопрос вырывается быстрее, чем я обдумываю, как его безопасней сформулировать. - Что с Хеймитчем Эбернети? - Сразу к делу? Мне нравится, – он тянет время, покручивая тканевую салфетку в руках, и я хочу разорвать его надменное лицо. – Я заинтересован в том, чтобы наладить с вами доверительные отношения. Как думаете, смерть вашего… ментора этому бы поспособствовала? Я сжимаю челюсти. - Нет. - Он жив. И насколько мне известно, в добром здравии. Это такой контраст сравнительно со всем, что я чувствовала в последнее время. Облегчение щекочет в груди, заставляет глаза слезиться. Я забываю, что Сноу все еще смотрит. Мой Хеймитч жив и невредим. Он в порядке. Я не сомневаюсь, что Сноу сказал правду. Он бы не упустил настолько сильную болевую точку. Но почему тогда я оказалась здесь? Любой, кто знает о моем участии в сопротивлении, абсолютно точно знает об участии Хеймитча. Понемногу начинаю понимать, что меня снова затащили в игру, правила которой мне неизвестны. - Что с моей семьей? - Ей ничего не угрожает, если вы будете вести себя определенным образом. - Чего вы от меня хотите? - Неверная формулировка, Виктория. Что я готов вам дать. Несколько безгласых вносят в комнату подносы с едой. Бросаю на стол короткий взгляд. В животе урчит, но мне сейчас не до базовых потребностей. - Прошу, угощайтесь. Приходится есть. Откусываю от брускеты с какой-то странной, явно дорогой, пастой. Смотрю на него, ожидая продолжения. - Знаете, что я считаю большим преступление, чем бессмысленное убийство? – едва не скалюсь, очень «мило» слышать подобное от него. – Бессмысленная трата потенциала. Пока хоть что-то из себя представляющие Победители пытаются получить привилегии, как можно лучше устроить собственную жизнь, вы живете с этим… ничтожеством и латаете обноски бедняков. Это никуда не годится. Я рвано вдыхаю, стараюсь, чтобы паника не отразилась на моем лице. Ему не нравится видеть меня в Дистрикте. Ему известно о нас с Хеймитчем. Он узнал недавно? Или эти три года просто позволял нам жить свою жизнь? - Во мне нет ничего особенного, господин Президент. Так что моя жизнь мне подходит. - Вы действительно так думаете? – он отпивает из чашки, пристально смотря на меня. – Или окружение неудачников заставило вас так считать? - Я действительно так думаю, сэр. - Иногда мнение со стороны более информативно. Я наблюдал за вами. И меня огорчило, что несколько раз вы отвергли предложения о переезде в столицу. Поэтому, мне пришлось вас… подтолкнуть, – он машет рукой в мою сторону и с этим жестом внутри меня все меняется. Я наконец выстраиваю причинно-следственные связи. И готова хохотать от правды, которая мне открылась. Идиот. Какой же он идиот. У него ничего нет на нас с Хеймитчем. Он наверняка ничего не знает о повстанцах. Мои пытки были не для того, чтобы выведать у меня информацию. А чтобы убедиться, что мне нечего скрывать. Радость затмевает сознание, мои близкие в безопасности. И я не сразу улавливаю, что это значит для меня. - Вы хотите, чтобы я осталась здесь, – шепчу я, потупив взгляд, когда эйфория спадает. - У меня есть для вас работа. Доводилось ли вам слышать об комплексе отдыха Нью Ворлд? Я сглатываю. Хеймитч рассказывал мне о нем. - Нет. - Это моя отдушина. Когда я пришел ко власти, мне было необходимо создать место, где уважаемые люди смогут расслабиться. И быть более сговорчивыми, когда это нужно мне. Любой каприз посетителей. И казино, помимо прочего, – меня начинает мутить, и я отпиваю из бокала. – Недавно освободилась должность одного управляющего. Я решил, что вы чудесно подойдете для этой работы. Не сразу, вас ждет карьерная лестница или, лучше было бы выразиться, лифт. Вы умны, но ненавязчивы. В меру привлекательны. Хотя и не сможете составить конкуренцию женщинам Нью Ворлд. Не сочтите за оскорбление, предполагаю, вы достаточно прагматичны, чтобы здраво оценивать свою внешность. А главное, как мы недавно выяснили, вы надежны. - У меня совершенно нет опыта в подобном деле, – я невольно растягиваю воротник, пытаясь дышать. Меня загоняют в ловушку. - Разумеется, в должность вы вступите не сразу. Для начала начнете с крупье. Я знаю, что не могу отказаться. Мир трещит и рушиться. Все, что я люблю, все, кого я люблю… Меня вырывают из собственной жизни. В глубине души я знала, что однажды этот момент может настать. И вот, это происходит. Все Победители страдают. И наш маленький отдельный мирок с Хеймитчем не мог продлиться всю жизнь. Я не могла стать исключением. - Как часто я смогу возвращаться в Дистрикт? Там живет моя семья, – остается лишь попытаться выторговать для себя наиболее удачные условия. - Вы мертвы. - Что? Абсурд. Я жива. Вот же я, сижу здесь. Это был холостой выстрел, мне просто вкололи снотворное. - Официально вы мертвы. Признаны участницей заговора и казнены. Ваша могила рядом с другими вашими предками, – я слышу его как через толщу воды. Меня снова топят и я не могу выплыть. Это жестоко. Я вскакиваю, наплевав на хороший тон, и иду к запертому окну, чтобы вдохнуть. Я хочу бежать, но не могу. Хватаюсь рукой за рукав рубашки и подавляю всхлип. Они думают, я умерла. Хеймитч! Я резко поворачиваюсь и смотрю на Сноу в упор. - Сообщите моей семье, что я жива. Они не заслуживают этого. - Нет. Ваша смерть произвела нужный эффект на массы. Вам неизвестно, но в дистриктах завелись паразиты. Они тешат себя иллюзиями о смене правления. Пока нам не удалось установить личность каждого. Для профилактики припугнуть всех будет не лишним. - Они никому не скажут. Моя семья… они должны знать. – С глаз начинают литься слезы, и я быстро их стираю. – Пожалуйста. - Нет. С плохими привычками нужно расставаться резко. Ваша семья – ваша плохая привычка. Она тянет вас вниз. Если вы попытаетесь с ними связаться – я их убью. Я подлетаю к нему, мои колени преломляются, и я падаю, на мгновение забывая, кто передо мной. - Прошу вас. Я сделаю, что угодно. Сообщите им. Им же больно… Бесчувственная змея. - Встаньте сейчас же. Мне противна ваша слабость, – я вскакиваю, опуская глаза, но не могу перестать плакать. – Не переоценивайте собственную значимость, незаменимых нет. Они быстро смирятся с вашей смертью. Ненависть накрывает меня. Вперемешку с отчаянием – это гремучая смесь. Он замечает, как я кошусь на нож для мяса на столе. - Сядьте. Или через секунду вы будете ликвидированы. Я сделаю вид, что ничего не заметил. Только единожды. Еще один такой порыв и все, кого вы знаете, будут мертвы. А потом и вы. Это меня отрезвляет. Я сажусь и замираю, боясь даже пошевелиться. - Прошу прошения, – говорю я, опустив глаза, так как все еще не могу совладать с лицом. - Вопреки популярному мнению, я не жесток. Я даю вам выбор, – мое сердце замирает. Вдруг он смиловался и предложит мне вернуться домой. Но это только слепые надежды, я вижу это по его лицу. – Вы можете принять предложенную мною новую жизнь. Или сделать вашу смерть действительно состоявшимся фактом. Видите груши в шоколаде на столе? – я перевожу взгяд на стол, но он все никак не хочет сфокусироваться. – Они отравлены. Половины будет достаточно, чтобы убить вас, – он поднимается. – Выбор за вами. Если вы выберете остаться, моя помощница придет к вам и расскажет, что будет дальше. А сейчас мне следует вернуться к более важным делам. Я пялюсь на груши, будто меня загипнотизировали. Уже в дверях он останавливается. - Если примите мое предложение, вспомните этих чудесных созданий за стеклом, когда будете искать вдохновение для вашего нового облика. Эти рыбы из Четвертого дистрикта. Абсолютно обычные, благодаря старанием наших ученых, они стали настоящим произведением искусства. Когда он уходит, я продолжаю сидеть, не шевелясь. Сколько прошло времени с моей «казни»? Три дня минимум. Все, кого я люблю, сейчас оплакивают мою смерть. Мой бедный Хеймитч. Меньше четырех спокойных лет, вот и все, что у него было между двумя трагедиями. Любовь и боль разгораются внутри меня, но я не могу дотянуться до него и утешить. Я ничем не могу ему помочь. Пытки больше не кажутся мне страшными. Пусть уведут меня назад в подземелье и делают, что угодно. Лишь бы только не знать, что в эту самую секунду страдают они. Я беру одну из груш и подвешиваю за хвостик перед лицом. Решение дается мне легко. Сноу будет некого шантажировать, а значит жизни моих близких будут в безопасности. Я умру, забуду Хеймитча, мою семью, не буду тосковать, не буду сгорать в огне их боли. Не буду надеяться. Это просто. Я хочу это сделать. Я устала играть. Я почти кусаю, когда вспоминаю, почему я не могу это сделать. Человека, который считал мою жизнь чем-то неприкосновенным и святим. Из-за его любви. Из-за трепета, когда он проводил пальцами по моей шее, поглаживал родинки на ключице. Из-за заботы, когда он шел через Дистрикт, чтобы взять мои сумки, даже если я почти ничего не купила. Из-за жертвенности, когда он преодолел зависимость, чтобы мне не пришлось жить без него. Я любима. Даже если меня нет, я любима. И я не могу лишить себя жизни. Как не хочу, чтобы он сделал это на моем месте. Я швыряю грушу и реву, подтянув ноги и спрятав лицо в коленях. От бессилия. От боли за всех нас. Слезы продолжают литься, будто вся вода, которую лили на меня, теперь возвращается. И мне кажется, я не перестану никогда. Сутки спустя я лежу в спальне с окном в пол, в доме у океана, который закрепили за мной. Он в черте города, но мне запретили выходить, пока мою внешность не изменят. Будто бы мне хотелось. Мои руки тяжелы, дыхание замедленно, в груди раскаленный шар. Мой мир остался там. Горюет, пахнет отчаянием, наверняка, алкоголем, звучит, как ломающийся под ногами лед. Я бы хотела представить, что он спокойно это принял. Я бы так хотела, чтобы ему было не больно, пусть забудет меня совсем. Но я хорошо его знаю. И хорошо знаю мою семью. Елиза не выходит из комнаты, надеюсь, Рика не задержали за драку с мэром, или он не напал на миротворца. Отец молчит и тяжело дышит, мама изо всех сил старается вернуть прежний быт и не спит по ночам. Каждая мысль о них ранит меня, но я продолжаю думать, потому что что еще мне остается? Ничего не станет лучше. Я надеюсь, более терпимо для них, потому что смерть окончательна, и люди свыкаются жить с ней. А я всегда буду надеяться. Революция – единственный мой шанс. Не смерть Сноу и восход на трон его приемника. Абсолютное изменение основ. Это может произойти через сорок лет, через двадцать, или никогда. Все те годы, которые мы с Хеймитчем могли прожить в любви… Новые морщины на нас, наш дом, меняющийся со временем, тысячи хороших дней и уютных вечеров, тысячи ночей, миллиарды секунд. Вся наша жизнь. Я стискиваю зубы, оплакивая то, что мы потеряем. Здесь нет ничего моего. Только рубашка Хеймитча, которую я утащила на себе. Она тоже где-то в кровати, запутанная в одеялах, как и я. Мое тело ощущается еще более хрупким, но есть не хочу, просто плотнее кутаюсь в теплый халат и прячу в нем нос. Кажется, это все, и я больше не смогу плакать, будто вся влага из меня ушла. Но слезы то стихают, сменяясь почти равнодушием, то снова возобновляются. И кажется, эта скорбь будет вечной. Из первого этажа доносится звонок в дверь. Потом еще один. Я забываю о нем спустя мгновение, но внезапно дверь в спальню открывается. Я притворяюсь спящей, но это не помогает. Так что спустя пятнадцать минут меня везут в тонированной машине. Светловолосая низкая девушка представилась моим ассистентом. Она выглядела очень взволнованной в своем нежно-голубом наряде и голубых неоновых линзах. Видимо, мое равнодушие ее задело, больше она не улыбается. А может дело в том, что я отказалась вылазить из халата. В любом случае, это к лучшему. Меня заводят в косметологический центр. Я хочу просто позволить делать со своей внешностью все, что они захотят, но в этот раз так просто не отделаться. Помощник хирурга приносит мне кипу фото тех самых рыб и предлагает пофантазировать вместе. Я заставляю себя хоть на пять минут собраться. От того, как я буду выглядеть, зависит, как меня будут воспринимать в этой преисподней. Мне нужно правильно себя преподнеси, чтобы получить хотя бы иллюзорный шанс выбраться. Так что сразу же отметаю их идеи о вживленных в кожу кораллах. Чешуя рыб разноцветная, но это приглушенные металлические оттенки синего, фиолетового, темно-розового. Их чешуя, будто покрытая тонким слоем металла, дает блики на свету, хотя в то же время кажется, что она впитывает свет. Мне рассказывают, какие модификации доступны. Немного подташнивает от того, что эти люди с собой творят. По крайне мере, некоторые из них. Я беру карандаш, разноцветные маркеры и рисую, отказавшись от их передовой программы по моделированию внешности. Вечером этого же дня я стою перед зеркалом в белье и компрессионном бандаже и смотрю на себя. От виска к скуле с правой стороны кожа покрыта тонким полотном синих и фиолетовых металических чешуек. Они же на ключице, на правой лопатке и кистях рук. На шее имитация жабр, ярко бирюзовые, почти неоновые. В глазах фиолетово-синие линзы. Пока я была под наркозом, они также сделали мои брови более приподнятыми, из-за чего немного изменился взгляд. Волосы пока не тронуты. На руках нарощенные ногти тех же металических оттенков. Ощущаются неприятно. Между пальцами имитация плавников в тон ногтям. Они почти не мешают двигать пальцами, но их очень сильно хочется выдрать. Моя грудь утянута. Они настояли на увеличении. Вернее, не настояли, а получили распоряжение. Не сильно, всего на размер. И если раньше у меня груди практически не было, то сейчас она есть. Мне физически мерзко ощущать все это на моем теле и даже внутри моего тела. Модификации внешность – еще одна демонстрация абсолютной власти. И здесь не было никакого выбора, лишь иллюзия. Тело, которое любил Хеймитч осквернено безумной модой Капитолия, порезано лучшим хирургом Панема. Стерты небольшые шрамы. Больше нет похожего на него шрама на животе, оставшегося после Игр, из шеи торчат острые жабры, кожа ключицы скрыта за чешуей. Это суррогат, калька на меня же. Также изменен мой голос. Он не стал просто выше или ниже, он совсем другой. И, наверное, я бы намного более остро отреагировала в другой ситуации. Но сейчас тело - это буквально меньшая из моих потерь. Я тяжело вдыхаю и отхожу от зеркала, попутно натягивая халат. Мне выдали обезболивающие на всякий случай. Проглатываю их, запиваю виски и снова падаю в ворох одеял. Во сне я в Дистрикте. Мы с Хеймитчем устраиваем ужин в нашем доме и приглашаем семью. Я плачу сквозь сон. Касиопея оказалась достаточно приятной девушкой. Она уважает мое желание оставаться наедине, нежелание вносить изменения в дом, меню, список покупок или гардероб. Она просто занимается всем этим, позволяя мне большинство времени находиться в постели или сидеть в кресле на террасе второго этажа. Так проходят последние две недели: в скорби и тишине. Часто время проходит мимо меня, и я не замечаю, как новые сумерки спускаются на гладь воды. Мое тело ощущается чужеродным, не более моим, чем этот дом и эта земля под ним. Позабытый за прошедшие годы псориаз возвращается, мне делают укол, его видимые проявления исчезают, но кожа все равно зудит. Я справляюсь с зудом, лишь закрыв глаза и представив, что Хеймитч касается меня. Но потом малейший звук или моя собственная мысль напоминают о реальности. Обычно все заканчивается истерикой. Поэтому часто я так не делаю. Я пытаюсь найти способ, как помочь группе, находясь по ту сторону, но ничего не могу придумать. Даже связаться ни с кем не получится. По крайней мере сейчас. Для всего мира Виктория Калидо мертва. И я миллион раз думала, как сообщить Хеймитчу и семье, начиная от встречи с Эффи через некоторое время, заканчивая письмом с шифром, отправленном не из моего адреса. Но я не могу. Рисковать собственной жизнью всегда было проще, чем их жизнями. Ко мне буквально приставлена охрана. Я вообще не уверена, что когда-либо решусь сообщить им, даже если у меня будет относительная свобода. Я знаю характер Хеймитча, он не будет бездействовать. Он может отправится в Капитолий и погибнет здесь. В одно утро – или это было после обеда? – стеклянная дверь на террасу раздвигается и входит Касиопея. Я бросаю на нее взгляд и возвращаюсь к отдиранию перепонок между пальцами. Они будто регенерируют, и даже если мне удается оторвать кусочек, он снова вырастает. - Нам нужно немедленно начать вас подготавливать. Президент Сноу нанесет визит меньше чем через два часа, – она очень взволнована, и я сдерживаю горький смешок от ее реакции. Поднимаюсь из кресла и молча иду к гардеробной.  Визажист уже здесь, видимо его привела Касиопея. Я принимаю душ, надеваю халат и сажусь в кресло, отдавая то, что осталось от моего тела в руки Андре. Про себя отмечаю, что у него достаточно простое имя, а сам он не говорит ни слова о важности визита, не расхваливает свои умения, а со мной обращается достаточно внимательно. Наверное, дело в разыгравшемся воображении или неделе добровольной изоляции. Однако мне начинает казаться, что этот черноволосый худощавый мужчина в свободной серебристой рубашке… я даже сама не могу объяснить, что именно мне кажется. Когда Касиопея уходит, а он наклоняется ближе к моему лицу, чтобы вывести стрелку я шепчу: - Вы меня узнали? – надеясь, что смогу свести этот вопрос к безобидному комплименту.  Даже бровью не поведя, он другой рукой достает что-то из рукава и просунув руку в рукав моего халата прилепляет это к коже. - Не понимаю, о чем вы, мы раньше виделись? Я отмираю через мгновение и растягиваю губы в улыбке. - Ваш макияж творит чудеса, лично я уже практически не узнаю себя. Он улыбается мне в ответ и возвращается к работе. Факт первый. В этом доме есть камеры. О чем я и до этого подозревала. Факт второй. Под моим рукавом явно записка. И впервые за эти недели мое сердце бьется как сумасшедшее не от боли. Когда приходит время надеваться платье, по пути в гардеробную я сворачиваю в уборную. На всякий случай сажусь на крышку унитаза, надеюсь, хоть здесь камер нет. Достаю из-под рукава совсем крохотный сверток бумаги и разворачиваю: «Мы все знаем. Подтверди, что Хеймитча нельзя посвящать, заговорив о красной помаде.» Неосознанно глажу текст пальцами. Кровь стучит в ушах. В моих руках важнейшее для моей семьи решение. Так легко поверить, что если кто-то из наших сообщит, Сноу об этом не узнает. Если попросить их вести себя как прежде… Но я знаю пламя внутри Хеймитча, он не будет просто ждать подходящего для революции времени. И пусть я буду жалеть о решении всю жизнь, я не могу поставить их под удар. И как бы я не доверяла повстанцам, доверить им жизнь Хеймитча и семьи я не могу. Но я могу быть полезной, могу точить эту скалу изнутри, пусть только скажут, что я должна делать. Смываю записку, даю себе несколько секунд и возвращаюсь в гардеробную, автоматически натягивая свободное платье с темно-сиреневыми и фиолетовыми разводами с вырезом на груди и стяжкой на талии. А потом, как ни в чем ни бывало, возвращаюсь к Андре. Пока он поправляет вплетенные в мои волосы искусственные фиолетовые пряди, говорю сквозь ком в горле: - Жаль, что красная помада сюда не подходит. - И правда. Очень жаль. Она вам очень шла, – отвечает он, говоря не о помаде. Я бы хотела попросить их, чтобы они позаботились о Хеймитче и семье. Нет, я хочу поставить условие. Но для этого мне нужны контакты. Сноу появляется полчаса спустя. К этому моменту стол накрыт, а Андре с Касиопеей ушли. Его сопровождает мужчина в форме, похожей на ту, что носят миротворцы, но черной, и безгласый, в руках которого букет. Осмотрев помещение и просканировав каким-то приспособлением меня, «миротворец» покидает холл. Беседа явно будет приватной. - Вы выглядите намного лучше, мисс Калидо, – говорит он, и жестом указывает безгласому вручить мне белые розы. Знает ли он, что я миссис Эбернети? Я благодарю и ставлю цветы в так кстати оставленную пустой вазу на тумбе у стены. - Две недели отдыха пошли мне на пользу, – пока я занимаюсь цветами, он не видит моего лица. - Благодарю за возможность поселиться в этом доме, он чудесен. - Если вы будете приносить мне пользу, я подарю его вам. Не знаю, что ответить на это, поэтому молчу и жду, пока он сядет, а потом сажусь следом с другого конца стола. - Думаю, вам самое время прекратить изображать из себя пленницу и приступить к работе, – говорит он, давая понять, что знает о моем образе жизни. - И в чем же будет заключаться эта работа? – не собираюсь оправдываться за то, что не имею интереса к достопримечательностям Капитолия. - В будущем, я надеюсь, управление комплексом. Крупье – лишь первая ступень, чтобы вы ознакомились с работой казино, расположением помещений, персоналом и услугами, которые мы оказываем. Среди…гостей вы можете увидеть знакомые вам лица. Хьюго введет вас в курс дела, я же хочу оговорить с вами основные моменты, – я киваю, стараясь не смотреть на то, как бьется жила у него на шее. – Во-первых абсолютная конфиденциальность. Ваша. Учитывая изменения во внешности и вашу неоспоримую смерть, это будет несложно. И гостей. Любое разглашение того, что происходит в стенах клуба карается смертью. К сожалению, такая участь постигла вашего предшественника, – он говорит об этом легко, будто не человека убил, а выписал ему штраф. Я киваю еще раз, следя, чтобы ни одна мышца моего лица не дрогнула. – Ваша задача – предоставлять клиентам все, чего они захотят, не прибегая к моральному анализу, – меня мутит лишь от его слов. – А главное - мне нужно, чтобы вы внимательно слушали. С чем люди не согласны, какие у них планы, что их беспокоит или злит. - Неужели камеры с этим не справляются? - О, никаких камер, мисс Калидо. Люди не любят, когда их пристрастия документируют. Отсутствие камер раскрепощает. Наблюдайте за гостями, слушайте их, задавайте вопросы, если понадобится. Если вы будете нравиться, они будут чувствовать себя расслабленно в вашем присутствии, – он растягивает губы в мерзкой усмешке. По моей спине проходит дрожь. Видимо, инстинктивный страх отражается на моем лице. Он смеется, покачивая головой. Чертов извращенец. - Меня не интересует получение от вас выгоды подобного рода. На самом деле, это было бы лишним. Стоит представителю администрации провести ночь с кем-то из клиентов, как его авторитет незамедлительно понизится. Особенно, если это женщина. Вам ни к чему уподобляться несомненно роскошным, но недалеким девушкам. Немного начинает кружиться голова от спадающего ужаса. Я стараюсь успокоить себя мыслью, что, по крайней мере, мое тело будет мне принадлежать, но скованность в пальцах и ощущение инородного материала поверх моей кожи не особо этому способствуют. - Мне нужна никому до этого не известная в Капитолии женщина, достаточно тактичная и умная, чтобы стать представителем комплекса, а главное, способная внимательно слушать. Вот и все, мисс Калидо. Это несложная работа. Как я говорил в нашу последнюю встречу, верный вопрос: не что я хочу от вас, а что я могу вам дать. Многие люди получают гораздо меньшее за куда более грязную работу. Наверное, это момент, когда я должна высказать свою благодарность. Это легко. Показывать то, чего не ощущаю – почти привычно для меня, когда дело касается Капитолия. - У меня было достаточно времени, чтобы еще раз все обдумать, и понять, что возможности, предлагаемые вами, не идут ни в какое сравнение с тем, что я могла бы получить в Дистрикте. Конечно, я все еще скучаю по моей семье, но это не отменяет моей благородности вам. Надо же, даже не поморщилась. - Чудесно. Любые, даже самые сильные чувства забываются. Уж поверьте мне, Виктория. А успех безграничен. Он поднимается, так и не притронувшись к еде. Как я и думала: слишком боится есть где-то за пределами дома. Я поднимаюсь следом. - Хьюго подготовит вас к вашему первому дню. А также ознакомит с бланками, которые вы должны будете заполнять каждый день. Они помогут вам сориентироваться, что и кто меня интересует наиболее в конкретный момент. Я совершаю неглубокий поклон, как делала это раньше и, подняв глаза, замечаю, что он доволен. - Вы действительно выглядите иначе. Если бы я не знал, я бы мог вас не узнать. Хорошего дня, мисс Калидо. Поздним вечером я запираюсь в ванной, хотя в доме никого нет, и опираюсь ладонями на раковину. Сейчас мне почти хочется оказаться под водой, чтобы исчезло все, кроме простого и надежного инстинкта самосохранения. Вместо этого закрываю глаза, вытягиваю шею и делаю несколько глубоких вдохов. А открыв, вижу свое отражение. И едва не пугаюсь. Только сейчас замечаю, что макияж Андре дополнил эффект – я сама едва узнаю свое лицо. С измененной с помощью макияжа формой губ, приподнятыми бровями, более вытянутыми глазами, линзами и всей этой проклятой чешуей. Эта женщина больше не я, она даже говорит не как я. И она гораздо более равнодушна. После пыток, фиктивной смерти, отлучения от семьи и любви, будущие обязанности не вызывают у меня эмоций. Спустя несколько минут, я глотаю остатки обезболивающего. Что-то мне подсказывает, в комплексе я запросто добуду еще сколько угодно таблеток. Запиваю алкоголем и почти мгновенно засыпаю, завернувшись в рубашку Хеймитча.