PAPILIO

Бег получился долгим и бессмысленным. Ноги двигались сами, тело растягивалось и гнулось на автомате, цепляясь за камни, перескакивая через разломы, пока внутри не осталось почти ничего. Сил не было. Ни физических, ни каких-либо других. Только привычка выживать. После взрыва мир будто провалился в пустоту, и этот звук до сих пор стоял в голове. Мураками сделал это ради неё, осознанно и без колебаний, чтобы она бежала. Чтобы жила. Эта мысль давила сильнее усталости и боли в теле, а скалистая местность тянулась бесконечно. Камни, трещины, холодный воздух, режущий лёгкие. В какой-то момент показалось, что всё, дальше не получится. Что сейчас она просто упадёт и останется здесь. И, может быть, так будет даже легче. Но впереди появился силуэт: огромная каменная структура, возвышающаяся среди скал, руин, пережившие слишком много. Шаг внутрь дался с трудом. Каменные стены скрыли её от открытого пространства. Здесь можно было хотя бы не бежать и не оглядываться каждую секунду. Тело опустилось почти само, спина коснулась холодного камня, дыхание сбилось, а в груди жгло. Тишина накрыла резко. И в ней наконец стало ясно, что Мураками не вернётся. Тот надеялся убить пару риверцев одним ударом, но Чиаки понимала, что всё это было напрасно. Эти сукины дети не убиваемые, но она правда надеялась, что хотя бы одного они убили. Лишившись сразу двух товарищей, с которыми она буквально выросла, которые относились к ней, как собственной сестре, её накрыло отчаяние. Сердце сжималось, что дышать было больно, невозможно… Что ей теперь делать? Сидеть здесь, зализывая раны, или всё же попытаться сделать то, что многие не могут совершить? Убить Ривер раз и навсегда. Убить всех тех, кто причинил ей боль. Тех, кто сеют хаос по всему миру. Она человек. Она была… обычным человеком. — Я убью… Возможно, это правильно. — Всех вас. Месть может быть спасением. — Моё сердце всё ещё бьется благодаря вам… Ей очень тяжело смириться с тем, что она впервые потеряла тех, кем дорожила больше всего. — Мураками-сан, Сато-сан…

***

— Смотрите, — Суён развернула экран так, чтобы было видно всем. — Вот они. Синклинк Пака ещё жив. Сигнал слабый, но координаты передаёт. Связаться не выходит, там сплошные помехи. Взволнованный Намджун сразу подался ближе. — А Кихун? Его синклинк можно отследить? Суён ничего не ответила сразу, только быстро заскользила пальцами по клавиатуре, меняя экраны один за другим, где были данные, цифры и карты. Несколько секунд тишины затянулись слишком сильно, что Сэрон невольно сжала руки, а её нога как будто разболелась ещё сильнее. Она переживала так сильно, что начинало тошнить. — Нашла, — наконец сказала Суён и замерла, вглядываясь в координаты. — Он в Криптосе. — Что? — Намджун резко выпрямился. — Где именно? — Главная площадь. То самое место для кровавого спектакля… Там не торговали и не собирались для праздников, а показывали публичный и кровавый пример. Именно там Генезис устраивал казни и показательные расправы, превращая смерть в спектакль для устрашения и контроля. — Если хён в Криптос-сити, на главной площади, — голос Намджуна сорвался раньше, чем он сам это понял, — значит, нам нужно возвращаться туда немедленно. Прямо сейчас. — Подожди, — Сэрон резко обернулась к нему. — А Юнги, Чимин и Чонгук? Мы что, просто оставим их? Намджун замолчал. Мысль о том, что он на мгновение действительно выпустил из головы остальных, ударила неприятно и стыдно. Но даже это не перекрывало тревогу за одного человека. Того, кто всегда был рядом, кто вытаскивал его из самых тёмных мест, кто не имел права оказаться там, где устраивают показательные расправы. Всё внутри сжималось от одной только мысли, что Кихун может быть сейчас не просто в городе, а в самом его центре. — Я понимаю, — тихо сказала Сэрон, будто читая его состояние. — Но если мы сейчас рванём в Криптос, мы потеряем всех остальных. Нова не в состоянии лететь дальше. Нам нужно её починить, забрать Чонгука, потом Юнги и Чимина. И только после этого возвращаться за Кихуном. — А если будет поздно? — Намджун резко поднял на неё взгляд. — Если мы пойдём туда неподготовленными, будет поздно для всех, — отрезала она. — Я не собираюсь хоронить ещё больше людей, которых люблю. Тишина снова накрыла кабину. Сэрон отвела взгляд, сжав губы. Намджун медленно выдохнул, словно принимая решение, которое давалось ему слишком тяжело. — Тогда я пойду, — сказал он наконец. — Заберу Чимина и Юнги. И Чонгука заодно. Вы выиграете время, почините Нову и будете готовы выдвигаться. Суён несколько секунд смотрела на него, после чего молча кивнула. Потянулась к панели, вытащила небольшой прибор и протянула ему. — Это локус. Он выведет тебя точно к ним. Координаты уже загружены. Намджун крепко сжал устройство в ладони. — Я верну их. И Кихуна тоже, — сказал он тихо, больше себе, чем им. Суён лишь коротко кивнула. Времени на сомнения больше не оставалось.

***

Тишина тянулась слишком долго и начинала давить. Даже для пещеры это было уже неприлично. Чонгук сначала терпел, потом поёрзал и тяжело вдохнул, а через пару секунд сдался окончательно. — Я сейчас умру! — простонал он, запрокидывая голову назад. — Серьёзно. Не от кроликов, не от завалов, а от голода и жажды. У меня во рту пустыня! Я языком могу песок шлифовать. Тэхён даже не повернул головы. — Переверни камень и оближи, — спокойно ответил он. — Может, повезёт. Влага всё-таки. Чонгук медленно повернулся в его сторону и прищурился. — Ты сейчас это серьёзно сказал или проверяешь, насколько я отчаянный идиот? — Одно другому не мешает. — Великолепно! Я застрял в пещере, ранен, голоден и в компании человека, который предлагает мне лизать камни. Нуны точно будут смеяться, если я это переживу. — Если, — спокойно уточнил Тэхён. — Вот за это я тебя и люблю. Поддержка на высшем уровне! Следующий совет какой? Грызть стену? Или сразу притвориться мёртвым и надеяться, что меня пожалеют? Тэхён едва заметно усмехнулся, скрестив руки. — Можешь ещё пожаловаться громче. Вдруг пещера растрогается и принесёт тебе воду. — Ага, — Чонгук закатил глаза. — И бутерброд. С мясом. Я согласен даже на сухой. Он шумно выдохнул, откинувшись назад. — Клянусь, если мы выберемся, я неделю буду есть и пить без остановки. И никогда больше не скажу, что голод это не проблема. — Запомню, — тихо сказал Тэхён. — Потом напомню. Чонгук усмехнулся, прикрыв глаза. — Главное, чтобы было кому напоминать. — О чём ты? Чонгук усмехнулся, но в голосе уже не было прежней лёгкости. — О том, что когда нас отсюда вытащат, ты пойдёшь обратно в Алиот, а я продолжу бегать за Генезисом. И мы снова будем по разные стороны. Типа официально враги, всё такое. Очень драматично, если подумать. После этого он замолчал, наблюдая за тем, как плечи Тэхёна чуть заметно напряглись, а лицо стало закрытым, будто разговор внезапно зашёл туда, куда ему совсем не хотелось. Было ощущение, что возвращение туда не вызывало у него ни радости, ни уверенности, словно это слово само по себе было чем-то тяжёлым и неприятным. Чонгук задержал взгляд дольше, чем следовало, отмечая эту тишину и это упрямое молчание, и вдруг понял, что сам-то всё давно для себя решил. Алиот были теми ещё ублюдками, и это мягко сказано. Генезис собрал их, как дешёвый эксперимент: взял обычных людей, напичкал их дрянью по самую глотку, влил синтексан и ещё бог знает что, лишь бы сделать из них подобие сверхлюдей и натравить на остальных. Чонгук всегда считал это мерзостью и не скрывал своего отношения, потому что нет ничего героического в том, чтобы ломать людей, превращая их в оружие. Особенно когда потом этих же людей собираются пустить под нож, как только они перестанут быть полезными. Он фыркнул, качнув головой. Вот уж действительно. Генезис умел создавать врагов из всех подряд. Даже из тех, кто сам до конца не понимал, на чьей он стороне. — Ты ведь такой же, как и мы. Одарённый своей силой, без всякого дерьма в венах. Я понимаю, почему ты туда полез... Ради сестры, да. Благородно, почти слезу выбивает. Но, скажи честно, это правильно? Если она тебя любит, то не должна бояться. А если боится, значит кто-то очень постарался вбить ей это в голову. Чонгук хмыкнул и продолжил, уже с привычной злостью. — Думаешь, если убрать всех сверхлюдей, мир станет лучше? Да хрен там! Генезис просто продолжит клепать своих подопытных, пичкать их наркотой и держать за горло обычных людей. Проблема не в нас, Тэхён. Проблема в Генезисе. И в правительстве, которое всё это одобряет. А тот ублюдок… Ким Сокджин, вообще отдельный сорт мрази. — Я знаю, какой он на самом деле, — сказал Тэхён, почти сорвавшись. — Его боятся все. И это правильно. Я тоже боюсь… — Он заметно вздрогнул. — Он не просто ужасный человек, а садист, манипулятор и хладнокровный до дрожи. И очень силён. Я видел, как он сражается. Знаю, что он скрывает. Какая сила течёт в его теле. И это… невозможно игнорировать. Чонгук повернул голову. — И какие у него способности? Тэхён заметно вздрогнул. — Их много. Слишком много… Я не представляю, как в одном теле может быть столько силы… Как вообще можно победить такого «человека»?.. Чонгук фыркнул, скривив губы в кривой усмешке. — Да брось! Разберёмся как-нибудь. У нас вообще-то есть Пак Чимин. А это, знаешь ли, уже почти чит-код. — Я вам завидую, — неожиданно признаётся Тэхён, сложив окровавленные руки перед собой. — Тебе и всей вашей команде. Чонгук вопросительно изогнул бровь, но ничего не сказал, предпочитая услышать всё до самого конца. — У вас всё по-другому. Вы орёте друг на друга, бесите, лезете под кожу, но в нужный момент каждый из вас встанет рядом и закроет спину. У нас такого нет. Он сделал паузу и продолжил уже тише. — В Алиоте каждый смотрит, кому бы первым перегрызть горло. Все улыбаются, пока выгодно, и вонзают нож в спину, как только появляется шанс. Там нельзя расслабиться ни на секунду. Нельзя поверить и быть собой. Я не доверяю никому из них. Ни одному. Даже тем, с кем делю одну миссию. Пальцы сжались в кулак. — И от этого становится ещё хуже, потому что среди них есть Вонён. И мне плевать, что она по уши в синтексане и строит из себя кого угодно, но она мне небезразлична… Она хрупкая. Да, она выглядит сильной, злой, уверенной, но это всё обёртка. Внутри она ломается. Я это вижу. И меня бесит, что никто, кроме меня, не хочет этого замечать. Голос дрогнул, но он не остановился. — Я смотрю на вас и думаю, что, возможно, мир мог бы быть другим. Не таким, где каждый сам за себя. Не таким, где сила это повод уничтожать. И да, я понимаю, почему вы боретесь. Почему не сдаётесь. Просто… я никогда не был частью чего-то такого. И, наверное, поэтому мне так сложно туда возвращаться. Чонгук молчал дольше обычного. Не язвил, не фыркал, не отпускал дурацких комментариев, будто бы внутри что-то переключилось и шутки временно закончились. Потом он всё-таки шевельнулся, неловко, почти неуверенно, и здоровой рукой нашёл ладонь Тэхёна, сжав её крепко, но без силы, а скорее как проверку, что тот здесь и никуда не денется. — Слушай, если уж ты всё равно ненавидишь свою команду, боишься туда возвращаться и завидуешь нам, то, может, хватит страдать в одиночку? Пальцы чуть сжались сильнее. — Присоединяйся к нам. Серьёзно. Ривер не идеальные, мы те ещё придурки, но своих не бросаем. Максимум будем бесить тебя каждый день, орать, спорить и воровать еду из общего пайка. Но в спину нож не воткнём. Это, считай, официальная гарантия от меня. Ты не обязан возвращаться туда, где тебя ломают. И твоя сестра… если она когда-нибудь увидит, каким ты можешь быть рядом с теми, кто тебя принимает, может, и бояться перестанет. А если нет, то мы всё равно будем рядом. Не бесплатно, конечно. Будешь нашим ходячим справочником по тварям и иногда подушкой для сна в пещерах. Чонгук чуть наклонился ближе. — Подумай. Враги из нас так себе. А вот команда получится отличная, что думаешь? Подумай. Он и правда думал. О Генезисе, команде, где союз держался не на выборе, а на принуждении. О матери и сестре, ради которой приходилось убеждать себя, что всё это правильно, что иначе нельзя. И вдруг рядом был человек, который говорил легко, почти небрежно, но без лжи. Не давил, не уговаривал, а просто протягивал руку и предлагал вариант, в котором не нужно было постоянно сжиматься внутри и ждать удара. Стало вдруг ясно, что за этот короткий день появилось то, чего давно не было. Чувство, что рядом можно быть собой. Это пугало не меньше, чем Генезис, потому что терять такое было бы страшно. Мысль о возвращении туда, где всё снова станет серым и холодным, вдруг показалась особенно тяжёлой. А рядом был тот, с кем время проходило легче, чем должно было в такой ситуации. Тот, кто бесил, но не пугал. Кто мог быть несерьёзным, но в нужный момент оказывался удивительно настоящим. Просто рядом с Чонгуком было… хорошо. Так, как не было уже очень давно. Почему мысль о нём возвращалась снова и снова, даже когда следовало думать о другом? Наверное потому, что это уже было не про разговоры и не про смех. Почему внутри что-то сжималось, стоило представить, что после этого дня их пути снова разойдутся? Потому что стало страшно потерять, хотя ещё недавно они были по разные стороны. Почему взгляд сам тянулся к нему, а ладонь всё ещё помнила чужое тепло? Потому что это уже было не случайно. Он пытался убедить себя, что это нелепо. Враг. Человек из другой стороны. Тот, с кем по всем правилам нельзя чувствовать ничего, кроме настороженности. Но рядом с Чонгуком всё это теряло смысл. С ним хотелось быть честным, хотелось, чтобы он остался и верить, что выбор всё же возможен и что он может быть не про долг, а про сердце. Страшно было признать, даже мысленно, что это чувство похоже на влюблённость. Тэхён собирался что-то сказать, сжимая чужую руку чуть сильнее, но мысль оборвал глухой удар где-то за завалом. Земля дрогнула, воздух рванулся вперёд и Чонгук резко дёрнул его за собой, уводя в сторону. Камни с грохотом посыпались, валуны разлетались, будто кто-то вырывал выход силой. Солнечный свет ударил внезапно, что пришлось прищуриться и переждать пыль. Когда глаза привыкли, в проёме показался женский силуэт, в котором Чонгук узнал Сэрон. Она спрыгнула с тантрекса и почти бегом направилась к ним. Чон смотрел на неё и не сразу понял, что именно не так. Слёзы стояли в её глазах, губы дрожали, плечи были напряжены, будто она держалась из последних сил. Из-за него ли это? Или случилось что-то куда хуже? От этого вида даже у него внутри стало пусто и тревожно. Почему она одна? Где остальные? Вопросы цеплялись друг за друга и не находили ответа. Мысль о команде накрыла резко. А если кто-то не выбрался после того оглушительного взрыва? Если они опоздали? От этой догадки сжало грудь, и даже свет утра не смог прогнать холод, который вдруг стал слишком знакомым. Чонгук сделал шаг ближе, уже не шутя и не кривляясь, чувствуя, как внутри всё медленно сжимается в плотный узел. Хотелось спросить прямо, но язык будто прилип к нёбу. Ответ и так был где-то рядом, висел в воздухе, тяжёлый и неприятный. Такие слёзы не бывают из-за пустяков. Не из-за страха. И уж точно не из-за усталости. Он поймал себя на том, что сжал пальцы в кулак, будто это могло что-то изменить. В голове всплыло слишком много мыслей сразу, и ни одна из них ему не нравилась…

***

Ноги шли сами, осторожно выбирая путь между камней. Сэрон одолжила ему свою складную панель, чтобы он быстрее смог добраться до нужной точки и, чтобы не посадить батарею на летающем скейтборде, решил дальше пройти пешком. Скалистая местность тянулась неровной лентой, а взгляд то и дело опускался на локус в руке. Метка двигалась, а это значит, что Юнги-хён и Чимин-хён живы и находятся уже не так далеко. И Намджун всё ещё успевает. Почему внутри так неспокойно? Потому что слишком много неизвестного. Мысль о старшем брате не отпускала ни на секунду. Жив ли он? Конечно, жив. Кихун не мог погибнуть вот так. Он всегда выходил сухим из воды. Всегда. Иначе быть не может. Намджун цеплялся за это упрямо, почти зло, будто если повторять это достаточно долго, реальность подчинится. Он переживал за всех, но именно это имя резало сильнее. Тот, кто был рядом с самого начала. Тот, кто вытаскивал, прикрывал, ставил себя между ним и опасностью, когда он ещё не умел ничего. Разве можно просто взять и потерять такого человека? В памяти всплыло прошлое, от которого обычно удавалось отмахнуться. «Ячейка» никогда не была домом: холодные стены, запах сырости, вечный шум голосов и шагов. Он был большим ребёнком, неуклюжим, медленным. Смешным. Они это чувствовали. Пользовались. Толкали, сбивали с ног, смеялись, когда он не успевал подняться. Однажды его загнали в угол. Слишком много рук и злых голосов. Его били, пинали, называли чудовищем. Он не сопротивлялся, не потому, что не хотел, а потому что не мог. Он мечтал быть сильным. Сильнее всех вокруг, чтобы никто больше не посмел к нему не только прикоснуться, но и посмотреть в его сторону. А вот хён всегда смотрел на него иначе… Тогда они ещё не общались, но после одного и очень жестокого избиения сверстников, где каждый успел приложить руку к его порезам по всему телу, Кихун впервые подошёл к нему и помог. А после и вовсе не отходил от него ни на шаг. Ему впервые показалось, что наконец-то в этом мире появился кто-то, кто искренне хочет о нём позаботиться. Хён сам попытался перевязать его раны и остановить кровь перед тем, как сообщить об этом старшим, чтобы его отвели в медпункт. Но Намджун понимал, что не всегда может полагаться на его защиту и, рано или поздно, ему нужно самому научиться себя защищать. Почему же все так были к нему недобры? Откуда взялась такая ненависть? Жажда его крови, оскорблений в его адрес и бесконечных ударов до фиолетовый синяков. У него ведь также не было родителей, которых он не знал. Да, он был крупным и пухлым ребёнком. Не настолько привлекательным, чтобы с ним многие дружили. Неуклюжий, жирный… брошенный собственными родителями (если они вообще были). Но разве он заслужил такое? Нет. Никто не заслуживает боли только за то, что отличается. Каждый имеет право на тепло, на уважение, на то, чтобы его не ломали ради чужого удовольствия. И именно это чувство, отчаянное и яростное, желание больше никогда не лежать на холодном полу, захлёбываясь собственной кровью, и стало тем толчком. Он хотел быть сильным. Не чтобы мстить, а чтобы выжить. И сила пришла, будто услышала его. — Возьми. Нож лёг в ладонь тяжело и непривычно для него. — Ты не обязан им пользоваться, — сказал тогда ему Кихун. — Но если они снова полезут… ты должен уметь защитить себя. Кихун не говорил о жестокости. Если кто-то проливает твою кровь, почему ты не можешь остановить их? Почему должен терпеть? В ту ночь Намджун почти не спал, сжимая рукоять и впервые думая не о страхе, а о возможности дать отпор. Он остановился и вытащил тот самый нож. Лезвие было знакомым до боли, потёртым и с мелкими царапинами. Он редко им пользовался, всегда полагаясь на собственные руки и силу, что могла сокрушить что угодно. Но нож всегда был при нём не как оружие, а как напоминание о хёне, которого нельзя потерять. Мысли оборвались резко, будто кто-то перерезал нить. Локус пискнул, подавая сигнал. Намджун поднял голову, напрягаясь всем телом. Впереди, среди камней, он увидел огромный храм. Полуразрушенный, он стоял среди скал. Почему здесь? Такие места редко пользуются популярностью. Но, если смотреть по примерному расположению Чимина и Юнги, ему придется пройти через этот храм, потому что обойти его никак не получится. Шаг внутрь дался ему спокойно. Стены были холодными, испещрёнными трещинами, а обломки лежали под ногами, словно их никто не трогал десятилетиями. Здесь давно не было людей, которые когда-то молились каким-то странным божествам. И пусто. Слишком пусто. Но опасности не чувствовалось. Такие места либо скрывают ответы, либо становятся ловушкой. Успеет ли? Что, если он уже опоздал? Нет. Об этом думать нельзя. Пока он идёт, шанс остаётся. А значит, нужно идти дальше. Намджун остановился, поднимая локус в руке. Экран мигнул и погас. Потом включился, но метка расплывалась, дёргаясь в конвульсиях, будто не могла решить, где именно он находится. Бесполезно… Несколько резких движений ничего не дали. Навигатор окончательно сошёл с ума. — Ой, он ещё и ломается? Лёгкий, почти весёлый голос с насмешкой, от которого по спине пробежал холод, раздался где-то позади. — Как неудачно. А я уж подумала, что вы, риверцы, умнее. Намджун обернулся не сразу, хотя уже знал, кого увидит. Девчонка стояла между обломками, покачиваясь с носка на пятку. Слишком расслабленная для того, кто пришёл драться, хотя в её руках блеснули два клинка. — Ты один, — продолжила она, склонив голову. — Где остальные? Умерли? Или оставили тебя? Голос был детским. Интонации — почти игривыми. Слова — совсем нет. Он молчал, медленно смещая вес, готовясь в любой момент рвануть. Уйти отсюда тихо не выйдет. Это стало ясно сразу. — Не бойся так, — Чиаки улыбнулась шире. — Я люблю, когда риверцы пугаются. У них тогда лица такие смешные! А ещё они кричат по-разному, знаешь? Она сделала шаг ближе. Тело странно вытянулось, словно стало выше, гибче. Неестественно. — Ты мне как раз подходишь. Мне нужно на ком-то сорваться. Двое моих погибли. Один взорвался, другой — истёк кровью. Представляешь? А… — Девчонка на мгновение умолка. — Это ведь ты их убил. Улыбка дёрнулась на её лице, в глазах мелькнуло что-то резкое, злое, совсем не детское. — Поэтому я убью тебя, — добавила она почти радостно. — Не лично за них. Просто потому что ты риверец. Намджун сделал вдох. — Отойди, — сказал наконец он, повернувшись к ней лицом. — Ой, смотрите какой смелый! — Чиаки рассмеялась. — Думаешь, сможешь уйти? Нет… — Она наклонилась вперёд, будто собиралась побежать. — Я не люблю, когда от меня убегают. Рука потянулась за спину. Пальцы нащупали скейтборд Сэрон, но Намджун уже понимал, что уйти не получится. Значит, придётся… — Я не хочу с тобой драться, — сказал он, поднимая руки. — В этом нет необходимости. — Нет необходимости?.. — голос девчонки сорвался. — Ты разломил Сато череп! Голыми руками! Прямо на моих глазах! Она закричала. По-настоящему громко, резко и с надрывом. — А Мураками-сан из-за тебя взорвался! Он не хотел умирать! Он сделал это, потому что вы уже убивали нас одного за другим! — дыхание сбилось, пальцы сжали рукояти клинков до побелевших костяшек. — Я ненавижу вас. Я убью тебя. За них. За всех. Дальше слов не было. Она просто рванула вперёд, а её тело двинулось странно и неправильно. Удар пришёлся сбоку, клинок прошёл по воздуху, но второй уже был рядом. Намджун едва успел отскочить, как резко острый жар полоснул ему по плечу. Кровь выступила сразу. Он попытался сблизиться, ударить, поймать момент. Бесполезно. Она выгибалась и уходила, словно кости были резиновыми. Руки удлинялись, траектория ломалась. Клинки доставали там, где их не ждали. Ещё порез по бедру. Неглубоко, но ощутимо больно. Отступать. Думать. Не дать загнать себя. Он никогда не использует оружие. Против неё у него ничего нет, только руки, которые сомкнулись на камне. Валуны от разрушенного храма лежали повсюду. Он с лёгкостью поднял один, в надежде, что получится. И с силой метнул его в её сторону, только та ушла также легко, почти играючи, как он кинул в неё камень, который разнёс колонну за её спиной. — Медленно! — выкрикнула она, смеясь. — Ты всегда был таким медленным? Он стиснул зубы. Ещё один камень. Потом ещё. Всё впустую... Она скользила между ударами, будто это была игра. Только кровь на коже напоминала, что это не так. Это было не в первый раз. Он уже сражался с ней. Было тяжело… Сейчас было хуже. Почему? Потому что она стала злее. Потому что теперь у неё была цель, а не просто азарт. Почему она не замедляется? Потому что не устает. Потому что тело для неё всего лишь форма, а не предел. Он видел это снова и снова. Ладонь почти сомкнулась на её плече, но тело выгнулось, провернулось и выскользнуло, будто его и не существовало. Как вообще можно так двигаться? Ответ был прост и раздражающе очевиден. Никак. Только если ты не человек до конца. Клинок снова прошёл рядом. Слишком близко. На этот раз задел предплечье. Кровь выступила сразу, тёплая и липкая. Больно? Да. Критично? Нет. Но сколько ещё таких порезов он выдержит? Вопрос возник и тут же исчез. Неважно. Считать нельзя, думать долго тоже нельзя. Нужно двигаться. Намджун снова попытался её схватить. Резко, на инстинктах, вложив в движение всю силу. Если поймать, если прижать, если хотя бы на секунду… Не вышло. Она изогнулась назад так, что позвоночник выгнулся под невозможным углом, ноги скользнули по полу, а клинки уже летели снизу вверх. Пришлось отскакивать. Почему он всё ещё держится? Потому что отступать некуда. Потому что он уже видел, чем заканчивается бегство. Потому что за спиной были те, кого он не имел права подставить. Он помнил, как она сражалась тогда. Как не давала приблизиться. Как изматывала, резала, давила скоростью. Ничего не изменилось даже сейчас. И именно поэтому нельзя было надеяться, что она остановится сама. Она не остановится. Никогда. Намджун отступил на шаг, уходя от очередного выпада. Его дыхание сбилось, мышцы ныли, но взгляд не отрывался от неё. — Как… — вырвалось глухо у него. — Как такая мелкая может быть настолько жестокой? Ты убиваешь людей без колебаний. Без жалости, будто внутри вообще ничего нет! Как ты к этому пришла? — Думаешь, я всегда такой была? — усмехнулась криво та, снова начиная двигаться, но уже медленнее. — Думаешь, мне нравится всё это? Клинок скользнул по камню, оставляя борозду. — В Сангу таких, как я, ненавидят. Нас прячут, ломают, унижают. Я всю жизнь жила, как ошибка! Гнулась, пряталась и боялась собственной тени. А потом родители просто выбросили меня, как мусор! Там я и должна была сдохнуть. Была одна с рождения, металась по улица и не знала, куда себя деть… Пока не появились Сато и Мураками-сан. Два таких же никому ненужных. Они воровали еду, таскали мне тряпки и называли это красивыми вещами, делали всё, лишь бы я улыбалась им чаще. Мы были семьёй. Единственной, кто заботились друг о друге. А потом появился Ким Сокджин, — продолжила Чиаки с улыбкой на лице. — Он увидел мою силу и не отвернулся, не испугался. Предложил пойти с ним и я согласилась только при одном условии, что мои братья будут рядом. И он позволил. Вытащил меня из дерьма и дал возможность ради чего-то жить! Когда весь мир видел во мне только мусор! Она посмотрела на него с яростью, от которой у Намджуна всё внутри пошло ходуном. — И да, я убивала таких, как ты. Таких, как я. И я ненавижу себя за то, что родилась с этой силой. Я бы избавилась от неё, если бы могла. Но сейчас она делает меня сильной. И с её помощью я прикончу тебя, потому что ты отобрал у меня всё… — Ты такая же, как мы. Ты не обязана… — Заткнись! — взвизгнула девчонка, бросаясь в атаку. — Ты не имеешь права учить меня жить! Я служу тому, кто дал мне шанс. А ты просто очередной, на ком я сорвусь! С каждым движением становилось яснее, что жалость и решимость могут существовать одновременно. Жаль ли её? Да. Она всего лишь девчонка, которой не дали шанса быть ребёнком. Мир прошёлся по ней так же жестоко, как когда-то по нему самому. Но это не отменяло факта, что сейчас она пытается его убить. Значит, враг. Значит, бой до конца. Удары приходилось принимать, уходить, отвечать. Мысли не мешали телу двигаться, наоборот, подталкивали. Он сражался не из ненависти. Он сражался за то, чтобы такие, как она, больше не росли в страхе и грязи. А она дралась за противоположное. За уничтожение себе подобных. Не потому, что хотела. Потому что кто-то важный убедил её, что так правильно. Но разве это правильно? Нет. И ответ был слишком очевиден, чтобы его игнорировать. Почему люди боятся сверхлюдей? Потому что им так сказали. Потому что Генезис и правительство годами вбивали в головы одно и то же: это зло, это проклятие и угроза. Но правда ли только в этом? А как тогда быть с тем, что за барьером? С существами, которые мутировали, стали сильнее и опаснее. С теми, кто давно перестал быть просто животным. Город держится на барьере, но барьер не вечен. И если он падёт, кто выйдет навстречу? Обычные люди? Или те, кто может сопротивляться? Силы не появляются просто так. Это не ошибка, а толчок и новая ступень в развитии. Но человечество не готово это принять. Проще бояться и уничтожать. Проще слушать тех, кто сидит выше и решает, кто имеет право жить. И от этого становилось только злее на весь этот проклятый порядок. Этот бой закончится здесь. Не потому что хочется крови, а потому что иначе нельзя. Убить её значит дать ей покой. Страшная мысль, но честная. Вот только как? Удары почти не действуют. Один раз удалось попасть, но даже это выглядело бессмысленно. Кости не ломаются, тело гнётся, будто сделано из резины. Сила есть, а точки приложения нет. Тогда что остаётся? Бить бесконечно, пока не упадёт? Она не упадёт, а он да. Взгляд поднялся выше сам собой. Колонны, камень, переживший века, но не рассчитанный на такое. Потолок, держащийся на честном слове и пыли. — Эй, ты куда? — усмехнулась девчонка, явно озадаченная тем, что враг просто отходит от неё. — Что, устал? Или понял, что слабак? Она смеялась, бросая в его сторону грязные слова. Слабый. Медленный. Уродливый. Ничтожный. Эти слова били точнее клинков. Знакомо… Так говорили ещё с детства. Когда толкали, били, плевали под ноги. Когда говорили, что таким, как он, лучше не рождаться. Триггер щёлкнул тихо, но ясно. Чиаки двинулась вперёд, уверенная, что риверц снова будет защищаться. Но он развернулся и побежал к колоннам. — Эй! — её голос стал резче. — Ты что творишь?! Камень под ладонями дрогнул. — Если я не могу дотронуться до тебя… если я для тебя слабый, смешной, никчемный… Чиаки замерла. — Тогда я уничтожу всё вокруг! Намджун больше не смотрел на неё. Взгляд цеплялся за камень, за трещины и линии напряжения, которые проступали под давлением его силы. Колонна поддалась не сразу, но сопротивление было привычным. Камень застонал и пошёл паутиной. Рывок, и она рухнула, разлетаясь на глыбы. Обломки полетели в сторону Чиаки, и та вскрикнула, отскакивая и выгибаясь всем телом, едва не теряя равновесие. В её глазах впервые мелькнуло не веселье, а настоящая паника. Следующая колонна пала быстрее, а потом ещё одна и ещё. Удары становились грубее, пока камень больше не казался вечным. Потолок сверху дрогнул, сначала тихо, почти незаметно, а потом посыпалась пыль. Крупные куски отрывались и падали вниз, разбиваясь о пол. Воздух стал тяжёлым, отчего дышать становилось сложнее. Каждый вдох царапал горло, но Намджун не остановился. Чиаки тоже. — Что ты творишь, идиот?! Её голос сорвался на крик. — Остановись! Остановись сейчас же! Ты же тоже погибнешь! Она металась, уворачивалась, ругалась, кричала что-то злое и бессвязное, но шаги стали резче, движения менее точными, и это уже была не игра. — Я сильный… Храм трещал по швам, словно живой, которому причиняли боль. Ещё один толчок и потолок дал глубокую трещину. Камни посыпались плотнее. Один ударил совсем рядом с девчонкой, заставив её рухнуть на колени. — Идиот! Никчёмный, тупорылый идиот! — Я не никчёмный. Я смогу… Намджун знал, что времени почти не осталось. Ещё немного и всё рухнет. И для неё. И для него. Но другого выхода не было. — Я смогу убить тебя, даже если погибну сам! Ещё один удар и одна трещина. Потолок застонал так, словно не выдерживал собственного веса. Чиаки выругалась и рванула к выходу. Тело выгибалось и скользило между падающими обломками. Камни летели сверху, сбоку, сзади. Один задел плечо, другой рассёк щёку. Она не остановилась. Хотела выжить и пыталась сбежать! — Не отпущу! Крик вырвался у него сам. Шаги гулко отдались в полу, а последняя колонна была уже рядом. Удар пришёлся в основание и камень не выдержал. Разлом пошёл вверх мгновенно, как вспышка, пока потолок не раскололся окончательно. Чиаки остановилась на секунду, полностью в растерянности. В страхе перед самой смертью и от осознания, что слишком поздно. Голова поднялась вверх… Огромный валун уже падал прямо на неё. Странно… Страха совсем не было, лишь усталость, что даже не хотелось кричать. Вся жизнь будто пронеслась перед глазами. Ярость, ненависть, попытки доказать миру, что она имеет право существовать, — всё это больше не имело значения. Она увидела Сато, ухмыляющийся, с разбитой губой, который снова говорит ей, что всё будет нормально. И Мураками-сан, обычно молчаливый, стоящий чуть в стороне. Единственные, кто смотрел на неё не как на уродство и оружие, а как на живого человека. Без них мир казался уже слишком пустым. И она давно умерла внутри. И господин Ким Сокджин. Его спокойствие, его рука, протянутая тогда, когда вокруг была только грязь. Он дал ей цель и повод дышать. Даже если этот повод был неправильным. Даже если за него пришлось расплачиваться кровью. Но она была благодарна ему. И проиграла. Риверцу, такому же сломанному, как и она сама. Может, именно поэтому поражение ощущалось особенно горько. Но если он погибнет вместе с ней, значит, всё было не зря. — Ну… — губы дёрнулись в слабой, почти детской улыбке. — Хотя бы так. Огромный валун обрушился сверху, вдавив тело в каменный пол. Сначала раздался сухой, резкий хруст (ноги не выдержали веса), кости лопнули, словно стекло. Следом грудная клетка: рёбра проломились внутрь, разрывая плоть, выдавливая воздух и кровь из лёгких. Изо рта вырвался захлёбывающийся звук, больше похожий на бульканье, чем на крик. Из-под валуна торчала маленькая рука, так нелепо, почти по-детски. Пальцы были скрючены, будто та в последний момент пыталась за что-то ухватиться, а рядом валялись клинки, отброшенные ударом и покрытые тёмной, уже густеющей кровью. Она стекала по камням, собиралась в лужи и пропитывала трещины в полу. Запах был таким тяжёлым, металлическим, что от него у Намджуна сводило горло. Под камнем виднелись также раздавленные остатки тела: тёмные сгустки, обрывки плоти, что-то влажное и бесформенное, и его накрыло. Желудок сжался, во рту появился привкус рвоты. Намджун отвернулся, но образ уже въелся под веки. Это была не победа, а уничтожение. Маленькая девочка, сломанная миром, лежала теперь раздавленной камнем, и от её силы, от её ярости не осталось ничего. Только рука, кровь и тишина. Времени на прийти в себя не оставалось. Храм умирал: камень за камнем, колонна за колонной. Всё, что он разрушил, теперь рушилось прямо на него самого, как карточный домик. Глупо было надеяться, что получится выбраться. Но разве в такие моменты думают логикой? Нет. Просто бегут. Потолок рухнул окончательно. Он почти видел выход, лучик солнечного света и полосу неба. И в этот самый момент сверху обрушилось всё. Удар сбил с ног, выбив воздух из лёгких. Потом ещё и ещё. Камень вдавил тело в пол так резко, что сознание на секунду померкло. Боль пришла не сразу. Сначала была тяжесть, такая абсолютная и неподъёмная, и только потом пришло осознание. Ноги не чувствовались. Почему он не может пошевелиться? Почему тело не слушается? Ответ пришёл вместе с запахом крови, которой было слишком много. Она текла под ним, обжигая кожу и пропитывая одежду. Там, где должны были быть ноги, осталось только кровавое месиво, раздавленное и перемолотое камнем. Кости не просто сломались, а пробили плоть и вышли наружу острыми, белыми осколками. А позвоночник… Ох, он ничего не чувствовал, кроме боли. Всё ниже пояса было уже мёртвым. Страшно ли умирать? Да. Но ещё сильнее было другое чувство: усталость, такая глубокая и бесконечная. Такая, при которой хочется просто закрыть глаза и больше ничего не делать. Мысли приходили рваными обрывками, вспоминая своих товарищей. Чтобы в последний раз увидеть их хотя бы в собственных воспоминаниях. — Юнги… Чонгук… — выдох сорвался вместе с болью. Он лежал, придавленный камнем, чувствуя, как жизнь утекает вместе с теплом. Кровь продолжала течь, такая липкая и горячая... Зрение мутнело: потолок, камни, свет — всё смешивалось в одно серое пятно. Сердце билось всё реже, а каждый удар отдавался болью, будто оно билось о камень изнутри. «С вами было охрененно. Правда. Ты зря думал, что лишний, Юнги. Видел же, как ты держался. Ты сильнее, чем сам о себе думаешь. Станешь ещё сильнее… я верю в это. А ты, Чонгук, завязывай так бухать, ладно? В следующий раз я уже не вытащу тебя из-под стола». Смех вышел кривым и болезненным, но он всё равно был. Пусть даже на секунду. «Сэрон… Спасибо, что прикрывала меня не раз. За всё. Я буду скучать по твоей улыбке…» — Суён-нуна… — пауза. «Спасибо за шанс. За то, что поверила. За то, что дала возможность хоть что-то изменить. И прости… за все сломанные вещи. Ты ведь знаешь, как я неуклюж». Дыхание стало короче, тяжелее. Но Намджун упрямо держался из последних сил. «Я всегда хотел быть таким же сильным, как ты, Чимин-хён. Не телом, а внутренне. Ты держался, когда другие ломались. Я и представить не могу, как ты можешь переносить такую боль… Пожалуйста, выживи. И отомсти Генезису... за всех нас». И только потом, почти шёпотом: — Хён… Кихун-хён… В груди что-то сжалось сильнее любого камня, а лёгкие наполнялись кровью. Он с трудом вытащил нож, подаренный братом, отхаркиваясь кровью. Это было напоминанием, что времени осталось совсем мало… «Прости, что не вернусь. Прости, что снова оставляю. Спасибо тебе… за всё. За то, что никогда меня не бросал. Даже когда я был слабым. Я всегда это помнил…» Дрожащие, скользкие от крови пальцы сомкнулись на рукояти. Сердце бешено застучалось, словно пыталось проталкивать оставшуюся кровь дальше, лишь бы продлить ещё несколько минут его жизни. — Я люблю вас всех, друзья мои… Глаза закрылись, а рука сжалась из последних сил. И больше — ничего.

***

Розовое небо медленно расползалось над головой, почти обманчиво спокойное, без резких красок и шума. Чимин смотрел вверх долго, не моргая, будто пытался запомнить этот цвет. Или убедиться, что утро правда наступает. — Уже рассвет, — сказал он вслух, негромко. Рядом чувствовался взгляд. Тёплый, цепкий и слишком внимательный. Юнги смотрел на него так, как смотрят не на небо, а на что-то гораздо важнее. И даже не скрывал этого, а Чимин просто делал вид, будто не замечает. — Хён, — мягко позвал блондин, заставляя Чимина перевести взгляд. — Ты был рождён вместе со своей силой, которая досталась тебе от матери. А твой отец? У него тоже была способность? Чимин чуть помолчал, словно перебирая воспоминания, которые редко доставал наружу. — Нет, — ответил спокойно. — Он был обычным человеком. И, решив не останавливаться, продолжил: — Они познакомились во время одной из зачисток. Моя мама тогда сражалась с репрессорами, а отец просто попал под удар, оказавшись не в том месте и не в то время. И мама спасла его в моменте во время боя. Отец не испугался ни её силы, ни того, кем она была. Наоборот, он был очень ей благодарен… Чимин посмотрел на небо снова. — И влюбился. Когда остальные называли её монстром и объявили охоту, он просто… не мог отпустить её. Они были слишком упрямыми. Его не остановило даже то, что за ней охотились. Он знал, на что идёт. Даже когда она забеременела... Даже когда стало ясно, что ребёнок может унаследовать её силу. Пауза вышла тяжёлой. — Так и вышло. Родился я… — Он выдохнул. — Иногда мне кажется, что мы с ней слишком похожи. Не только силой, внешностью, но и обстоятельствами. Она тоже сражалась за справедливость, как и я сейчас. Чимин повернул голову к Юнги. — И отец всё равно её любил. Ему было плевать на мир, на приказы и страх. Он просто выбрал её и прожил с этим выбором до конца. Юнги сидел рядом, не сводя глаз, но мысли у него рвались в сотни направлений. Как такое возможно? Как можно быть настолько… любимым? Столько смелости, столько доверия между людьми. Ему это было знакомо. Он сам давно чувствовал это тепло: любовь родителей, искреннюю и безусловную. Даже когда его сила проявилась впервые, его отец не испугался и не ушёл. Он защищал его и оберегал, как только мог. Любовь, которая делала сильнее, даже когда тело и душа трещали. Разве это не удивительно? Как люди способны быть такими светлыми и одновременно такими непреклонными? Юнги ловил себя на мысли, что теперь он видит Чимина иначе. Каким бы холодным, колким не казался, у него тоже есть частичка силы любви, которую он унаследовал от родителей. Юнги опустил взгляд на свои руки, на израненное бедро и на чужую руку рядом. Он чувствовал, что теперь понимает больше. Понимает, откуда в Чимине та стойкость, что он может оставаться рядом, несмотря ни на что. И он тоже хочет быть таким же. Хочет хранить тех, кого любит, с той же решимостью и непоколебимостью, которую он видел в его словах о родителях. Их тишину и рассветного утра вдруг прорезал глухой грохот. Звук, как раскат грома, эхом прокатился по скалистым обрывам и врезался в каменные стены, у которых они прижались. Чимин дёрнулся и напрягся, а его взгляд устремился в сторону, откуда пришёл шум. Юнги автоматически поднял голову, чувствуя, как сердце подскакивает. Это было слишком близко. Что произошло? — Что это? — наконец выдохнул Чимин. — Ты тоже это почувствовал? Юнги медленно кивнул. — Словно земля задрожала… И на мгновение они оба замерли, прислушиваясь. Шум повторился, сопровождаемый звоном падающего камня и треском. Чимин слегка наклонился вперёд. Он уже догадывался, что это не обычное землетрясение и не просто обвал. Где-то там, среди валунов и развалин, кто-то сражается. И если их шум дошёл сюда, значит, битва серьёзная. Чимин резко поднялся с места, хватая меч. — Мы должны проверить. Ты сможешь подняться? Юнги попытался сдвинуться, подтянуть ногу, хотя бы слегка опереться на неё. — Не чувствую, — с трудом выдавил он. — Даже на одну ногу… не могу. Чимин кивнул, не удивляясь. Он прекрасно понимал, что Юнги пока не сможет идти, тем более после исцеления. — Всё хорошо, иди, — мягко подтолкнул того Юнги. — Я не могу тебя здесь так просто оставить! — ответил Чимин, всё ещё колеблясь. Юнги медленно тянется рукой к своей винтовке, поднимает её и держит наготове. — Иди. Если кто нападёт, я смогу себя защитить. — Я вернусь быстро, — сказал Чимин, а после развернулся и побежал. Бежал быстро, пока сердце колотилось в груди, словно хотело вырваться наружу. Тревога не отпускала. Он не хотел оставлять Юнги одного. Они ведь дали обещание защищать друг друга! И вот он ушёл, оставив одного, такого беззащитного и раненного... Но если там, впереди, кто-то из его товарищей сражался, если кто-то из них нуждался в помощи — разве он мог просто стоять и ждать? Нет. Именно поэтому он и бежал, хотя шум прекратился. Странная тишина сжимала всё вокруг, словно сама земля задержала дыхание. Что если они уже…? Что если слишком поздно? Но нельзя думать о страхе, нельзя останавливаться! Каждый шаг отдавался в груди тяжёлым стуком, но в мыслях была только одна мысль: Юнги. Если кто-то должен выжить, если кто-то должен остаться — это он. И если там, впереди, кто-то сражается, кто-то борется за них всех, Чимин обязан помочь. Даже если это будет последнее, что он сделает. Когда он добежал до места, где некогда стоял храм, всё вокруг оказалось в руинах. Каменные колонны были разломаны, потолок провалился, валуны и обломки разлетелись в стороны, а пыль и щебень висели в воздухе, не давая дышать. Среди этого хаоса он увидел знакомую фигуру и упал на колени. Он лежал неподвижно, придавленный плитами... На шее торчал знакомый нож, подаренный Кихуном, который он всегда держал при себе. Клинок был в крови, а его рукоять скользила между пальцами уже мёртвого, но Чимин видел, как тот держал его до последнего. Он чувствовал, как в груди сжимается ком, как слёзы наворачиваются, но рот сдерживал крик. — Намджун… Кажется, он пытался встать, пытался двигаться, но сил уже не было. И в то же время... на лице оставалась лёгкая улыбка. Он ушёл, сохранив достоинство, сохранив то, что для него было важно до самого конца. Убил себя, не дожидаясь медленной смерти. Сердце болело так, будто разрывалось. Чимин снова увидел смерть. Видел нож, торчащий из чужой шеи, кровь, стекшую на камни, остатки одежды и обрывки ран. Всё это было ужасно, отвратительно и невыносимо для глаз, но невозможно не смотреть. Нельзя было не видеть, как ценой жизни Намджун защитил то, что считал важным. И вместе с этим понимание жуткой несправедливости сжимало грудь:       сила, которая была ему дана, чтобы защищать, не смогла спасти его самого.