PAPILIO

      И эти мысли не отпускали. Тэхён закрылся в комнате, в которой когда-то жил вместе с другими членами «Алиот». Теперь это слово казалось неправильным, потому что здесь больше никого не было. Пустота звенела в ушах так громко, что становилось больно. Вонён осталась в палате. Где был Чон Хосок — он не знал. Он забился в угол. Колени были прижаты к груди, а пальцы судорожно сжимали ткань одежды. В комнате стояла зловещая тишина, которая пахла холодом. Тем самым холодом, который, казалось, всё ещё ползал по коже, под ней, внутри костей. Ему так… казалось. Что всё это — продолжение кошмара. Всё того же, с тем же голосом и смехом. Смех… Этот властный, растянутый смех до сих пор звенел в голове. Резкие вскрики, слова, впившиеся в память, как крючья. Угрозы так не ему, а его семье. Это было хуже всего. Да, господин Ким Сокджин отпустил его. Но отпустил ли? Он… правда отпустил? Нет. Он ясно дал ему понять, что это только начало. Ведь… он не любит предателей. Каждый заслуживает как физического, так и психологического наказания. А Тэхён предал. Эта мысль билась в голове, как пойманная птица. Билась и не находила выхода. Но вместе с ней поднималась другая, ещё более страшная: как он узнал?.. Тэхён судорожно втянул воздух. Кто? Кто рассказал ему всё? Кто донёс? Мысли путались, а эти вопросы наслаивались друг на друга. Вонён?.. Нет. Нет-нет-нет. Это невозможно. Она, казалось, ненавидела господина Ким Сокджина не меньше него. Он слышал это в её голосе. Чувствовал в том, как она говорила, как замирала, когда речь заходила о нём. Она бы не стала. Не могла. Тогда кто? Чон Хосок. Нет… Почему он сразу подумал о нём? Хосок всегда был рядом, но… он никогда не следил за ним. Разве следил? Он не задавал лишних вопросов, особо не лез и не интересовался им. Или… Тэхён просто не замечал?       Хосок всегда был послушным.       Хосок всегда говорил о господине с восхищением.       Хосок мечтал быть полезным.       Хосок называл себя верным. Верным кому?.. Тэхён начал задыхаться. Воздух будто перестал доходить до лёгких. Но он же не следил… Или следил? Нет, нет, нет! Он не мог! Или мог?.. Паника накрывала волной. Вопросы больше не искали ответов, а просто рвали его изнутри. Тэхён сжал голову руками, будто мог остановить этот поток.       Если не Вонён — то кто?       Если не Хосок — то кто ещё знал?       Кто ещё мог?       Кто ещё мог рассказать?.. Никто. Никого больше не было. Тэхён прижал колени сильнее, дрожа всем телом. Он не мог успокоить себя, никто не мог успокоить его. В этой комнате… так холодно и одиноко. Слишком тихо, что даже малейший вздох звучит слишком громко. Он был до смерти напуган. Так сильно, что не знал, что делать дальше. И резко приходит в себя. Та же тишина и ощущение пустоты. То же глухое давление внутри головы, будто мысли никуда не уходили, а просто ждали. Он уснул?.. Насколько долго?.. Время для него сейчас не существует. Конечности ноют так, словно их до сих пор сжимает лёд. Тэхён медленно шевелит пальцами и едва не вздрагивает от боли. Она острая, тянущая, напоминающая о том, что произошло. Напоминающая о нём. Ему кажется, что если он прислушается сильнее, то снова услышит смех. Тот самый растянутый и ломающий смех. Он же отпустил его. Отпустил… Значит, всё кончено? Значит, он просто хотел напугать? На секунду эта мысль кажется спасительной. Тэхён цепляется за неё, как за воздух. Может быть, всё действительно закончилось?.. Может быть, это было предупреждение. Просто предупреждение. Но следом накатывает другое: Нет-нет-нет… Он не такой.       Он сказал имена.       Он знал.       Он улыбался. Тэхён сглатывает. Горло пересыхает.       Если он знает, где они живут… Сердце начинает колотиться быстрее обычного. Среди всего этого бесконечно хаоса мыслей начинает вырисовываться одна-единственная, отчаянная: Беги! Тэхён медленно разжимает руки, которыми всё это время обнимал себя. Попытка встать даётся ему с трудом. Ноги дрожат, будто не хотят слушаться. Боль простреливает при каждом движении и ему кажется, что лёд всё ещё держит его, не даёт подняться. Он почти падает, но цепляется за стену, тяжело дыша.       Если знает, куда смотреть… Но всё же поднимается. Делает ещё шаг, потом ещё один, пока не нащупывает дверь.       Если решит наказать — не его, а их? Тэхён срывается с места почти бегом, хромая, задевая углы, но ему всё равно. Он вылетает из комнаты, ориентируясь по памяти, по эху собственных шагов, по потокам воздуха в коридорах.       Мама.       Сестрёнка. Он не может этого допустить!

***

Юнги стоял в стороне, молча наблюдая. Мёртвое и мокрое (после дождя) тело их товарища лежало на каменной земле. Сэрон сидела рядом с ним, прямо на холодном камне, обнимая его тело и гладя по голове, будто всё ещё могла успокоить. Его или себя? Фроша находился возле неё и тихо попискивал, не понимая, почему тот больше не реагирует. Только благодаря маленькому робу с его механическими, растягивающимися руками им удалось снять Кихуна со столба. Он висел там долгие два дня — уже мёртвый, выставленный на всеобщее обозрение. Толпы проходили мимо, глядя на тело, которое больше не могло закрыть глаза. Было раннее утро. Город ещё только начинал просыпаться и времени почти не оставалось. Скоро площадь наполнится людьми и тогда сделать что-либо станет невозможно. Чимин вместе с Чонгуком вытаскивали из тантрекса капсулу для сна — ту самую, что раньше принадлежала Кихуну. Юнги машинально отметил, что Чонгук всегда жаловался, что спит в ней как в гробу. Теперь это сравнение звучало слишком буквально. Тело Намджуна уже находилось в такой же капсуле, наполненной формалином, в его закрытой комнате на Нове. Туда же вскоре положат и Кихуна, чтобы после, когда всё будет закончено, похоронить их достойно. По крайней мере, так пожелала Суён. Именно она осторожно отстранила Сэрон, давая Чимину и Чонгуку возможность уложить тело. Юнги поднял голову, смотря, казалось бы, на небо. Но его перекрывали рекламные вывески: какие-то новые импланты, очередная пропаганда синтексана и Генезиса, чужие лозунги и знакомые лица. Среди них мелькали изображения Чимина и Чонгука. А чуть в стороне — уже появившийся баннер Кихуна с пометкой о том, что он был убит как риверец силами Алиот. Горе от утраты уже медленно отступало, но внутри всё равно оставалась тяжесть, от которой невозможно было избавиться… Как только они занесли капсулу с Кихуном внутри на корабль, оставив её в его комнате, Чонгук перед выходом заявил: — Мне нужно отлучиться на время. — Куда снова? — возмутилась Суён, явно недовольная. — Сейчас уже народ пойдёт, нам вот вообще не нужно тут задерживаться! Чонгук молча натянул чёрную маску на лицо и поправил кепку, скрывая глаза и волосы. — Я осторожно, — заверил он. — У меня есть важное дело. — Нам нужно вылетать! — Суён повысила голос. — Какое ещё у тебя «важное дело»? — Можете вылетать, — бросил он уже на ходу. — Я потом вас найду. И, не дожидаясь ответа, Чонгук сорвался с места и исчез, оставив после себя гнетущую тишину. Юнги не успел даже толком осмыслить происходящее. Он лишь заметил, как Суён недовольно скривилась, сжав губы, а затем резко обернулась и коротко приказала Нове подготовиться к вылету.

***

Чужие шаги: сотни, тысячи, ровные и спокойные. Кто-то смеётся, кто-то ругается, кто-то говорит по связи. Городу всё равно. Все идут куда-то, живут жизнью и не замечают хаоса вокруг. А ему кажется, что за ним следят. Ему мерещится, что чьи-то шаги не отстают. Что кто-то идёт именно за ним, подстраиваясь под его темп. Тэхён резко сворачивает — шум не исчезает. Ускоряется — и дыхание сбивается. Может быть, это просто толпа. Может быть, нет. А если он ошибается?.. А если нет?! Сердце колотится так громко, что заглушает всё остальное. В ушах гул, как перед обмороком. Воздух режет горло, дыхание рвётся, становится коротким и рваным. Лёгкие будто не успевают за телом. Ладони холодные, липкие, пальцы дрожат, и он несколько раз почти спотыкается, задевая чужие плечи, чужие локти. — Эй! Смотри, куда прёшь! — кто-то возмущённо окрикивает его, но он не отвечает. Он не может. Ему кажется, что если остановится — его схватят. В голове снова и снова всплывает одно и то же: «Он знает… всё знает… не остановится…» Резко заворачивает за угол и врезается в чьё-то тело. Чужие руки тут же хватают его за плечи, удерживая и не давая ему упасть. — Тэхён?! Знакомый голос звучит взволнованно… Тэхён просто хватается. Обеими руками, судорожно, почти больно, вцепляется в чужую куртку, в грудь, в плечи — куда попал. Прижимается и дрожит от паники так, что колени подкашиваются, а дыхание срывается на прерывистые всхлипы. Руки Чонгука удерживают его крепко и надёжно, и это единственное, что не даёт ему рухнуть прямо здесь посреди улицы. Становится чуть тише и безопаснее. Хотя бы на секунду… Тэхён утыкается лбом куда-то в его плечо, судорожно втягивая воздух, будто только сейчас вспомнил, как дышать. Мир всё ещё шумит, толпа всё ещё движется, но теперь есть точка опоры. Один человек. Чонгук, Чонгук, Чонгук… Он и правда здесь. Он действительно пришёл. Что-то говорит ему, но Тэхён слышит только движение его губ, чувствует, как руки крепче сжимают его плечи. Он пытается ответить, но не выходит. Рот открывается и закрывается. Он чувствует, как дрожит собственная челюсть, а язык будто не слушается. — Ответь мне, пожалуйста! Чонгук стянул маску со своего лица, снова спрашивая парня, что произошло и почему он в таком состоянии. Почему здесь… Но в ответ слышит только хрип. Он выглядит… потерянным. Сломанным и таким напуганным. — Братик? Тэхён замирает. Чонгук поворачивает голову и, вместе с этим, Тэхён видит его глазами. Как Юна стоит чуть в стороне рядом с мамой, крепко сжимающая её маленькую ладонь. Плечи девочки напряжены, спина прямая, но вся она — как натянутая струна. Глаза широко раскрыты в панике, её пальцы сжимаются сильнее, и она почти мгновенно прячется за маму, выглядывая лишь краешком лица. А мать делает шаг вперёд, не отпуская руки дочери. — Тэхён-а, что с тобой? — взволнованно спрашивает она, глядя на дрожащего сына рядом с другим мужчиной. — Почему ты… с ним? Чонгук уже был известен всем, что он — разискиваемый преступник и один из участников сопротивления «Ривер». По напуганному взгляду женщины он понял, что она его узнала. Кого она всё же испугалась: его или своего дрожащего сына? Тэхён на секунду приходит в себя, прикрыв глаза, чтобы дать своей силе успокоиться. Он успел… Они здесь… — Мама… — Тэхён-а… Короткое облегчение обрывается мгновенно. Этим насмешливым голосом… Тяжёлым, металлическим скрежетом, от которого по коже пробегает холод… О, нет. Снова этот холод! Снова этот голос! И не один, а несколько механических шагов, но люди так не ходят. Его сердце падает куда-то вниз, в живот. Чонгук первым поднимает голову и просто замирает. Потому что… ему же это не привиделось? Как на одном из репрессоров возвышается сам Ким Сокджин, а остальные три громадные машины выстраиваются позади него, образуя чёткий полукруг. — Вот это встреча! Ты так спешил домой, Тэхён-а! Я даже растрогался… Тэхён вздрагивает всем телом, Чонгук чувствует это, всё ещё крепко держа его на месте. — Чёрт… — шипит он, не отрывая взгляда от мужчины среди механической шайки. — Как ты… — Тэхён шепчет, едва подбирая правильные слова. — Как вы нашли меня?.. Господин Ким в качестве ответа делает один простой жест, наклоняя голову и поднимая руку, пальцем тыкая себе куда-то за ухо. У Тэхёна заболела голова. — Внимательно смотри глазами своего нового друга, Тэхён-а. — Что здесь происходит?! — Женщина делает шаг вперёд, инстинктивно заслоняя собой дочь. Та вцепляется в её пальто и часто дышит, почти беззвучно. — Почему вы… почему вы преследуете моего сына?! Сокджин медленно наклоняет голову, будто рассматривает её. Потом усмехается. — Вашего сына? — он тянет эти слова, смакуя. — О-о-о, вы даже не представляете, кого вырастили. Юна сдавленно всхлипывает, едва слышимое: «мама…» — Вы плохо его воспитали, — продолжает Сокджин всё тем же мягким тоном. — Не объяснили простых вещей. Например, что нельзя предавать тех, кто дал тебе всё: от безопасности — до возможности выжить. — Что… — Женщина не может подобрать слов. Тэхён больше не выдерживает. Ноги подкашиваются и он падает на колени прямо на мокрый асфальт. Колени больно бьются, но он этого почти не чувствует. — Пожалуйста… — Он плачет. — Пожалуйста, не трогайте их… Возьмите меня. Только их… только их отпустите… Я прошу... Он тянется вперёд, вслепую, будто может дотянуться до них руками, но Чонгук резко сжимает его ладонь. — Тэхён! Стой. Он не отпускает. Потому что если Тэхён сорвётся сейчас, он просто погибнет. И не один. Чонгук смотрит на Сокджина впервые по-настоящему. И впервые понимает, почему о нём говорят шёпотом. Мужчина смеётся. Так громко, что у Чонгука звенит в ушах, а внутри пробегает какой-то холод. Холод? Давно же он его не ощущал… Теперь ему стало ясно, почему все так его боятся. Почему даже Суён боится… — Слышите? Он всё ещё пытается торговаться! Верно. Даже находясь на небольшом расстоянии от него, можно прочувствовать всю его силу, даже если эта сила ещё не была активирована. Чонгук смотрит на Сокджина, не отрывая взгляда, видит его холодную ауру, что витает вокруг него, как нить. Она сковывает тело, заставляет подчиниться, но Чонгук, будучи полной её противоположностью, просто так не поддаётся. Огонь в его теле всё ещё пылает, согревает и защищает тело, но уже не так сильно, как раньше. Потому что эта сила…       «Как думаешь, какая самая страшная способность существует на данный момент?»

«Сила, что подчиняет лёд».

…самая страшная. Сможет ли он подчинить эту силу? Сколько хватит огня, чтобы растопить этот лёд? Чонгук смотрит прямо в глаза этому монстру, из-за которого столько людей страдало! Не только в Криптосе, но и по всему миру: Конкорд, Сангу и многие другие страны, в которых успело побывать это существо. Сколько жизней он унёс? Сколько болезненных воплей он услышал? Неужели ничто из этого его не сломало? Но, вот что он понял… Этот человек был как сам лёд. Айсберг, где верхушка — остаток его человечности, а внизу — бесконечная жестокость, что выражается в одном лишь его взгляде. — М-м… — Мужчина задумчиво промычал, смотря прямо на него. — Так вот, ради кого ты предал меня, Тэ-тэ. Чонгук стискивает зубы, крепче сжимая подрагивающие плечи парня. Тот и правда был сломлен. Ким Сокджин — искусный манипулятор. Садист, тиран, истязатель, конченная мразь, какую нигде не встретишь. Как же быстро он может ломать человеческий разум. — Я ведь уже давал тебе шанс… Предупреждал, чтобы ты не испытывал моё терпение… Знал, на что я способен, и что только в моих руках находится жизнь твоей семьи. Но ты… всё равно решил действовать по-своему! А всё ради чего? — Мужчина бросил свой ледяной взгляд на него. — Ради симпатичного парниши, который сейчас так смотрит на меня, словно пытается меня оттаять. Ох, я таю! Его взгляд такой пылающий и сексуальный, ты ведь поэтому его выбрал, а? Тэ-хё-на… Тэхён громко сглатывает, снова умоляет о прощении, бросая бесконечные обещания, в которые уже не верят. Сокджин только развёл ладони в сторону, приказывая молчать. — Всё это — уже бессмысленно, Тэхён. Эти твои жалкие слёзы и мольбы уже ничего не исправят. Из-за тебя я потерял много людей: Минджэ, Джиён, Чиаки и её братьев — Сато, Мураками. Чуть не потерял Вонён, которая сейчас осталась моей единственной надеждой, что сможет вас всех перебить! — Пожалуйста… Не надо. — Ноу-ноу-ноу, что ты… — Сокджин наклоняет голову, смотря прямо на Тэхёна. — Я же ничего не сделал. Что я могу сделать? Если всё, что я хотел — сделал ты. Глаза Сокджина вспыхивают холодным синим светом, и этот свет отражается на мокром асфальте, в окнах домов, в расширенных зрачках людей вокруг, которые совершенно не понимают, что здесь происходит. — Мама?.. Чонгук чувствует, как воздух вокруг становится другим. Холод не просто ощущается кожей — он давит, оседает на плечах и лезет в лёгкие. — Мама! — голос Юны напуганно срывается. Чонгук реагирует на болезненный вскрик матери, которая дёргается и пытается сдвинуться с места, но тонкая корка льда не позволяет ей сделать и шага, окончательно приковав её к месту. — Юна! — кричит она. — Мама! Мамочка! Чонгук видит, как прозрачная масса стремительно ползёт вверх, обхватывая икры, колени, бёдра женщины. Женщина кричит, задыхаясь, ладонями бьёт по собственным бёдрам, но звук становится глухим и приглушённым, будто его кто-то накрыл толстым стеклом. Тэхён дёргается всем телом. Отчётливо слышит лёд и крики, ощущает холод, пронизывающий до самых костей. — Нет… — вырывается у него, почти беззвучно. Чонгук сжимает его крепче, потому что Тэхён тянется вперёд, слепо и отчаянно. Лёд доходит до груди и шеи. Женщина кричит снова до тех пор, пока голос полностью не срывается. Сокджин склоняет голову набок, любуясь тем, что только что сотворил. Пока люди вокруг кричали и бежали в панике, Юна громко плакала, смотря на мать, замурованную в толстый слой льда. — Смотри. Тэхён неистово трясётся, даже не от холода вокруг, криков и детских всхлипов. А от простого, ласкового — «смотри». — Смотри, Тэхён. Чонгук смотрит, но не знает, смотрит ли Тэхён. Видит, как тело женщины окоченело в её последней позе: одна рука тянется в сторону сына, другая — в сторону дочери, а на лице застыл уже беззвучный ужас. Впервые в своей жизни он видит что-то, казалось бы, невозможное. И его самого… сковывает ужас. Этот холод… почему он его так явно ощущает? Ему никогда не было так холодно, как сейчас… — Ты ведь смотришь? Щелчок — и всё ломается. Но последствия этого звука были оглушающими. Треск, потом ещё… и всё распалось на несколько ледяных кусочков. То, что ещё секунду назад было человеком, просто развалилось. Раздался вязкий звук и в воздух взметнулась смесь льда и тёмных брызг, которые тут же осели на асфальте. Кусочки плоти торчали через разбитый лёд, проливая кровь. Где-то — отдельные кусочки с конечностями, где-то — просто туловище и остаток органов, торчащие, как замороженное мясо… Резкая тошнота подступила к горлу, но Чонгук сдавленно сглотнул и отвернулся в сторону. Ему показалось, что рядом с ним лежал кусок замороженного пальца. Он задыхался. Тело матери просто раздробило. Но не это было самое страшное. Не прошло и минуты, как вдруг резко, без колебаний, двинулся репрессор в сторону маленькой девчонки. Хватает её своими тяжёлыми, механическими руками за маленькие ручонки и ножки. Юна кричит истерически, так громко и оглушающе, что Тэхён просто начинает дёргаться в агонии и кричать вместе с ней. Мотает головой из стороны в сторону, но Чонгук не отпускает его. Он не может отпустить его и сам двинуться с места! Тэхён вопит: — Прекрати! Прекрати-прекрати! Чонгук до боли закусывает губу и не отпускает его. — Отпусти меня! Отпусти её, умоляю! Он не может слышать её криков… истерически-болезненных воплей и хрипов. Ещё никогда в своей жизни Тэхён не слышал таких вскриков. Громкие, душераздирающие изнутри, до боли в висках и сердце. Не слышит свою мать, но слышит свою младшую сестрёнку, и… Треск, ещё один болезненный и протяжный вскрик, пока не затихает в плаче. Чонгук в ужасе смотрит, как девочка пытается сопротивляться, пока репрессор перехватывает её за обе руки и ноги. Держит её, как веревочку, с одного конца и другого. Тянет её, как резинку, в разные стороны за конечности, пока не раздаётся первый громкий хруст. Нога? Рука? Он сломал ей руки… И всё равно продолжает тянуть! Тянет, тянет, тянет… Хруст за хрустом, так сильно, что кровь капает, как дождь. Сколько глухих звуков… Чонгук мысленно считает: от разорванных связок — до вывернутых из суставов детских косточек. Это длилось чуть больше минуты, пока Юна полностью не ослабла и не потеряла сознание. Сознание… Вряд ли. Её конечности выглядели, как резина — мягкие и не имеющие формы. Школьная одежда уже вся была пропитана кровью, стекающая вниз. Кап-кап… кап-кап. Раздался тяжёлый звук падения. После — тишина, в которой больше не было ни детского голоса, ни движения. Только кровь, растекающаяся по асфальту, и розовый портфель, упавший рядом так нелепо. — Только посмотри, что ты сделал! — громко выкрикивает Сокджин, заливаясь смехом. — Вот, к чему привело твоё своеволие! Это всё твоя вина, Тэхён! Твоя! Тэхён больше не плачет. Сидит на коленях, не двигаясь. Где-то совсем рядом, на мокром асфальте, лежит то, что ещё недавно было его матерью: разбитое, сломанное на несколько ледяных частей, неестественно разрозненное. Чуть дальше — переломанное тело его сестры, брошенное так же небрежно, как выбрасывают сломанную игрушку. Чонгук держит его крепко, почти вдавливая в себя. В ушах звенят крики людей, накладываясь друг на друга и превращаясь в сплошной гул, а поверх всего этого — жуткий и искренне довольный смех Ким Сокджина. — Ты сам подверг свою семью на смерть! — продолжает кричать он, не скрывая восторга и смакуя устроенное посреди улицы кровавое месиво. — Если бы ты только соображал своим отшибленным мозгом, к чему это всё может привести, то ничего бы этого не произошло. Но ты решил! Ре-ши-л, — злобно отчеканил каждый слог, — перехитрить меня! Какой же ты идиот! Чонгук чувствует, как земля под ногами начинает дрожать точно также, как Тэхён, чьё тело охватывает золотое свечение. Чонгук поднимает голову и видит, как ближайшие здания начинают шататься. Стёкла в окнах дребезжат, металлические конструкции скрипят, бетон глухо стонет, а некоторые из высоток будто бы тянутся вверх, пытаясь отрываться от собственного фундамента. Люди визжат, выбегают из подъездов, из машин, из магазинов, падают, спотыкаются, кричат из окон верхних этажей, не понимая, почему пол уходит у них из-под ног: «Что происходит?! — кричат они. — «Кто-нибудь, помогите!» Но Тэхён этого не слышит. Для него всё это — где-то очень далеко. Он не контролирует свою силу. Она просто выходит наружу, сметая всё, что оказывается рядом. — Тэхён! Тэхён! — кричит Чонгук. — Успокойся, пожалуйста! Но его голос тонет в людском хаосе, в механическом скулёже репрессоров, чьи сервоприводы визжат от перегрузки, и в бесконечном, хриплом хохоте Ким Сокджина. Чонгук резко перехватывает парня и начинает грубо трясти за плечи, не заботясь о том, больно ли ему. — Послушай же ты меня! — орёт он. — Нам нужно уходить, сейчас же! — Что-о-о… — разочарованно тянет Сокджин. — Уже уходите? — Ну же! Тэхён, посмотри на меня! И, наконец, Тэхён медленно поднимает на Чонгука мутный взгляд, в котором больше нет золотого блеска. Здания постепенно замирают, перестают шататься, но люди всё равно продолжают кричать, не сразу осознавая. Тэхёну кажется, что прошла целая вечность. Сердце бешено колотится где-то в горле, щёки жжёт от высохших слёз, а губы искусаны до крови, но он этого почти не чувствует. Чонгук всё ещё крепко и надёжно его держит. И в этот момент Тэхён окончательно ломается. Он вцепляется в риверца в ответ, судорожно, отчаянно, не обращая внимания ни на крики, ни на холод. Только на сбивчивое дыхание где-то совсем рядом. — Чон…гук… — Вставай, ну же! — Чонгук помогает Тэхёну подняться. — Пошли. — Я ещё с вами не закончил. Чонгук резко оборачивается на голос именно в тот момент, когда острые, вытянутые льдинки, вращающиеся вокруг Сокджина, как лезвия, летят слишком быстро в его сторону. Он успевает прикрыть Тэхёна, выпуская огромный поток пламени, разрывая воздух шипением и гулом, плавя острия в пар и ослепляющий жар. Когда огонь оседает, Чонгук уже тащит Тэхёна прочь, не оборачиваясь. За спиной слышится тяжёлое, лихорадочное дыхание Сокджина. Только после он замечает, что тот согнулся, сплёвывая густой, тёмный сгусток крови. — За ними, — хрипло приказывает он. Репрессоры тут же загудели, срываясь с места, как с цепи. Чонгук бежит, не оглядываясь. Люди расступаются в панике: кто-то падает, кто-то кричит, кто-то просто замирает, не понимая, что происходит. Он крепко держит Тэхёна за руку, почти тащит, чувствуя, как тот спотыкается, но не сопротивляется. — Отлично, просто охрененно! — выдыхает Чон сквозь зубы, уворачиваясь в последний момент от красного лазерного луча, который прожигает стену рядом. — Именно так я и хотел провести утро! Он ныряет в узкий переулок, поворачивает резко, выпускает короткий всплеск огня назад не чтобы попасть, а чтобы ослепить и сбить сенсоры. Репрессоры скрежещут, их механические конечности с грохотом цепляют асфальт. Лазеры снова режут воздух. Один проходит так близко, что Чонгук чувствует жар у виска. Он резко сворачивает, вжимается в тень, затем снова вырывается вперёд, прячась за мусорными контейнерами и перепрыгивая через ограждения. Ещё один поворот. Потом ещё. Он сбрасывает огонь, гасит своё присутствие, тянет Тэхёна за собой в узкий, тёмный проход между зданиями, где стены слишком близко, что глушат сигнал. И этот гул репрессоров, наконец, удаляется. — Кажись, оторвались, — судорожно выдыхает Чон, опираясь ладонью о стену и наконец позволяя себе хоть на время перевести дух. Он медленно скатывается вниз по стене вместе с притихшим Тэхёном рядом. Сидят в этой болезненной тишине и Чонгук не знает, что сказать после того, что случилось. Поддержать? Что он может сейчас сказать? То, что он увидел — лучше никогда в жизни такое не увидеть. Это только нужно пережить… Чонгук уже собирается что-то сказать, но вдруг чувствует, как парень на ощупь тянется к нему, скользя руками вниз, к его бёдрам, словно что-то ищет. — Тэхён? Ответа нет, но чужие пальцы находят ремень — там, где нож, и резко дёргают. — Эй, что ты… Тэхён наклоняет голову, лихорадочно убирая волосы, и пальцами нащупывает кожу за ухом. — Что с тобой?! Чонгук не успевает осмыслить происходящее, как парень прижимает острие к коже и делает надрез. Кровь тут же стекает вниз по шее, тёплая и тёмная. Тэхён шипит от боли, стискивает зубы так, что слышен скрежет, но не останавливается. Он отбрасывает нож в сторону и дрожащими пальцами лезет внутрь. — Чёрт, Тэхён, стой! Тянет разрезанную кожу, выпуская приличный поток крови. Он тяжело дышит, рывком вытаскивает что-то из-под кожи и, с болезненным стоном, откидывается назад. Чонгук замирает. В его окровавленных пальцах он видит маленький чип, блестящий и испачканный кровью. — Чёрт тебя побрал, Тэхён… — Теперь точно оторвались, — мрачно говорит тот ему в ответ и швыряет чип куда-то в сторону. — Как ты… — Чонгук запинается. Он всё ещё не может отвести взгляд от крови на его шее. — Как ты понял? — Ким Сокджин намекнул. Теперь, пожалуйста… — голос Тэхёна глохнет. — Давай уйдём. Чонгук молча поднимает нож и помогает Тэхёну встать, крепко удерживая за окровавленные ладони. Тот держится, хоть и с трудом, и быстро проверяет улицу, чтобы убедиться, что за ними нет хвоста. — Пойдём переулками. Сейчас дневное время и передвигаться по открытым улицам сложнее. Придётся идти пешком. Чонгук снимает с себя маску и, не спрашивая, аккуратно надевает её на лицо Тэхёна. Поправляет резинку, задерживает пальцы на секунду дольше, чем нужно. Сам же натягивает кепку ниже, почти на глаза, и поднимает высокий ворот кофты, скрывая лицо. Теперь прячутся оба.

***

Юнги стоит у закрытой двери, за которой в капсуле лежит Кихун, и просто смотрит на гладкую металлическую поверхность. Его слова всё ещё крутятся в голове, не давая покоя:       «…кто-то из нас может и не выжить в этой борьбе». И…

«Если в будущем нам придётся столкнуться с Алиот, кто-то точно проиграет. Надо быть готовым к этому, понимаешь?»

Теперь он понимает, но слишком поздно… Кихун проиграл. Намджун тоже… И всё это — в один день. Две закрытые двери и два тела, погружённые в мёртвый сон, из которого уже никогда не проснуться. Юнги стоит между ними и чувствует, как внутри что-то глухо оседает и ломается, но не даёт себе ни крика, ни слёз. Он ведь мог… спасти Намджуна. Мог же? Почему… почему он выбрал именно это? Почему решил покончить с собой, воткнув нож себе в шею, так символично подаренный Кихуном? Он ведь мог не делать этого. Правда ведь? Юнги резко бьёт кулаком по стене, что костяшки мгновенно занывают. Нет. Он и сам не знает, на что способен… Но ведь ему удалось срастить Чимину кости, переломанные после того падения. Тогда он отделался лишь адской болью и слабостью во всём теле, но… Чимин выжил. Он спас его, а значит, мог спасти и Намджуна! Мог! Если бы только тот не принял своё собственное, ужасное решение… Если бы подождал. Если бы не решил всё сам. Юнги поворачивает голову на звук шагов и замирает, когда видит Чимина. Тот стоит напротив спокойно и просто смотрит на него своим холодным, нечитаемым взглядом. — Хён… — Нечего тут стоять, — сухо говорит Чимин, но не проходит мимо, оставаясь на месте. И Юнги вдруг накрывает этим странным, болезненно-тёплым чувством. Он не видел его всего день. Всего один чёртов день, а кажется, будто вечность. Как же он скучал! По этому взгляду, по ровному голосу, по лицу, которое невозможно прочитать, сколько бы ни пытался. Юнги бы сказал об этом вслух, честно, но слова застревают где-то внутри. Он лишь давит слабую улыбку, переставляя костыли, чтобы развернуться к Чимину всем телом. — Я хотел бы поговорить с тобой. — О чём? В этот момент раздаётся неожиданный шум, будто кто-то что-то уронил. Юнги машинально бросает взгляд за спину Чимина и видит в проёме перепуганную Сэрон, которая, кажется, уронила хекскод Суён-нуны. Она быстро и неловко улыбается, а как только Чимин мельком оборачивается — тут же исчезает. Юнги же полностью теряет дар речи, будто кто-то одним движением стёр все мысли из головы, оставив пустоту. — Так, о чём же? — А! Э-это… — Юнги неловко опускает голову, чувствуя, как подступает нервное напряжение. — Обо всём. Я хочу сказать тебе кое-что важное… Он всё-таки решается снова поднять взгляд на Чимина, заранее пугаясь его реакции и возможного ответа, чего угодно! Но выражение лица Пака не меняется ни на йоту. Такое ощущение, что оно и правда никогда не меняется… кроме редких, почти невозможных исключений. Юнги вдруг ловит себя на мысли, что ни разу не видел его улыбки. Только в его детских воспоминаниях… И от этой мысли внутри что-то болезненно сжимается. Он мечтает увидеть её хоть раз… — Хорошо, — говорит Чимин и коротко кивает. — Поговорим в моей комнате. Юнги вздрагивает от неожиданной радости так резко, что едва не роняет один костыль. Он уже собирается сделать шаг, как вдруг Чимин внезапно кладёт ладонь ему на грудь, останавливая. — Не сейчас. Вечером, — коротко поясняет он. — Мне тоже есть, что тебе сказать. И после этого синеволосый спокойно проходит мимо, оставляя Юнги стоять на месте с колотящимся сердцем и навязчивой, не дающей покоя мыслью: «Что же Чимин хочет ему сказать?..» И именно с этой мыслью он проживает остаток утра и дня. Юнги завтракает почти машинально, не чувствуя вкуса еды, потом долго сидит в своей комнате, глядя в одну точку и не понимая, чем вообще себя занять. Что Чимин хочет сказать? Почему именно вечером? Он ловит себя на том, что снова и снова прокручивает в голове возможные варианты, и сам же их обрывает. Хватит гадать. Он идёт в душ и позволяет горячей воде стекать по плечам, смывая липкое напряжение, а после внимательно осматривает рану на бедре. Она почти полностью затянулась, а кожа стала ровной. с опаской Юнги осторожно пробует наступить на повреждённую ногу, ожидая вспышки боли, но… её нет. Есть слабость, да, но костыли, оказывается, уже не нужны. Днём он перебирается в холл, потому что в комнате становится невыносимо тесно от собственных мыслей. Он садится в стороне, раскладывает оружие, привычно смазывает механизмы и проверяет каждую деталь. Фроша тем временем тихо попискивает рядом, и этот звук странным образом успокаивает. Юнги думает: а вдруг Чимин скажет, что всё понял? Что он не против. Что Сэрон… хороший выбор. Он тут же чувствует неприятный укол в груди и почти злится на себя за эти мысли. Почему он вообще решил, что разговор будет об этом? Потому что это то, о чём они разговаривали в последний раз? Громкий лязг открывающейся двери разрезает тишину, и Юнги дёргается всем телом, резко поднимая голову. — Ребят! Я вернулся! Голос Чонгука звучит слишком громко, Юнги почти инстинктивно отбрасывает автомат в сторону и идёт. Суён-нуна появляется почти одновременно с ним, за ней — Сэрон, и все они замирают. Одежда Чонгука и Тэхёна разорвана, пропитана грязью и тёмными пятнами крови, будто они прошли через мясорубку. У Тэхёна на шее видны свежие окровавленные следы, от которых у Юнги неприятно сжимается внутри. Но страшнее всего не это. Парень выглядит… пустым. Плечи опущены, голова склонена, взгляд потухший, стеклянный, будто он смотрит сквозь всё и всех. Ни боли, ни страха — ничего. Так выглядят люди, в которых что-то окончательно сломалось. — Что произошло? — первой приходит в себя Суён, напряжённо интересуясь. — Вы ранены?.. — почти одновременно, но тише, спрашивает Сэрон, глядя на кровь и рваную ткань. — Я — нет, — отзывается Чонгук, не останавливаясь и крепко таща Тэхёна за собой. — Я всё вам позже объясню, девчонки. Мне сейчас нужно разобраться с Тэ-Тэ. Он просто проходит мимо, не давая им ни времени, ни шанса что-то добавить, уводя Тэхёна в сторону своей комнаты. Юнги провожает их взглядом, чувствуя, как в груди нарастает тяжёлое, липкое беспокойство. Значит, Чонгук всё-таки ходил за ним… Что должно было случиться, чтобы тот вернулся таким? Сломленным, опустошённым, будто его вывернули изнутри и оставили оболочку. И кровь на шее… Юнги хмурится: что произошло? — Проходной двор какой-то! — возмущённо высказывается Суён и возвращается в свой кабинет. Чонгук заводит Тэхёна в свою комнату и усаживает на стул, а сам тут же начинает метаться, будто его кто-то поджёг. Он машинально открывает один шкафчик, второй, третий — пусто. Забегает в душевую, переворачивает полки, шуршит упаковками, ругается себе под нос. Чёрт. Аптечка будто испарилась. Да и что толку — он всё равно не знает, как сейчас правильно помогать. В итоге хватает какие-то салфетки, смачивает их водой и возвращается, наклоняясь к Тэхёну. — Прости, — бросает он, чуть криво усмехаясь. — Я не очень хорош в оказании первой помощи. Даже собственную аптечку где-то посеял… Он осторожно подносит салфетку и начинает стирать засохшую кровь с чужой шеи, стараясь не давить и не торопиться. — Ничего… — спокойно отвечает Тэхён. — Мне не больно. Он неожиданно шипит, едва слышно, и Чонгук тут же замирает. — Оно и видно, — хмыкает он, опуская салфетку ниже, к острым ключицам, явно избегая самой раны. — Надо же… Тебе вшили чип-отслеживания. Какие же конченные мразоты… — Если бы он тогда мне не намекнул, я бы не догадался… — Тэхён закусывает губу. — Я всё это время подвергал всех опасности… Господи, он всё это время знал… Простите меня. Из-за меня вы потеряли двух своих товарищей. Мне не стоило появляться… — Эй, не говори глупостей… — Чонгук фыркает. — Ты не знал. А Ким Сокджин просто… конченный психопат с манией величия. Эту мразь я хочу самолично прикончить… — Он ведь прав… — Тэхён поникает, опуская голову. — Это я во всём виноват… — он шумно сглатывает и дрожащим голосом продолжает: — Я убил… маму… свою сестрёнку… И ломается снова. Сгибается на стуле, закрывая лицо ладонями, а горячие слёзы начинают капать между пальцев, да такие, от которых перехватывает горло. Чонгук стоит рядом и впервые за долгое время не знает, что делать: шутки застревают где-то на языке, тело будто наливается свинцом, а внутри поднимается знакомое, до тошноты узнаваемое чувство — вина, та самая, что не уходит годами. Смотреть на это невыносимо; каждый всхлип Тэхёна бьёт по нервам, как по открытой ране, и Чонгук неожиданно осознаёт, что его собственные руки дрожат, а челюсть сжата так сильно, что сводит зубы. Он всегда считал себя крепким, несгибаемым, тем, кто вытянет других на спине, если понадобится, но сейчас что-то внутри него тихо трескается… Потому что этот плач слишком честный, знакомый, и потому что он слишком хорошо знает, каково это: сидеть в одиночестве с мыслью, что именно ты стал причиной чьей-то смерти, и сколько бы ни прошло времени, этот звук — звук собственного плача — потом ещё долго будет приходить по ночам. Чонгук опускается на корточки перед Тэхёном, чтобы быть с ним на одном уровне, и проводит ладонью по собственному лицу, будто стирая с него привычную маску шута. — Знаешь… Ты сейчас говоришь ровно теми же словами, какими я говорил сам себе лет… — Он криво усмехается. — Да плевать сколько! Слишком долго. Тэхён не поднимает головы, плечи его всё ещё вздрагивают, но дыхание, кажется, нормализовалось. Чон же продолжает: — У меня тоже была только мама. Ни отца, ни братьев, ни сестёр у меня не было. Мы вдвоём против всего мира, понимаешь? — он хмыкает, но в этом звуке нет ни капли веселья. — А потом я остался один, потому что совершил глупость, от которой было бы даже смешно, если бы не было так больно. Я годами повторял себе, что это я её убил. Что если бы я был умнее… осторожнее… Чёрт! Почему я вообще решил поиграть с ебанным огнём? Я до сих пор задаюсь этим вопросом, но… Знаешь, к чему я в итоге пришёл? Чонгук наконец смотрит Тэхёну прямо в лицо. — Я был ребёнком. А ты — жертва. Мы оба. Ты не убивал свою семью — это сделал Ким Сокджин. Он. Не ты. Он выбрал момент, он привёл репрессоров, он нажал на чёртов курок! Всё остальное — просто его любимый фокус: взять чужую боль и убедить, что она твоя вина. Тэхён судорожно втягивает воздух, его губы дрожат. — Но если бы я не… — Стоп, — резко перебивает его Чонгук, но без злости. — Вот это «если бы» — самая опасная хрень на свете. Она съедает тебя заживо. Я знаю. Я в ней жил. Он встаёт и вдруг просто тянет Тэхёна к себе, крепко, по-настоящему, не оставляя пространства для отступления. Не как боец, не как защитник, а как человек, который знает, что иногда другого можно удержать только телом. — Ты не обязан нести это один, — глухо говорит он ему в волосы. — И ты не обязан ломаться так, как хочет он. Сокджин хочет, чтобы ты поверил, что ты — монстр. Но монстр — это тот, кто смеётся, глядя на кровь. А не тот, кто сейчас плачет у меня на плече. Ты жив, и это бесит его больше всего. Тэхён постепенно затихает, а рыдания сходят на нет. Он неловко вытирает лицо ладонями, размазывая слёзы и подсохшую кровь. Чонгук отстраняется ровно настолько, чтобы видеть его лицо. — Дышишь? Тэхён слабо кивает. — Прости… — хрипло говорит он. — Я… я сорвался. — Да брось. После такого любой бы сорвался. Некоторые вообще начинают поджигать города. — Чонгук на секунду замолкает, потом добавляет: — Шутка. Плохая. Не смотри так. Он осторожно осматривает рану за ухом, морщась. — Я, конечно, мастер на все руки… если эти руки — кулаки и огонь. Но тут нужен кто-то умнее. Тэхён поднимает на него усталый взгляд. — Кто?.. — Хм-м, — задумчиво промычал Чонгук. — Юнги? Он может исцелить. Кости сращивает так, что потом хоть танцуй, хоть дерись. — Он выпрямляется, проводя рукой по затылку, и уже тише добавляет: — И шрама не останется. Чонгук замолкает, на секунду уходя в собственные мысли. Почему-то идея шрама на бледной коже парня раздражает его сильнее, чем должна. Слишком много у этого парня уже отметин: видимых и тех, что не сотрёшь никаким исцелением. Ещё одна — лишняя. Совершенно. — Не хочу, чтобы он у тебя был, — бурчит он скорее себе, чем вслух. Потом спохватывается и смотрит на Тэхёна. — Шрам, я имею в виду. Так что пойдём, пока твоя рана окончательно не загноилась. Они заходят в холл, где замечают Юнги, сидящего на полу в круге разобранного и разложенного оружия. Рядом с ним Фроша резко пискнул, заметив новых людей, и тут же, весело загудев, покатился к Чонгуку, почти врезаясь в его ногу. — Привет-привет, — усмехается Чонгук, наклоняясь и машинально похлопывая маленького робота, который кружится вокруг него, словно очень рад видеть его. Для Тэхёна этот писк был как резкий удар по нервам. Механический звук был для него так близок к тому скрежету, что сопровождают репрессоры. Он резко напрягается и сжимает ладонь Чонгука сильнее, чем собирался, почти до боли. Чонгук это чувствует сразу, но ничего не говорит, только слегка сжимает пальцы в ответ. — Всё в порядке? — осторожно спрашивает блондин с заметной тревогой. — Юнги… Юнги цепляется взглядом за дрожь Тэхёна, невольно бросая взгляд на их переплетённые пальцы и на то, как Чонгук будто бы неосознанно стоит чуть впереди, закрывая парня собой. — Можешь исцелить его? — без лишних предисловий просит Чонгук. Он аккуратно усаживает Тэхёна рядом. Парень растерянно качает головой, явно не до конца понимая, где он и что происходит. Когда Чонгук отпускает его руку, Юнги замечает, как тот напрягается ещё сильнее, но Чонгук тут же остаётся за его спиной, мягко кладя ладони ему на плечи, словно говоря: я здесь. Блондин осторожно отодвигает оружие в сторону и подходит ближе, склоняясь к Тэхёну. Кровь всё ещё тянется тонкой тёплой дорожкой где-то за ухом, пачкая кожу и воротник. — Могу я посмотреть? — тихо спрашивает Юнги. Ответа нет. Тэхён шумно сглатывает, а его пальцы заметно дёргаются, но спустя короткую паузу он всё же наклоняет голову в сторону и убирает волосы, открывая рану. Юнги наклоняется ближе, внимательно осматривая повреждение, отмечая глубину и то, как кожа вокруг напряжена и чувствительна. Рана выглядит свежей и неровной, края покрасневшие и воспалённые; организм уже начал реагировать, хотя прошло совсем немного времени. — Дай мне руку, — просит он, протягивая ладонь. Тэхён на мгновение теряется, будто не сразу понимает, что от него хотят, а потом неуверенно вкладывает руку в чужую. Юнги чувствует, какая она холодная и липкая от крови, и мягко сжимает её, стараясь не напугать ещё сильнее. Он отсекает посторонние мысли, прикрывает глаза и сосредотачивается, пока вокруг его тела разливается мягкое зелёное свечение. И сознание… уходит куда-то глубоко. Он протаскивает сквозь чужую память, не спрашивая разрешения. Быстрые обрывки, без какого-либо порядка: тёмное детство слепого ребёнка, вечная зависимость от чужих шагов и голосов; первый страх, первый стыд за собственную беспомощность; редкое, почти запретное облегчение, когда появилась возможность видеть — пусть не своими глазами, а чужими, но всё же видеть; младшая сестра, которая сначала тянулась к нему, а потом начала бояться, потому что он был «другим», что и привело его в Генезис в попытке выжить, спрятаться, стать полезным системе, вместо того чтобы бороться за право просто быть собой среди обычных людей. Юнги держится, пока эти факты проходят один за другим, как сухие отчёты… но его резко дёргает, почти выворачивает изнутри, когда он видит то, что случилось сегодня: неистовый холод и слишком громкий смех… Разбитые осколки льда, в которых были части некогда единой плоти, но превратились лишь в пазл из кровавой каши. Механический скрежет, хруст переломанных костей… их было слишком много, что не сосчитать. Этот детский вскрик не переносимой боли… Юнги чувствует, как лёгкие сжимаются внутри так больно, будто требуют кислород. — Юнги? Эта боль… невыносима. Он чувствует то же самое, что чувствовала та женщина и маленькая девочка, которую разорвали репрессоры. То, что чувствует Тэхён. — Больно… И это всё — его боль. — Юнги! Юнги резко открывает глаза, судорожно вдыхая воздух, будто только что вынырнул из-под воды. Перед ним — смазанная реальность и Тэхён, который шипит от боли и пытается выдернуть руку, всё это время зажатую в его ладони слишком крепко, почти до судорог. — П-прости… — хрипло вырывается у Юнги, и он тут же отпускает его. Тэхён наконец поднимается на ноги, машинально прокручивая запястье, будто проверяя, всё ли на месте. Чонгук мгновенно оказывается рядом, осматривает его с головы до ног, явно не понимая, что именно только что произошло. Он бросает взгляд на Юнги и замирает, потому что тот выглядел так побито и выжато, что ему пришлось просто проглотить слова, которые уже вертелись на языке, и вместо этого тихо спросить: — Что с тобой произошло? Юнги опускает взгляд на свои дрожащие руки и видит, как по пальцам на мгновение пробегает зелёное свечение и оно тут же исчезает, будто его и не было вовсе. — Всё в порядке, — отвечает он, сжимая ладони в кулаки. — Прости меня, Тэхён. Рана… затянулась? Тэхён осторожно поднимает руку и медленно нащупывает место за ухом, где ещё совсем недавно была рваная, жгучая боль, но теперь ничего, кроме крови. Даже намёка на шрам, как говорил ему Чонгук. — Да… — тихо отвечает он, всё ещё не до конца веря в это. — Спасибо. — Точно всё в порядке? — Чонгук не отрывает взгляда от Юнги. — Да… — Тот коротко кивает и отводит взгляд куда-то в сторону. — Просто не рассчитал силу… Извините. — Ох, в следующий раз предупреждай, а то хватка у тебя железная, — говорит ему Чонгук и снова берёт Тэхёна за руку, уже разворачивая его к выходу. — Но спасибо тебе огромное! Юнги молча провожает их взглядом, замечая, как Тэхён всё ещё раз за разом касается пальцами уха, будто проверяет реальность происходящего, или боится, что боль вернётся. Он решил ничего им не говорить о том, что с ним только что произошло. Если Чонгук решится рассказать всё позже — это будет его выбор. Он и сам не ожидал, что это повторится. Такое уже было… только с Чимином. Возможно, всё дело в том, что в Тэхёне скопилось слишком много боли, а он просто… неосознанно забрал её себе. Надсадно, резко, Юнги кашляет, и всё тело содрогается от усталости и колющей боли внутри. Ему всё ещё тяжело после увиденного и пережитого. Это ощущение давит изнутри, не отпускает и не даёт вдохнуть полной грудью. Такое… действительно невыносимо.