Будь моей ошибкой длиною в жизнь.2.

-Доктор, я знаю, как лечиться. Белые пилюли принимать утром натощак, больше сна и меньше кофе. -Вы забыли самое главное. -Что, доктор? -Никаких чувств. Целый рабочий день из моих рук то и дело падала ручка, проливалась вода, и я путала выбранные цвета для рекламы. Отвечала невпопад на заданные мне вопросы и бо́льшую часть времени молчала, уставившись в потухший монитор. Наташа ушла три часа назад, а согреться я не могла до сих пор. Она защищает Софью от меня, а меня — от неё. Так получается? Я, конечно, понимаю: её бывший — редкостный мудак, периодически возникающий на горизонте и не забывающий подстрекнуть насчёт карьеры, дома или одежды женщины. Но чтобы сравнивать нас двоих уже теперь с Глебом? Энтузиазм и напалм прошли. Я так и не смогла закончить начатое и, с опущенной головой, зарывшись в капюшон, быстро ушла с работы. Но не домой, к горячей ванне и тёплой еде, ожидающей меня после этого трудного дня, а к Софье. Найдя сайт школы и узнав расписание женщины, я прождала её, стоя на улице, как верный пёс, полтора часа. Но дела сегодня шли не очень, и, соответственно, просто увидев Софью и заулыбавшись ей во все тридцать два, пришлось поздороваться с Ириной Дмитриевной. Сначала я поняла, что слишком сильно меня разглядывает женщина, а потом, вспоминая, кто это, сделала вид, что не узнала её. Отвернулась, разглядывая дерево, но бывшая классная руководительница не из робкого десятка, и после тактичного покашливания я развернулась к ней и с небывалой радостью произнесла: — Ирина Дмитриевна, добрый вечер, как дела у вас? За спиной у неё шла Софья, которую мой глаз сразу же выкупил из толпы. Она странно на нас покосилась и просто прошла мимо, разговаривая с каким-то пацаном лет двенадцати. — Всё хорошо у меня, Лерочка, а у тебя-то как? Что-то совсем не пишите и не интересуетесь, про себя не рассказываете. Вот Степана вспоминала... А она совсем не изменилась. Такая же шибутная, озорная и длинноязыкая. Особый дар создавать общение там, где вроде бы его не должно быть, сохранился. И моя кривая улыбка на пол-лица и глаза, то и дело ищущие Софью, её совсем не смущали. Кто ж знал, что она решит вспомнить все наши косяки по школе. — А ты что здесь делаешь? Ждала кого-то? Женщина хоть и была не прочь поговорить (а на уроках мы это ценили очень сильно), так же умела смотреть в саму суть вещей. Она перестала хохотать и взглянула по-доброму и открыто, с призмой какого-то понимания. Как мама. — Я... да... ждала... там... Её взгляд меня обескуражил. Сердце забилось быстрее, казалось, она всё поняла и кивнула. Взглянула туда, где стояла машина Софьи, и тихо проговорила: — Ну иди, Лера. Приятно было тебя видеть. Я, конечно, быстро зашагала, второпях попрощавшись и пробормотав, что обязательно буду ей писать. Несколько раз обернулась, но Ирина Дмитриевна уже говорила с кем-то другим, идя дальше и, кажется, потеряв интерес ко мне. Облегчённо выдохнув и сев в машину к Софье (что всё-таки, я надеюсь, по своему желанию меня дождалась), я на несколько секунд расслабилась. Но быстро пришла в себя, увидев взгляд женщины. Напористый. — Что? — Это я у тебя должна спрашивать что! — недовольно и возмущённо сказала женщина, продолжая сверлить меня неприятным взглядом. — Пфф, ладно. Прости, тяжёлый день. — Смутилась Софья, прикрыв глаза. Я смотрела на неё и видела усталого человека в помятом костюме со следами ручки на руках. Хотелось обнять, сказать приятные слова, но пришла я для другого. Наверное, неудачный момент поговорить, но то, что внутри, рьяно желает знать, что будет потом и что происходит. Ясность и понимание. — Ты меня ждала? Долго? Почему не написала? — спокойно и тихо спросила Софья, заводя автомобиль. — Да я... что-то не подумала об этом. Всё равно же встретились. — Но сначала ты встретила Ирину Дмитриевну. Что, послушала школьные истории? Она до сих пор вас вспоминает. — Надеюсь, добрым словом, — иронично хмыкнула я, припоминая, как мы трепали ей нервы. Я, Стёпа и Алина. Алина... Дыхание сбилось, а в груди что-то неприятно сжалось. Я забыла о ней. Когда я в последний раз была на её могиле? Боже, я забыла о своей подруге... — Не угадала, — с смешком ответила Софья, выводя меня из самобичевания. — Тебя куда подвезти? Прости, сегодня ничего не получится, у Арины выступление в школе, обещала быть. — Я не за этим, и ничего страшного. Хотела поговорить, найдётся у тебя время? Почему-то я не подумала ей заранее написать или позвонить. Вдруг она будет занята? Всё-таки у неё дочь и парень... Какое противное слово, оставляющее осадок на языке. — Конечно. Голодна? — отрываясь от потока машин, Софья мимолётно переводит взгляд своих синих глаз на меня, интересуясь. — Нет. Можем в машине посидеть, остановишься на ближайшей парковке. Хоть я предельно спокойно говорила,но кое-где солгала, внутри был шторм. У нас сейчас идиллия. Маленькое, хрупкое взаимопонимание без ссор, упреков и подъёбов, которые всегда были в наших отношениях. Спокойная и отходчивая Софья на соседнем сиденье резко контрастирует с Софьей в домашней одежде, слегка взлохмаченными волосами и словами, срывающимися с губ: -В той груде одежде на стуле ,скоро заведутся мыши. Она часто была недовольна многими вещами, а чаще всего эти вещи касались меня. Не там положила, забыла, разбила. Без громких басов, слюной у рта и бешеными глазами, но неизменным стальным голосом. Убийственная спокойность настолько прижилась ко мне или, скорее всего, к ней, что сейчас, глядя на неё такую открытую, становится не по себе. Где она настоящая? Там, пытающаяся подавить в себе колкий ответ на мою резкость в голосе, или сейчас, ловко управляющая автомобилем, извинившаяся и интересующаяся, голодна ли я? И почему разум упёрто настаивал, что сейчас Софья что ни на есть настоящая. Та, с которой можно открыто поговорить и посмеяться над какой-нибудь темой, та, что не переведет очередную мою шутку во что-то поучительное. Неужели, что-бы нормально с ней поговорить, надо быть не в общепринятых отношениях, а скорее в свободных? В груди к шторму прибавилась колющая, противная боль. Женщина остановилась спустя несколько минут в крайне неудобном месте. Лужа, прижатая и прижимающая другие автомобили, она отстегнула ремень, заглушила машину и повернулась в мою сторону, внимательно ожидая, когда я заговорю. А в моей голове бились наперебой мысли. Продолжить то, что начала, или слиться, поедая и дорожа тем, что между нами. Но казалось, спроси я сейчас у нее про погоду или про её работу, она поймет липовость моих слов и будет настаивать на правде. Сделав несколько глубоких вдохов от который в глазах потемнело я сжала ладони в кулаки и начала. — Софь… Что между нами? Блять. Не то. Не так. Не сейчас. Из всего хаоса в голове я зачем-то начала именно с этого — и теперь прекрасно понимаю реакцию женщины. Усталый вдох, закатывание глаз и руки, тянущиеся обратно к ремню безопасности. — Постой! — резко сказала я, увидев, что она завела автомобиль. Отвезти домой и зарыться в свою конуру… Но если она встречается со мной, продолжая быть с ним — значит, всё не так гладко. У него, у меня, у неё. — Почему мы расстались? К облегчению, она не стала сдавать назад и выезжать на дорогу, но крайне недовольно надула губы и тяжело вздохнула. — Потому что от жизни хотим разного, — ровно и совершенно спокойно произнесла она. — Нам тяжело быть вместе. В одной квартире. В тебе играл юношеский максимализм, а я усложняла то, на что ты не обращала внимания. Возраст, наличие у меня ребёнка, а у тебя — незаконченное образование, да и многое другое привели к тому, что мы не смогли быть вместе. Я, увидев тебя в клубе, почему-то решила попытаться дать нам шанс. С такой ветреной, взбаламученной… потому что до одури с правильными и прилежными не получалось. А ты… ты просто влюбилась без прошлого опыта, и тебе было плевать на всё то, о чём я волновалась. Я видела, что она прокручивала эту тему в голове, и поэтому смогла неожиданно для меня рассказать всё без запинок, с пониманием и принятием ситуации. Те бурлившие эмоции утихли — но не во мне. А в ней. Судя по всему, она ожидала этот вопрос и подготовилась к нему. — Софь, давай всё продолжим. Заново или сначала. Просто давай опять встречаться как пара, а не как сейчас… Я не медлила и выпалила почти всё, что думала. Самое главное, терзающее меня. И плевать на Наташу, днём говорящую «не садись к ней в автомобиль», и сердце, нервно бьющееся внутри, и даже на Лизу, которая вновь начала мне писать. Я здесь против всех. Надо пытаться. Надо говорить. Надо… что-то надо делать. Вот только когда? Меня остановила Софья, взяв за руку, когда я нервно начала перебирать ткань куртки, и в успокаивающей манере погладила. И этот жест… даже смотреть на неё не надо. Она не даст нам шанс. Жалкое утешение в виде объятий: она молчит, молчу и я. Подумать только: позволила связаться с ней в школе, в этих ебучих рамках несуществующих правил, а теперь, спустя годы, не даёт шанс. — Почему ты со мной встречаешься, продолжая быть с ним? Что в нём не так, что ты спишь со мной? Какое у него качество, что ты его не отпускаешь? Он же не знает, что ты изменяешь ему? Резкие слова полились подобно лопнувшей дамбе, и я понимала: за них придётся отвечать. И не ей, сделавшей эту ситуацию, а мне — пытающейся всё вернуть. Уставилась на свои холодные руки и сломанный замок куртки. Софья больше не прикасалась ко мне, но и кричать не стала. Вместо этого я услышала лишь тихое: — Не могу тебя отпустить. Пыталась. Но у нас ничего не получится. Говорила она с пониманием, боясь обидеть или задеть, пока я сглатывала ком в горле и сдерживала слёзы. Хуёво. А ведь утро не знаменовало ничего такого. Просто унылость и серость. Чёртова Наташа, чёртова моя правильность. — Я люблю тебя. И всегда любила, — мой голос неожиданно охрип, и было понятно, насколько жалко я сейчас выгляжу. Моя жалкая попытка и её дрогнувшая слабая улыбка, когда я встретилась с ней глазами, сказали всё за неё. Глубоко вдохнув кислород, которого, казалось, не хватало в этой машине, я неотрывно смотрела на её глаза. Спасибо ей, что она не торопила, не доказывала, насколько мы разные. Она ждала и давала время. — Что мне стоит в себе поменять, чтобы меня полюбил такой человек, как ты? — Я люблю тебя, Лера. — А чтобы осталась? — склонила я голову, пытаясь уловить едва различимую мимику и прочитать между строк. — Ничего, — тихо прошептала Софья, осторожно касаясь моего лица. На месте её прикосновения ожог. Но я склоняю голову и прижимаю её руку к лицу. — Ты замечательная, Лера. Не меняйся ради людей. Не будь той, кем не являешься. Тебя полюбят и будут с тобой за все твои недостатки и достоинства. — Но не ты. — Но не я. Софья, сидящая напротив меня, дающая, окутывающая и оберегающая, давила прямо в сердце. Прекрасная, с слегка размазанным к концу рабочего дня макияжем, красивая, в помятом костюме и говорящая так ласково, как никогда раньше. Жаль, что увидела я её в таком свете лишь сегодня — и при таких обстоятельствах. Кивнув непонятно кому, я вышла из автомобиля, замерев на секунду, не закрывая дверь. Она и я знали: это конец. Тех встреч без обстоятельств больше не будет. Мы не смогли. — Всего доброго, Софья, — я улыбнулась, хоть и хотелось плакать, стоя в блядской луже на блядской неудобной парковке. А ещё — может, ударить её машину, ведь нотки чего-то тягучего и обжигающего поднимались во мне. — Пока, Лер. Грустно. И в её глазах грусть. Но она не останавливает, хотя и не прочь продолжить играть в нечестную игру. Не отрываясь смотрела на меня, пока я не закрою дверь, пока не отойду и пока не развернусь, давая ей уехать. Всё такая же божественная и недосягаемая, мягкая, но стальная. И не моя. Стоя в луже с промокшей насквозь обувью, потому что по погоде я решила не надевать нормальное и предпочла удобные кроссовки, я смотрела, как люди ходят вокруг и даже не оборачиваются на меня. Всё в порядке вещей. И мне даже менять в себе ничего не надо, чтобы стало лучше. Конфликт с Наташей, ссора с мамой, коллега на работе, которую хочется задушить, и в придачу слова Софьи. Только вот почему-то я стою в луже и хочу кричать от досады. Удивительным образом у меня не было слёз. Забиться возле мусорного контейнера и рыдать навзрыд не предвиделось. А вот купить конфеты «Рафаэлло» и бутылку вина, да долбиться десять минут в дверь квартиры, хозяйка которой, наверное, уже утопилась, — даже очень. — Я уже околела! — наконец моя ворчливая ругань и рука, на которой останутся отметины от непрерывной долбёжки, достигли эффекта, и Наташа всё-таки открыла дверь. — Ты что здесь делаешь? — Пытаюсь согреться. Получается хуёво, скажу тебе так. Оттолкнув её от прохода, у меня почти получилось зайти, но сильные руки остановили меня. — Давыдова, я, конечно, понимала, что ты слегка придурковатая, но не настолько же! Что ты здесь делаешь? Из соседней квартиры вышел пузатый мужчина и странно на нас покосился, зависнув с ключами в руке. Поняв, из-за чего его ступор, я впихнула полуголую Наташу в квартиру и закрыла дверь, пока она раздувалась словно шарик. — Ты бы ещё платком носовым прикрылась. Кто ж выходит в одном полотенце? Ой, у тебя вот здесь пена, ты не домылась, да? Заметив пушистую и, судя по всему, пахнущую персиком пену на ключице, я попыталась её подхватить, но не получилось. Наташа шлёпнула по руке, с недоумением глядя на меня. Наверное, надо было объясниться. — Естественно, я не успела. Ты колошматила по двери как сумасшедшая, я думала, соседей топлю. — Ты вот того соседа топишь его же слюнями, — хохотнув, я показала в сторону коридора и приняла серьёзный вид. — Днём мы не поладили, я пришла мириться. Вино, конфеты. — Подняв содержимое рук, я криво улыбнулась. Сидеть дома я не могла. Там тебя съедят мысли. А вот Наташа была тем, что мне сейчас надо. Но, видя её недовольное и красноречивое лицо, мой пыл приуныл. — Я не вовремя, да? Почему-то уже во второй раз я не интересуюсь делами людей. Словно вся вселенная крутится вокруг меня. А я нарушаю их дела. — Ооо, на меня твоё смазливое личико не действует. Можешь расслабиться, — закатила глаза Наташа, забирая из рук вино и с интересом его осматривая. Я знала, что оно ей понравится. Не раз видела на её столе. И, победоносно широко улыбнувшись, я разулась и прошла на кухню. — Вино пойдёт, — неоднозначно махнула рукой женщина, не признавая, что я попала в точку. — А вот сладкое я не ем. — Встав напротив меня, она забрала из рук коробку конфет и начала читать этикетку. — Что там высматриваешь? Кстати, у тебя дела были? На её кухне я уже отлично ориентировалась, и через несколько минут на столе появились два фужера и овощи. Огурцы, помидоры, брокколи. — Ты вегетарианкой решила вдруг стать? — Почему? — Наташа, не отрываясь от этикетки, промычала. — Есть мясо? Колбаса, может, курица или ещё что? — разглядывая какой-то свёрток, достатый из холодильника, я пыталась понять, что это. — Есть. — Забрав свёрток из моих рук, Наташа вернула его на полку и, открыв морозилку, достала филе индейки. Вручив мне ,Наташа села за стол и ловко открыла вино ,наливая его. Всегда нравилось с ней её готовность ко всему и припрятанный рядом штопор. — Грызть, что ли, будем? Спрашивала что-то готовое, — пробурчала я, убирая филе и слыша, как у меня заурчал живот. Сегодня — без завтрака, потому что я проснулась уже тогда, когда надо выходить, и без обеда — из-за Наташи на работе. А сейчас она, не дожидаясь меня, пригубила вино и начала что-то печатать в телефоне. — А есть нормальная еда? — Я на диете, — задумчиво посмотрев на меня, Наташа пробежалась взглядом по моему телу. — А тебе, наоборот, надо набирать вес. На сколько похудела в этот раз? Килограмм семь? — Нет, — резко ответив, я села за стол и выпила залпом всё вино из фужера. Дома мама докучала за мой вес, критически подносила факты о нездоровом отношении к моему телу, а теперь ещё и Наташа. Чего ж они все на ошибки-то тычут? Хоть раз бы кто похвалил. — Расслабься уже. Я закажу тебе что-нибудь жирное и вкусное. Всё так, как ты любишь. На удивление, женщина не стала дальше развивать тему моей худобы, которую уже заметила даже я, а просто хохотнула, уставившись вновь в телефон. — А ты одеться не хочешь? Не простынешь? Заметив, что та продолжает сидеть в одном лишь полотенце, я учтиво проявила заботу, выпивая второй фужер вина. Никаких ноток и послевкусия — лишь желание напиться и забыться, может, ещё поплакать Наташе, которая не могла оторваться от своего смартфона. — Ты достала уже! Я же в гостях, вылезай из него! — резко выхватив из рук телефон, я убрала его себе в карман джинс. — Наташа! — Я тебе еду заказывала! — Я не голодна! — Скажи это своему животу! — она скривилась, припав к вину и медленно его протягивая. — Выглядишь так, как будто по тебе проехал каток. — Ощущаю себя примерно так же, — буркнув, я уставилась в окно, где город уже погрузился во тьму, а с неба заморосил мелкий дождик. — Куда ты собиралась? — Я потом. Лучше поговорить о тебе. Почему так налегаешь на алкоголь? Решила прислушаться к моим словам? Слушай, я не хотела обидеть, прости за ту резкость, но... — Но я не прислушалась к тебе, — перебив её, я тяжело вздохнула и медленно проговорила то, что, казалось, разбило меня несколько часов назад: — Я встретилась с Софьей и предложила начать сначала. Глаза Наташи округлились. Отставив фужер подальше, она наклонилась ко мне, внимательно ожидая продолжения. — Она отказалась. Сказала, что любит меня, но быть со мной не будет, — нервно хохотнув, я почувствовала, как пропадает голос. — Я бы изменилась. Более серьёзно стала бы относиться к быту, там, не знаю... к Маше или к самой Софье, но... — взглянула на Наташу, что с жалостью смотрела на меня, и добавила: — но ей это не надо. — Лер... — Ничего не хочу больше слышать. Давай лучше напьёмся.