Лиминальное чтиво

Голова безвольно рухнула на грудь, стоило убрать руки. Пациент больше не дёргался и не хрипел, но дыхание улавливалось достаточно отчётливо, чтобы не беспокоиться. Да и Шерре умел работать аккуратно. Пациент – ироничное определение, если учесть, что процедура была неизмеримо далека от оказания помощи. Разве что в восстановлении репутации. Всё-таки дело было именно в подозрениях, а не в реальной угрозе. Шерре мог выражаться с такой категоричностью: реальной угрозы он не нашёл. Его техники не оставляли повода сомневаться, он перебрал все доступные слои памяти и сознания, обработал уйму материала и был уверен в результате. Ошибок его послужной список не насчитывал. Светлая медицинская рубашка на пациенте пошла багровыми пятнами. Шерре устало потянулся за салфетками и перекисью. Чёрт возьми, ему давно пора было завести ассистента – ментальное дознание выматывало следователя не меньше, чем подследственного. Столько чужих мыслей. Столько чужих воспоминаний. Лёгкая тошнота и смазанное зрение уже стали привычными и не мешали приводить в чувство допрашиваемых. Но хотелось бы, чтоб кровь под носом вытирал кто-нибудь другой, пока она сама у Шерре не полилась. Шутка, конечно. От таких побочных эффектов он избавился ещё в первый год работы. Лицо пациента оказалось мокрым не только от крови. Влажные ресницы нервно подрагивали, скрывая опустошённый взгляд. Шерре насмотрелся в эти глаза вдоволь. Каждый раз, как он подбирался к черте, они распахивались с удивительной ясностью для того, кто должен был бы едва держаться на грани сознания. Ему нечего было скрывать – в том смысле, в каком диктовали подозрения, – но подпускать он тоже отказывался. Не все люди хотели вспоминать то, что от них требовалось. Этот не хотел особенно. …и Шерре мог понять. С его работой он давно отказался от метафоры про зеркало души. Глаза пациентов были скорее окном, в которых внутреннее, запрятанное складывалось в витраж – бликов, расширенных зрачков, лопнувших сосудов. Когда распахивались эти глаза, Шерре читал в них мольбу. Шерре слышал (там, снаружи) срывающееся «нет», и «не надо», и «пожалуйста». Тот глубинный страх, не пережитый вовремя: от рук на коленях, от чужой ухмылки в его крови; от взглядов, которых он не понимал, от прикосновений, которым он верил. Погружаясь в воспоминания, Шерре не нарочно, невольно скраивал их, склеивал калейдоскопный хаос в мозаику. Наделял смыслом, которого носитель себя упорно лишал. И он знал, где найти недостающий фрагмент, последнее стёклышко для витражной розы. Если им нужно было знать об их связи с Нилом всё, следовало пробраться дальше, следовало вытянуть то, что пациент не знал сам о себе. Именно здесь Шерре остановился. Останавливался. И, убрав руки, позволил голове безвольно рухнуть на грудь. – Имя. Пациент встрепенулся. Ответил не сразу, но быстрее, чем Шерре успел повторить вопрос. Его голос прозвучал сипло и нетвёрдо, однако в словах не было неуверенности. Только вымученное усилие. – Александр… Юджин Свифт. – Возраст. – Двадцать четыре года. – Позывной. – Ястреб. – Звание. – Лейтенант Охранных Сил, командир персональной мобильной опергруппы. Хорошо. Очень хорошо. Шерре был вполне убеждён, что ничего не повредил, но выдержка мальчишки радовала его вдвойне. И это после почти недели ежедневных инвазий. В работе с такими экземплярами даже ненадолго пробуждалась надежда, что мир под охраной Сил как-нибудь да выстоит. Фиксаторы с щелчком распались надвое, высвободив ослабевшие руки. Персонал уже был оповещён, и Шерре выжидающе бросил взгляд на дверь за спиной. – Ты молодец, – сказал он, – это всё. – Н… на сегодня?.. – раздалось за его плечом, и он мог поклясться, что уловил слабую интонацию. Чуть более живую, чем бледный дежурный вопрос. Шерре обернулся к нему. Ястреб уже проморгался и бездумно смотрел в пол тёмными, утомлёнными глазами, в которых будто бы не отражался даже приглушённый свет настольной лампы. За этим мутным стеклом ещё оставалось что-то. Кое-что. – Нет, – качнул головой Шерре. – Допрос окончен.