ЗВЕЗДА ПОРОКА

      …но успевает только под самый конец этой всей феерии блядской, через толпу куцую, в полумраке беспорядочную, бесшумно почти, как невидимый, почти как бесплотный проходит, ни одному из толпы этой всей, спинами повернутой, как будто неинтересный.       И у Олега за спиной вплотную почти вставая, как в бездну в монитор его смотрит – в бездну порока, с монитора светящуюся.       На самую яркую звезду в этой бездне порочной смотрит.       Кажется: вроде и на полвзгляда только смотрит – а тонет сразу, завороженный, из глубины этой – из всего этого, – выплыть уже не в силах.       Смотрит – и слепнет, за секунду вообще уже все забывая, не слыша уже вокруг совсем ничего, совсем ничего окружающего не чувствуя, одно только перед собой видя: как Сереже лицо кровью бутафорской залило беспорядочно, как ссадина нарисованная на спинке носа чернеет, как из носа муляжно разбитого натекло черно-красного, как он всю глубину этой боли через себя пропуская, на свет зрачки нанизывает до рези, жмурится сразу же, от удара по инерции затылком в матрасы напольные вдавливаясь, как…       Но он взгляд Димин на себе через камеру будто физически чувствует – особенно ярко среди прочих всех взглядов: вот прямо сейчас; и с закрытыми глазами его видит, голову под удар очередной Тишкин – Игоря, – чудовищной силы в миллиметре мажущий как надо клонит, шею резко выворачивая: так, чтобы в кадре феерия боли нескончаемой плеснулась.       Так, чтобы в кадре казалось: удар, кости дробящий, кости в череп отточено умеющий вмять – как надо попал, почти насмерть вмазался, и действительно по-настоящему вот это вот все – хруст хрящей носовых, сосуды, лопнув, красным брызнувшие, кровь настоящая, боль прямо в череп вонзающаяся, насквозь прямо по мозгам штопающая – настоящая…       Дима его эту боль фантомную – другого Сережи, – в моменте сам вдруг физически чувствует: на секунду действительно вот прямо сейчас забывая, где он, они оба, все вокруг – где они и что они вообще… Физически чувствует: холодок межреберный, подшерсток вздыбившийся от волны мурашек колкой, ненависть бессознательная от жестокости этой звериной, опасно адреналин плеснувшийся, внутри все как для удара – огнедышащий голос, – ответного сжавшееся…       А что было бы, увидь это все Олег? С ним, с ними обоими, со всеми вокруг сущими?..       Как морок, как наваждение совсем уже невозможное, нереальное, на секунду полностью – путеводная ярость, – затопившее, секунда еще – совсем чердак сорвет, понесет необузданно куда-то туда – размолоть, раскрошить, изничтожить: как вообще кто-то смеет его бешеного?.. Воздух вокруг неожиданно становится сухим и вязким настолько, что кажется: стоит лишь высечь искру – все вокруг полыхнет.       И через силу сглатывая горло комья забившие, Дима через силу заставляет себя выдохнуть.       Заставляет себя вспомнить, что все это – только игра.       Что не надо переключать на черно-белый режим и никого убивать-убивать-убивать.       Пелену эту секундную смаргивая, волну эту ебаную тревожную осадить пытаясь, тревожность глушит – заставляет себя иначе на все это посмотреть.       Другого Сережу себя заставляя увидеть – не кровью залитого, не сталью кулачной освежеванного, не в пыли бетонной извоженного, а просто в гриме жутком изукрашенного, просто – солнышко свое, чертенка всклокоченного, самого лучшего, самого талантливого, единственного, любимого…       Настоящего.       Живого.       Настоящего, а не киношного, комиксного, придуманного, нарисованного, из мыслей-образов слепленного, из коллективного бессознательного понадерганного, в ментальной тюрьме шизующего, поебать…       Как щелчок глубоко внутри черепа – смена кадра экранная: по полу его, почти взаправду бесчувственного, тащат, смазанный силуэт серо-белый, брызгами красными изгвазданный, волосы вокруг головы ореолом растрепанные как медная лужа, Игоря – Тихона? – в шесть рук заворачивают, в шесть рук шею жилистую выламывая как надо под иглу тупую, восьмой парой рук многорукого божества жилу на шее иглой шприцевой штробят…       Свет гаснет.       Все.       Как громом по ушам врезало, по вискам шрапнелью осыпало, в груди вибрацией отдало – Трофимов голос, радиоволнами отфильтрованный, колонками помноженный, эхом себя повторяющий многократно со всех углов:       – Стоп, снято! Заебись, красиво сделали, молодцы… Канделябр! Давайте, идите, а потом…       Дальше уже не слушает – и в синеву мониторную с шахматной партией рассыпавшейся уже не смотрит: глазами Сережу через расстояние, через спины бесконечные нашаривает, опять прилипая – залипая на него.       Живой. Ну конечно. Само собой. Иначе и быть не может.       И не избитый, не изуродованный даже чуть-чуть. Совсем нет.       Кажется, что такой же, как и всегда – вон, улыбается уже, стоит, не шатаясь, сам, гримерам подбежавшим подставляясь, Тихону – Игорю? – какое-то очередное свое охуенное ебанутое – важное и интересное, да, – рассказывает, по плечу хлопая: и в секунду все лицо у него каким-то совершенно ебанутым дьявольским светом озаряется – будто не его – не его! – сейчас вот этими вот руками на куски заживо готовы были… Кажется даже: через синеву линзовую у него уже не янтарь кислотный птичий лезет, а вообще черт знает что – настолько хищно-ехидное, что пиздец совсем.       Едва ли это с расстояния видеть можно – но Дима видит.       Чувствует.       Чувствует все равно, что как будто что-то не так.       И прочих всех вокруг Дима как бы тоже замечает, когда самого его замечают – им что-то на автомате отвечая, на них не смотрит почти: не больше, чем на четверть взгляда, на оставшиеся три четверти от Сережи отмерзнуть не умея – понять все пытаясь, что не так.       Что не так еще утром дома от него услышал.       Или все это просто тревога остаточная на излете, адреналин перегоревший? Тревога-тревога, перейди на Снуп Догга.       На три четверти взгляда от Сережи не отмерзает, взглядом бесконечно облизывая – и против воли из утренних глубин памяти выкраиваются воспоминания – фантомные ощущения-галлюцинации, – до невозможности ебанутой реальные: сразу по всему телу его рук жадных подрагивающих, вот этих вот красных искусанных блядских губ на собственных, тела сильного, в собственное вдавившегося, выдохов с поцелуями смешанных, стонов едва слышимых…       Пиздец.       А он, действительно будто взгляд на себе среди прочих всех очередных чувствуя, оборачивается, взглядом цепляя как будто случайно…       И, вздрагивая, в первую секунду поверить даже не может – и все так же до конца не веря, какой-то совсем уж блядско-развратной походкой навстречу плывет, привет свое улыбчивое едва слышное в – как на людях можно, – полуобъятии в шею выдыхая.       В шею с поцелуем легким ощутимым едва выдыхает, струну внутри натянувшуюся чудовищно расслабить пытаясь – а сердце только сильнее расходится; и, едва приобняв, отклоняется Сережа сразу почти.       Не сейчас.       Не здесь.       Не при всех – хоть бы и все всё видят.       Все видят – и никто ни о чем не догадывается.       Наверное. Если уж за столько-то лет никто не…       – Успел все-таки…       – Прости, жопа с пробками, – Диме его бесконечно касаться хочется, всего сразу, зацеловать, заобнимать, волосы хоть бы чуть-чуть пригладить-поправить, хоть бы и три вот эти вот прядки, над глазами повисшие, но он только пальцами ему по центру ладони смазано: только их жест. – Но еще же не конец смены? Веселье еще продолжается?       – С пробками, говоришь… – Улыбку против воли ломящуюся Сережа изо всех своих ебанутых сил закусывает, сдерживаясь едва, чтобы не сказать, что ты мне ее, вообще-то… Не сейчас.       Веселье только начинается.       – Что?       – Что? Ты сам так сказал… – Два смешка невольных выдыхая, плечом к плечу на секунду жмется, плечами стукаясь, в ответ Диме запястье цепляет едва-едва, дрожь остаточную приглушить пытаясь, – пойдем покурим.       И кисть всей ладонью прихватывая, сквозь толпу обмелевшую за собой тянет.       – А сказать ты мне больше ничего не хочешь?       Следом за ним Дима – как намертво приваренный; руке сразу как-то пусто становится: Сережа, руку ему сжав едва, сразу почти отпускает – мало ли… Вдруг все же заметит кто?       – Например? – Назад оглядывается воровато, за оба плеча сразу – не привязался никто лишь бы.       Если уж невозможно совсем без свидетелей – пусть их хотя бы поменьше будет.       – Ну я даже не знаю, Сереж… Почему, например, я обязательно должен присутствовать именно на этой смене в свой законный выходной?       В затылок растрепанный ему, в плечо почти шепчет, ряд ремней на спине прихватывая аккуратно – а он только рыжиной париковой тряхнув, оборачивается, улыбаясь зыбуче, шало; губу так по-блядски невозможно соблазнительно закусывает...       И, когда группа совсем уже далеко за спиной остается, на границе света потолочного останавливается резко – так, чтобы почти столкнуться.       Чтобы почти в одно скомкаться – как бы случайно.       Почти в губы шепчет:       – Все тебе расскажи.       А когда они в темноту коридорную, латунью табличек дверных тускло бликующую, окончательно окунаются с головой, просто – невинная детская шалость, – за ладонь Диму цепляет: полностью, основательно, намертво, пальцы крепко сплетая, руки в одно спутывая; так и идут.       Порывом ветер с залива принесшийся удушливо-влажный, по-июньски сладко-затхлый; Сережа лицо ему подставляет, после гробовой темени стен камерных жмурится; против света, светом золотым предзакатным со спины облитый, грива вздыбленная рыжая, пряди перебившиеся склеенные – то ли рога беспорядочные, то ли – великомученик, помоги ему, г-споди, – нимб. По лицу красивому кровь против света кажется совсем черной, будто бы не его вовсе – будто вдвоем они Преисподнюю насквозь прошли.       Дым глотает жадно, губы так невозможно пошло фильтр сжимают, без рук, втягивает глубоко, жмурясь, дыхание на секунду задерживает…       И к Диме совсем близко становится, совсем близко клонится – как при ком-то рядом в отдалении спинами стоящем делать ну никак нельзя.       Никак нельзя ему не поддаться – и Дима, совсем на секунду смелея, в ответ к нему тянется, с губ, в улыбке ломающихся, поцелуй едва ощутимый с гарью табачной снимает.       – А вот это было не просто смело, – клочки дыма оставшиеся вверх куда-то уносятся; Сережа сквозь них не моргая смотрит, – а пиздец как смело.       – Не я это начал, родной.       Усмехается как-то по странному, выдох-стон свой странный – с чего бы? – с затяжкой втягивая.       – Правда?       Но скулой к руке ласковой льнет, навстречу руке клонится, позволяя по скуле, по губам себе провести, сигарету – одна на двоих и бросаем? – от губ отнять.       Дима в себя полную грудь тянет взвеси горькой; в глаза ему – не отрываясь, прямо, насквозь, одну длинную секунду, рассмотреть все пытаясь за голубым цветофильтром зелень родную безумную.       Понять все пытаясь: что за игры?       – Сереж, тебя головой не сильно уронили? Что за игры на выбывание?       А он только усмехается кривовато, облизываясь, кончиком языка цепляя кровь бутафорскую; на виске пряди изгибом поперек висящим прилепленные, невообразимо как-то приклеенные – Дима, сломать их боясь, едва-едва виска касается; поперек щеки мазок красный росчерком засохшим, красное над губами засохло, в красный губы затинтовало, возле губ пятна белые перекрыло...       – На выбывание? А может, лучше на выебывание?       И последнее благоразумие теряя, людей в отдалении уже совсем не стесняясь, будто бы в объятии льнет, руку Диме себе на задницу укладывая с нажимом, ровно по центру, своими его пальцы сжимая, вдавливая – так, чтобы его-своими кончиками пальцев надавить прямо на...       Давая почувствовать.       Стон свой секундный нечаянный закусывая: от неожиданности – ожидаемой, – нечаянно на пробке сжавшись. Возбуждение за секунду остро плеснулось: по ушам, по мозгам сладко врезало звоном пронзительным, сладкой судорогой кольнуло, в солнечном сплетении невыносимо сдавило, горло за секунду высохшее свело…       И всем телом как будто бы чувствует: Диму ожгло не меньше.       – Ты… Ты же вот сейчас прикалываешься, да? – Не верит, поверить не может, невозможно в такое вообще поверить – и еще раз без нажима на твердое едва-едва давит. – Ебаный свет… Сереж… Это же не… Г-споди… Ты совсем?       А он, полустон задушенный слышно едва выдохнув, отклоняется, совсем по-блядски ухмыляясь – так невозможно пошло-соблазнительно-прекрасно облизывается, руку Диме с сигаретой забытой за кисть хватает, к собственным губам поднося – и с руки его курит, совсем глубоко затягиваясь, губами пальцев его едва-едва касается; бельмами по сторонам блудливо съезжает, – разошлась вся эта вездесущность вдохновленной возни? – и в губы легковерно подставленные Диме гарь табачную свистящим шепотом выдыхает:       – А ты меня не провоцируй… Как в тот раз … Мало ли, на что я еще могу согласиться, забыть, а потом неожиданно вспомнить…       – В какой «тот»?       – Неужели забыл? Когда мы с Кнстантин Юрьичем…       Как щелчок глубоко внутри черепа – на место вставший кадр кинопленки: тогда же ведь в шутку просто сказал, просто потому что – хотелось хуйню какую-нибудь просто так спиздануть от дофамина через край плеснувшегося, от крови, по мозгам слишком сильно вдарившей; просто – ну… Повеселить его, себя, их обоих? – на деле и близко не думая что-то такое – серьезно исполнить.       Как щелчок глубоко внутри черепа: представил, как Сережа… Сначала делал с собой все это… Губу вот так же, наверное, закусывал – не заскулить лишь бы, пока в себя… Вот он чего утром почти прямо перед уходом в ванне так долго... А потом еще и на смене сколько-то совершенно никак не связанным занимался… Творил это свое гениальное… Вечное… Сколько всего – всякого, – уже на смене было…       – Блять… Ты… Ты нахуй блять серьезно? Сереж, г-споди…       А сколько еще на смене будет?       – А ты как думал, родной? – И до фильтра дотянув, не глядя метко – в пепельницу самопальную; смог табачный, собственными легкими отфильтрованный, с губ сцеловать позволяет, в поцелуй слова мешая, – что для других ад – для нас кинк-пати…       – Какое еще…       И совсем смело, никого уже не боясь, спиной видя отсутствие этих прочих всех повсеместных – совсем близко становится, вплотную, бедрами по бедрам мазнув, рукой за бедро цепляя, по шее кончиком носа на выдохе до уха ведет.       Чтобы снова в марево красное окунуло, чтоб снова обоим им чердак сорвало, чтоб – сколько там осталось из отведенных Трофимовых перекуров? – в этот раз на два раунда времени хватило, чтоб…       И совсем уже почти ничего не соображая, просто за руку Диму хватает, за собой утаскивая, тянет без нажима за собой в четверти шага, как в омут, как в преисподнюю, как – прости г-споди, – на кинк-пати, где он самый главный черт…       По коридору темному – тот же путь, по памяти в темноте знакомый к знакомой двери с именем собственным и именем, напрокат взятым, в латуни выгравированным. Руки неверные, не свои как будто, дрожат, на ручке дверной проскальзывая, с ручки съезжают, правильно ее повернуть разучившись.       Замирает Сережа самому себе неожиданно, вдохнуть нормально пытаясь – дыханию в груди вдруг тесно становится: Дима сзади всем телом жмется крепко, крепко за бедро хватает, как-то в секунду под рубашку пробравшись, по животу гладит, в шею под волосами губами и языком прикладывается…       И другой рукой ему по плечу, по руке широко оглаживая, руку своей накрывает, сжимая, в секунду дверь распахивает, в проем вталкивая с собой вместе; дверь сразу обратно швыряет не глядя – но так, чтобы в пазы встала с полуслышным щелчком.       Чувствует: сил себя сдерживать перестает хватать как-то вдруг – за талию, за плечи, за шею Сережу цепляя, в себя вжимает, сам вжимаясь в дерево плоское за спиной, губами в губы его вплавляется; другой рукой по спине выгнувшейся ведет широко сверху вниз, полотно мятое задирая, чтобы – всей ладонью так нужно по голой коже, к себе совсем плотно притискивая, совсем вплотную к нему притираясь.       От рук его плечи собственные сдавивших совсем дуреет, поддаваясь: совсем чуть от себя отклоняя, позволяет рукам его наощупь ниже скользнуть – наощупь чтобы картечь пуговичную из рубашки петель вывернули…       …А он ему просто полы рубашки в стороны разводя, по шее, по груди губами смазано тянет, сосок зубами прихватывает, на животе цапает прямо над поясом всей челюстью, на колени медленно опускается, за бедра хватая, взгляд вперивает глаза в глаза, подбородком вжимаясь…       Диме кажется – от одного этого только кончить готов.       И рукой Сереже к лицу прикладываясь, скулу выпирающую оглаживает ласково – не подталкивая, не направляя…       Позволяя творить все, что вздумается.       Боясь представить даже, какое еще всякое может родиться в дурной голове, кровоподтека рисованного небрежно над бровью касается, пряди ему мешающие убирая, за ухо заворачивая – чтоб в губы жадно приоткрытые не лезли.       И как Дима себя не пытается заткнуть – все равно стонет-выдыхает невольно, неслышно, – надеясь, что неслышно почти, стон собственный обрывая, через силу сглатывая.       Через морок красный, в глаза плеснувший, заставляя себя смотреть – до бензиновой радужной пленки не моргая смотреть: на руки Сережины подрагивающие, ремень ему насилующие, на кисти, прямо по члену через джинсу давящие, на лицо красивое, румянцевыми пятнами беспорядочно расцвеченное – на всего него, красивого невозможно, такого по-блядски прекрасного, в рубиново-черном вымаранного…       Смотреть себя заставляя, как он колени сводит, на коленях совсем оседая, бедра крепкие плотно сжимает, ерзая…       И стонет, г-споди, так невыносимо тихо, стонет-выдыхает воюще, беззвучно, жмурясь – от выдоха его Диме кажется: между ног совсем невыносимо горячо, совсем невозможно мокро становится.       Чувствует этот жар всплеснувшийся как собственный – так же еще раз через деним плотный прямо к члену прикладывается ртом с нажимом, с выдохом опаляющим, руками крепко за бедра хватая: на себя через тряпки натягивая, навстречу себе заставляет двинуться – хотя бы чуть-чуть совсем.       Чувствует этот жар как собственный – как чуть-чуть совсем он на коленях привставая, обратно сразу опускается, в пояснице волной выгибаясь, внутренние стороны бедер выкручивает, сжимаясь: так, чтобы внутри…       И – как волной тугого жара окатывает, жар этот откуда-то прямо из-под ребер выплескивается: невозможно все это долго вытерпеть, вообще чего-то сейчас ждать невыносимо.       Невозможно себе это всякое представлять.       Ладони его подрагивающие своими находит, в одно сплетая на секунду – и дальше, по предплечьям, по плечам, к нему ближе клонится, за шею хватает, в губы – голодно, жадно, рвано…       К себе, на себя, наверх его тянет, в себя вжимает, за задницу крепко хватает, тиская, пальцами как бы случайно нащупывая стоппер, как бы случайно давит на него…       И задыхается на секунду.       …Отклеиться, отлипнуть от себя не давая, к дивану вполовину черт знает чем заваленному ведет, придерживая, дрожь его впитывая, под рубашкой ему кости торчащие поглаживая – за ребра, под ребра, за талию, ниже, ладонью переползая, через холщину член его крепко налитый всей ладонью с нажимом прихватывая, скулеж его тихий непозволительный сцеловывает.       И – через силу отрывается, языком по языку, по губам мазнув, на ощупь – за резинку одной рукой сразу все цепляет, спуская; на ощупь, за бедро придерживая, на самый край диванный его опускает, сам перед ним опускаясь… По ногам тряпки серо-белые не глядя в сторону куда-то прочь, ноги голые ему совсем широко в стороны разводя, прямо между ног ему смотрит…       Пиздец.       Медленно по лодыжкам до коленок кончиками пальцев и от коленок сбитых едва царапаясь, касаясь едва – выше медленно, как будто даже боясь подол рубашки бутафорской – удержишь такого бешеного, – псевдосмирительной между ног ему длинно свесившейся приподнять.       Как будто боясь: кончить, себя не коснувшись даже чуть-чуть – его член только увидев.       Пробку в нем увидев.       И вдохнуть забывая, в пальцах внутренние стороны бедер щипком комкает, медленно, поглаживая, дальше, выше, раскрытыми ладонями не глядя…       На ощупь как будто бы видя.       Чувствуя.       На ощупь как будто бы видя в мельчайших деталях: стоппер между ягодиц – гладкая мелкая шайба, от тела совсем невозможно нагревшаяся, совсем невыносимо раскалившаяся – Дима на нее надавливает едва-едва, чтобы внутрь едва-едва протолкнув, внутри едва-едва пошевелить…       По выдоху Сережиному полузадушенному гортанному, по бедрам его конвульсивно дернувшимся как будто чувствуя, как это все ощущается.       Пиздец? Пиздец.       Не сдерживается снова: губами ему от колена по бедру ведет, губами кожу прихватывая, игрушку совсем чуть-чуть на себя тянет за основание, обратно сразу вставляя; щетиной отросшей кожу ему оцарапывает, лицом притираясь, носом тянет глубоко – мускусно, сладко, – слюну прилившую сглатывает шумно...       И взгляд на него поднимая, через подол рубашечный ртом к члену жмется.       Пальцы его дрогнувшие в волосах на макушке чувствует – не подталкивающие, не направляющие…       Позволяющие творить все, что вздумается.       До дрожи, до мизерной боли сладко огрело, шибануло как будто по всему телу сразу, прямо по нервам: Сережа всем телом дергается полуневольно, навстречу еще ближе сползая, ближе навстречу выгибаясь, бедра до хруста суставного раздвигая, – так, чтобы еще раз пальцами Дима как бы случайно, так нужно, так правильно пробку внутрь толкнул.       Руками совсем беспомощно край дивана кожзамный комкает, пальцами проскальзывая, царапая, дыхание задерживает…       Невозможно.       Невыносимо.       До хоровода молний радужных жмурится, вниз глянуть боясь – и с закрытыми глазами еще острее чувствует, как Дима…       Дима ему подол рубашечный задирая, по животу гладит широко всей ладонью, языком и губами по яичкам ведет, едва прихватывая, едва в рот оба втягивая, языком шов чувствительный прощупывая – и выше, вдоль ствола, каждую венку очерчивая, до головки.       Кончиком языка по головке, вязкое смазывая, головку разлизывая бесконечно, уздечку оглаживая, кончиками пальцев за ствол прихватывает аккуратно, касаясь едва, медленно вверх-вниз-вверх, до основания и обратно – и медленно пробку на себя тянет, медленно обратно ее до упора вставляя.       И еще раз. И еще.       И еще – быстрее.       На языке пряно-горько от смазки; Дима стоппер плотнее внутрь вжимает, средним пальцем сфинктер, основание сжавший, поглаживает, ртом на член медленно глубже натягиваясь, глубже в рот втягивая; другой рукой за косточку бедренную, за подвздошную выпирающую, поглаживая, выше, по талии, наощупь кант татуировки помня, за талию, под ребро и дальше, сосок цепляя наощупь, в пальцах прокручивая...       Языком чувствуя, как член на языке дергается, пульсируя едва ощутимо, как от смазки сильней потекшей в горле сладко-солоно становится…       И за основание пробки Дима тянет еще раз – еще сильнее, еще раз обратно сильнее ее внутрь толкая…       Размотало, развезло – чуть-чуть совсем Сереже ногтем сосок цепляет, подушечкой пальца сразу поглаживая, всей ладонью ему по груди и ниже, дрожь на кончики пальцев собирая, ниже, всей ладонью бедро дернувшееся, изнутри напрягшееся, сжимая, мышц канаты свитые тиская.       Сережа как никогда остро чувствует: расплавило, распаяло – и уже совсем не может сдержаться; вскидываясь, в горло добровольно подставленное чуть-чуть совсем глубже толкается, на пробке снова сжимаясь… Обеими руками себя затыкает, затылком в спинку диванную вдавливаясь, затылком о спинку диванную бьется, всем телом выгибается…       На целую ебанутую томительную секунду вот так – струной натянутой, – замирая; членом чувствуя изнутри горло бархатное – как в кипяток окунуться.       Уже не может сдержаться: на ощупь, не глядя, обратно отжмуриться боясь, по памяти Диму за руки, за плечи хватает, на себя тянет, к себе приподнимая, сам к нему тянется, не вставая; в губы влажные размазанные своими жмется голодно, жадно, за лицо его держит, отклониться не позволяя, в губы ему сипит задушено, на его губах привкус собственной смазки чувствуя…       К себе ближе, на себя за шею тянет, сам к нему, поднимаясь, следом тянется; вдохнуть хоть как-то нормально пытается сквозь стоны задушенные, изнутри в горле налипшие, стоны свои неслышимые позволяя с губ сцеловать; на ногах держась едва, рукой вниз тянется, по животу Диме смазано, ниже, ремень царапая, ниже – опять сквозь джинсу член ему тискает…       Совсем что-то ебанутое невообразимое чувствует, когда Дима в руку ему прямо так навстречу бедрами вскидывается, к руке притираясь – руке от этого совсем горячо становится.       Дальше уже совсем как в тумане, не соображая даже как – как-то с первого раза ремень и молнию на нем расстегивает, как-то, не глядя – с бельем с него до колен и ниже, рывком одним смазанным, смазано член задевая; разворачивая, их местами меняя, в плечо, в оба плеча, мягко, но с силой на плечи давит.       Дима, ему подчиняясь, в поверхность под собственным весом прогнувшуюся опускается, не чувствуя даже, к нему опять намертво приварившись глазами, на него – звезда порока, – смотрит, завороженный, в горле чувствуя сердце зашкаливающее суматошное.       Не осознавая даже, на автомате почти член себе у основания пережимает до мизерной сладкой боли; на спинку диванную откидываясь, под яйцами себе давит, не моргая смотрит: как Сережа коленом рядом с бедром его вдавливается, рубашку себе на груди, задирая, комкает, другой рукой по груди, по животу, ниже, член оттягивая – так, чтобы с оттяжкой по животу обратно головкой шлепнуть, – и ниже, себя едва-едва касаясь…       Пиздец.       Сверху на него садится медленно, медленно навстречу выгибаясь, колени широко в стороны разводя, полностью оседает, притираясь… К губам голодно тянется, в миллиметре от губ замирая, всем телом на выдохе воющем вздрагивая: Дима всей ладонью ему горло прихватывает:       – Такие у тебя, значит, игры на выебывание?       Глазами от губ искусанных совсем невозможно красных, от лица его в красном изгвазданного отлипнуть не может; губами едва-едва касается, дыхание одно на двоих мешая, за бедро, за задницу его хватает, сжимая...       И пальцами пробираясь, снова пробку цепляет, прихватывая, чуть вытаскивая, обратно вставляя: так, что еще бы чуть-чуть – сам заскулил.       – Заткнись…       За плечо, за шею, в волосы ему впутывается, за губы кусаче-сладко цапает, бедрами всплескиваясь как-то – как-то сразу правильно невозможно, так нужно, прямо головкой по головке, членом вдоль его члена, смазку собственную с его в одно мешая, рукой вниз тянется…       В пальцах негнущихся путается, все сдержаться стараясь – не засипеть слишком громко, когда Дима ему язык языком оглаживает, его руку сверху своей накрывает, оба члена как-то сразу правильно – слишком сладко, – сжимая; его руку своей замедляет, по головке его-своей трет, ладонь плотнее стискивает, ниже по стволу тянет мучительно медленно, ладонью каждый сантиметр прощупывая...       Как на волне единой в унисон с ним двигается, быстрее, быстрее, подчиняясь, бедрами вскидываясь в одном ритме, в одном ритме выдыхая; под спину хватает, по спине выгнувшейся ниже, навстречу ближе приподнимается…       Как себя чувствует: чувствует, что осталось немного.       И до самого конца от себя оторваться ни на секунду не позволяя, как будто по всему телу сразу трогает, секунда на бесконечное что-то томительное растягивается… Картинка под закрытыми веками смазывается…       Все.       Дальше только наощупь.       …Плыла перед глазами на куски посеченная чернота межзвездная, вокруг своей оси проворачиваясь, оседала постепенно муть красная взболтанная, вдохнуть наконец позволяя нормально.       – Чувствуешь?.. – На ухо Диме шепчет, за ухом целуя, вздрагивая еще мелко, за плечи, за шею его прихватывает, – дышится легче…       А сам дышит тяжело, воздух хватает жадно, до отказа воздухом легкие заполняя; лбом в плечо, в ключицу открытую жмется ласково, совсем расслабляется, совсем бессильно обнимает, дыхание на секунду задерживает…       – Сереж… Г-споди… Ты вообще нормальный у меня такое творить?       – А ты предлагай больше… – Опять керосин недогоревший внутри всплескивается; Сережа, губу закусывая, к губам совсем-совсем близко льнет, липнет, выдохом опаляя. – И я вообще-то давно вырос, могу сам решать… Знаешь, как приятно осознавать, что ты уже не малолетний дебил, а вполне сформировавшийся долбоеб?       – Это заметно…. Мне вот интересно, как долго ты про все это… – За бедра его осторожно, но крепко двумя руками цепляя, сжимает, тиская в пальцах горячее, – про все это размышлял?       – А вот вообще ни разу, Дим, правда.       – Что, вот так вот сходу?.. А пробка у тебя откуда?       И пальцами дотянувшись, едва-едва пробки касается, поглаживая, едва-едва нажимая.       Сам вздрагивает на секунду, потому что Сережа всем телом вздрагивает, шею как-то по-особенному зубами и языком прихватывает, внутренние стороны бедер напрягает, мышцами играя…       – Ты если еще раз так сделаешь… Я в тебя ее на следующей смене засуну. Прямо в кадре. Будет, блять, эксклюзивная сцена после титров… Для ценителей, так сказать, нашей пары… А откуда… Какая разница?       – Сереж…       – Откуда, бля… У Габрелянова в нарды выиграл! Когда сценарий обсуждали…       – А почему не в шахматы? По канону же вроде…       – Да кого там теперь вообще ебет канон? И вообще: это было частью моего злогейского плана…       – В смысле ты хотел сказать…       – Дим, я сказал именно то, что хотел.       – Ладно, допустим… Откуда она у Артема?       Повело, согрело, плеснула по венам теплая кровь, заменила собой всю спесь едкую; Сережа Диму просто за шею обнимает, лбом к макушке его жмется, совсем в лужу розовую на нем растекается, объятия ответные ласковые чувствуя.       Просто в макушку целуя, шепчет:       – Пойди у него спроси… Еще, может, какой подарок от голлума из советского издания подгонит…       Щелкнуло что-то глубоко внутри черепа.       – Вытащим ее, может?       – А ты уверен, что выдержишь?       Представил: как еще – второй раунд? – раз между ног раздвинутых ему опустится… Как еще раз будет пробку из него медленно тянуть, рукой за бедра подрагивающие держа… Как при этом Сережа из последних своих невозможных бесконечных сил будет старательно себе рот затыкать, выгибаясь… Как навстречу будет вскидываться, ерзая, вокруг пустоты сжимаясь… Как невозможно будет на все это просто смотреть и…       – Сереж, ты что, собираешься с ней остаток смены…       – Обязательно. И ты будешь на это смотреть… Выдержишь?       Чтобы не нагнуть меня прямо где-нибудь там перед камерой?       И руки как-то вдруг обесточено обмелевшие Диме в плечи с нажимом вкладывает: Дима ему бедра обеими руками совсем невозможно крепко цепляет, в себя совсем невыносимо вдавливая, в губы выдыхает кусаче-сладкое провокатор.