Будь моей ошибкой длиною в жизнь.2.

Везение - моё второе имя. А первое, кстати, Не». – Терри Пратчетт «Интересные времена» Сигнализация машины и нежелание двигаться… Но разбудил меня далеко не звук автомобиля, а дверной звонок, который въелся в мой сон. Там я была на экзамене и совершенно не знала, что отвечать. Перевернувшись на спину со стоном и сильной болью в голове, я застонала вслух, желая, чтобы всё померкло. Солнце не светило так ярко, и кто-то перестал звонить. — Наташа, — прохрипев и зажмурившись от этого, мне пришлось встать. Не с первой попытки, не без матов и наставлений больше не пить. Я была в комнате хозяйки квартиры, её рядом не было, и пока я делала маленькие шаги к двери, вспомнила прошлый вечер. Но после того как мы сходили в магазин ещё за очередной бутылкой вина — память отшибло. Наташу по дороге я не нашла, а желание выблевать вино обратно искать не пришлось. Первым делом я поплелась открывать дверь. Слишком раздражающий звук для больной головы. Наверное, я была похожа на труп и, судя по ощутимому перегару, пахла так же — чем и ввела в ступор Софью. Несколько раз проморгавшись, Софья никуда не исчезла, а я отступила от прохода, пытаясь осмыслить, что происходит. — Привет, — неуверенно сказала женщина, осмотрев меня несколько раз. Это сделала и я. Длинная белая — не моя — футболка и трусы (спасибо, что мои), и больше ничего. Я всегда любила комфорт во сне, а женщина меня видела голой и без этой встречи, так что стыдиться и прятаться я не стала. Лишь опиралась на стену, прижав руку к голове. По вискам стучали маленькими молоточками, и с каждой минутой становилось лишь хуже. — Привет, — вспомнив, что так ничего и не ответила Софье, поздоровалась я, закрыв глаза. — Выглядишь не очень, — в её голосе была усмешка, на которую я в миг разозлилась и так же быстро успокоилась. Я вспомнила, почему напилась, почему сейчас выгляжу не очень и почему мне так плохо. Но к физической боли от алкоголя добавилась ещё и душевная, заставляющая смотреть на Софью, что не спеша разувалась и снимала кожаную куртку, никак не реагируя на мой взгляд. Когда она прошла дальше в квартиру, а я уставилась в дверной проём, анализируя ситуацию и всё так же подпирая стену, на помощь пришла Наташа. Из душа, обмотанная полотенцем и с привычкой ходить без халата. Она закрыла дверь и подала бутылку минералки, молча потрепав по плечу в немой поддержке и понимающим взглядом. Флешбеками из прошлой ночи прилетели воспоминания о моих несдержанных слезах. — Я не знала, что она придёт, — тихо прошептала Наташа. — Но Софья моя подруга, так что не ставь меня перед выбором. — Я бы не стала. Пойду в душ. — Полотенце уже висит. Жёлтое. Стоя под ледяной водой и открывая рот в немом крике, я пыталась прийти в себя. Или унять головную боль и ломоту во всём теле, и пробудиться до того состояния, в котором смогу покинуть квартиру Наташи. Хуже становилось от воспоминаний прошлой ночи, где я много чего наговорила ей — всех обвиняя, вспоминая коллег с работы, заканчивая продавцом в магазине, нахамившим на прошлой неделе. Но во всём этом кавардаке я так и не смогла вспомнить, чтобы говорила что-то о Софье. О той, что сидела на кухне, о ком были пролиты мои слёзы. Что она здесь делает? И что делать мне? Приняв контрастный душ и почистив зубы три раза, я наконец вышла из ванной комнаты, попутно оглядываясь. Как бы я ни хотела видеть Софью, но в таком состоянии показаться перед ней совершенно не хотелось. Вдобавок — паршивое самочувствие и чувство «третий лишний». Они были на кухне и вели спокойный разговор, суть которого я так и не смогла понять, как бы сильно ни напрягалась. Головная боль и желание поскорее оказаться в кровати, зарыться с головой под одеяло направили меня в комнату, где я с еле ощутимым стоном легла. И в панике быстро открыла глаза в момент, когда зашла Наташа. — Где мой телефон? — На кухне заряжается. А что такое? — Я на работу не пришла, и… — И ты ещё ночью написала о том, что заболела… как её там… Карине? — Каролине! Точно! — радостно воскликнув, я припомнила что-то подобное с прошлой ночи и удовлетворённо расслабилась, поудобнее устраиваясь на кровати. — Конечно, можешь поваляться в моей кровати и поумирать. В чём вопрос-то? Наташа странно на меня уставилась, видимо ожидая ответа, но вопроса-то она не задала. — Сейчас принесу воды. Возьми отсюда болеутоляющее, легче станет, — пробурчала женщина, закатив глаза. В руки мне дали целый пакет с лекарствами, у половины из которых срок годности уже давно прошёл. Как мило — она пришла полечить меня, хотя на кухне сидела моя болезнь. Сидела и делала вид, что вчера ей не предлагали встречаться. Я же взрослей для неё стать хотела, не зная как, но желание меняться ведь было. А по итогу повела себя как обиженный ребёнок. В потрёпанном пакете было всё: от бинтов до пинцета, со всякими разноцветными блистерами и целыми упаковками, названия препаратов которых я так и не выговорила. Выбрав понравившуюся пачку и дождавшись Наташу, я выпила сразу две таблетки и с облегчением вдохнула, ожидая, когда они подействуют. — Ты чё выпила? — зашипела женщина, чем вызвала мою скрюченную гримасу. — Будь потише, голова раскалывается. — Это таблетки от давления! Ты их сейчас выпила? — выхватив из моих рук пачку, она стала тыкать ею мне в лицо. — Да! Чё такого-то? — Я тебе ещё раз говорю: эти таблетки от давления! Ты как додумалась их пить? Здесь же не написано, что они болеутоляющие! Читать совсем разучилась? — У тебя давление, что ли? — Это у моей мамы. — Но таблетки у тебя. — Не суть важно! Иди выблевывай их обратно, бестолочь! — Не буду я больше рыгать, у меня и так живот выворачивался! Да и вообще, какая разница? Аптека для чего нужна? Чтобы лечить человека! А у человека всегда что-то болит, и, соответственно, все таблетки от боли. — Ты… ты… Да как с тобой вообще Соня жила?.. Резкие и необдуманные слова, после которых настала оглушающая тишина. Она не хотела это говорить, но это было в её голове. — Расслабься, больше не живёт, — откинувшись на подушки, я завернулась в кокон из одеяла, ожидая, когда Наташа уйдёт. Её слова не ранили и, как в игре, не нанесли большого урона. Может, это из-за и так паршивого состояния, а может, это была правда, которую подсознательно я знала. Как Софья могла со мной жить? Мы толком и не жили вместе, потому что я всегда могла уйти обратно к маме, если поссорюсь с женщиной. — Держи. Всё сразу выпей. В протянутой руке Наташи лежали шесть чёрных таблеток. — Это зачем? — Затем, что блевать ты не хочешь. Выпей и не выводи меня из себя, иначе выгоню на улицу — будешь там помирать. Труп в моей квартире мне не нужен. Да и кто вообще подумает, что взрослый человек не будет читать название таблеток, которые пьёт? Шикнув на неё пару раз, я окончательно легла и закрыла глаза. Хоть меня знатно рубило в сон, он так и не настал. Как бы сильно я ни зажмуривалась и ни двигалась, сколько бы овец в уме ни пересчитала — ничего не помогало. Виной всему был еле слышимый разговор на кухне, продлившийся не более получаса, но накрывший меня на несколько часов. Выдохнув, когда Софья ушла, хотелось подорваться и расспросить у Наташи, зачем та приходила, но лучше было не тревожить это. Лучше было заснуть и открыть глаза новым человеком, как когда-то я спокойно проснулась в новой, снятой квартире с Лизой. Я отлично себе врала. Так сильно, что поверила в это сама. Пролежав до вечера, когда состояние перестало катиться к унитазу, а тело могло стоять и не шататься, я поплелась домой. Наташи уже не было, но она позаботилась об еде, к которой я так и не прикоснулась, и пообещала засунуть поглубже ту целую пиццу, так и не съеденную мной. Ключи я оставила у соседки и ещё несколько улиц удивлялась их доверию. Когда я пришла домой, мама что-то готовила на кухне, там же сидел отчим и рассказывал о своём прожитом дне. Когда-то на той табуретке не могла усидеть я — шаталась в разные стороны, хвасталась очередной пятёркой и рассуждала, кем буду работать, когда вырасту. Выросла ли я, если до сих пор хочу на ту табуретку и нести несвязный лепет? Хочу к маме на руки? Отчим приветливо помахал рукой, увидев меня в коридоре, и вернулся к диалогу с мамой, которая поинтересовалась, как я отработала, не ожидая дальнейшего ответа. В комнате я переоделась в чистую одежду, разобрала кучу шмоток на героически стоявшем стуле, даже протёрла пыль и поменяла постельное бельё. Я не могла здесь находиться в том хаосе, в котором оставила её вчерашним утром. Там я была другой — с маленькой надеждой начать всё сначала или хотя бы с редкими встречами с женщиной. Когда услышала звук телевизора, говорящий о том, что отчим ушёл смотреть в бездонный ящик, я пошла на кухню к маме, которая заканчивала мыть посуду. Несколько минут простояв в дверном проёме, я готовилась отсечь последнюю ниточку, связывающую меня с той Лерой. Родители чувствуют боль своих детей, хоть те и молчат, и видят в их глазах намного больше, чем просто радужку. Так и моя мама, отношения с которой я бы не назвала идеальными, отложила недомытую тарелку в сторону и села за стол, ожидая, когда я начну говорить. Тем вечером я рассказала, что рассталась с Софьей почти два года назад, что жила в квартире не с подругой, а девушкой, с которой тоже рассталась, что много о чём сожалею и ещё больше — о чём не смогла сказать. Мама догадывалась, но не лезла в мои отношения, и к концу разговора сказала: «Много что проходит. И это тоже пройдёт». Я также соврала о весе, не зависящем от моего внутреннего состояния, об «отличных делах» у Паши, с которым я не общалась почти месяц, и о маленькой Маше, которой я не писала первой продолжительное время. Освобождения или облегчения не настало, груз с плеч или мысли с головы не исчезли, но этот шаг казался правильным. Следующим днём родители ахали на убранную комнату, на ранний подъём на работу и даже на чистую обувь, приготовленную с вечера, думая, что теперь так будет всегда. Это «всегда» не настало, ведь от этого «всегда» мне не стало лучше — настала просто лень. Идя к кирпичному зданию с контейнером, бережно упакованным мамой, я пересилила желание сбросить звонок Наташи и ответила на него. Хотелось закрыться и побыть в анабиозе, посмотреть на жизнь со стороны и совершенно в ней не участвовать. Проанализировать поступки и задуматься: какой я человек? — Да. — Привет. Ты где? Вчера так и не ответила на сообщение. — На работу иду. — У тебя всё норм? — Всё нормально. — Немного подумав, я сменила координаты от своей боли к делам других. К Наташе, что всегда оказывалась рядом, хоть и подругой детства не была. — Как у тебя дела? Вчера ты отдыхала, но ушла по делам. Расскажешь, каким? — К Антону. К тому, что ей изменил, — и я напомнила ей об этом. Она закатила глаза, хоть я этого и не видела, и ответила, что знает обо всём этом, знает о громких ссорах и так и не состоявшемся перемирии. Они просто стали опять быть уже несколько месяцев. Месяцев, в которых я так и не интересовалась, что там у неё на личном. На мой вопрос, почему она на очевидную вещь закрыла глаза, ответила просто: люблю. Она знала, что так ничего и не забудет и в конечном итоге они разбегутся очень громко и больно, но сейчас она не могла от всего отказаться. Этот разговор упал в осадок на всю оставшуюся неделю, в которой я пыталась быть хорошей подругой, той, которой так и не стала для Алины. К ней я пришла на выходных, впервые со дня похорон. Покосившаяся и недавно выкрашенная оградка, новая плита с её фото. Я так и не нашла, что ей сказать. Было слишком стыдно за мою суматошную жизнь и её вечное пребывание в одном месте, время для посещения которого я нашла только сейчас. Степа с женой задумывались над ещё одним ребёнком, чтобы дети не отошли по годам друг от друга слишком далеко и были стеной для семьи. Он смеялся, рассказывая о бытовых буднях их маленького мира, дал пообщаться с ребёнком и сказал, что обязательно приедет в гости. Так же он отвечал родителям уже несколько лет, но так и не выезжал слишком далеко от их семейного гнёздышка. С первым снегом и первым простудным кашлем я легла на целую неделю в кровать и спала целыми днями, считая это маленьким отпуском за несколько месяцев работы. С Каролиной мы так и не нашли ничего общего, и теперь она сторонится меня или вообще делала вид моего несуществования. В общем, меня это совершенно устраивает. Понемногу переписываясь с Наташей и периодически созваниваясь с Пашей, я исправно делала вид хорошей подруги, но, устав быть той, кем я не являюсь, опять стала игнорировать и не отвечать на сообщения. Мои обещания ещё раз прийти к Алине на могилу я так и не выполнила: снег запорошил дорогу к ней, и я исправно верила в это. Набравшись смелости, я извинилась перед Лизой за свою неидеальность и принесённую боль, но ей это уже было не нужно. Мой номер был в чёрном списке, а на её заставке появилось милое фото двух людей. С мамиными щами, борщами и пирогами я набрала несколько килограммов, чему очень радовалась мама, хоть заметно это было не особо. Мы начали ремонт дома, и оказалось, я совершенно не способна к нему. Наклеенные мной обои пришлось переклеивать, кисточку с краской забрали из моих рук и сказали просто сделать чай. Отчим, скрипя зубами, монотонно повторял: «Не прислониться к покрашенной двери!» — и я наконец запомнила, что краска не оттирается от любимой кофты. Почти каждый вечер я готовила ужины, не найдя себе места в ремонте, и как оказалось, мне легче было нарисовать всё на листе: как, где должно быть, сколько материалов израсходуется и примерное время исполнения работы, чем само это занятие. Желание зайти на страницу к Софье или к её Глебу с каждым днём становилось всё меньше, но это не означало, что руки не чесались. Пару раз были срывы и злость, принятие и апатия. Приходя домой и имея свободное время от бытовых дел, я ложилась спать. Сон нормализовался: я могла спать по десять часов, пропуская ночи. Правда, чувство вечной усталости не проходило. Через две недели — Новый год, и я была уже полностью к нему готова. Обычно я бегала по магазинам и зачастую покупала всякую хрень, название которой было «подарки». Лишь бы отвязаться. Но в этот год я подготовилась, вложив в под ёлочные коробки не только деньги, но и моменты. Маме — аппарат для маникюра и двадцать цветов лака. Раньше я не замечала за ней желания сделать причёску не как обычно или накрасить ногти, но теперь я часто вижу, как она всё чаще останавливается возле зеркала. Новые вещи, новый цвет волос. В чём перемена, так и не поняла и просто подстроилась под обстоятельства. Отчиму достанется «вонючка» в машину, которую он ещё не купил. Но с чего-то надо начинать. Придя на работу, глаза уткнулись в недоделанный шаблон. Название магазина мы с горем пополам приняли, но саму вывеску… Все предоставленные эскизы были отброшены, и нас заверили, что они сами придумают, но пока ничего так и не сказали. Во всём этом открыться они планировали до Нового года. Всё это время я разрабатывала другие шаблоны, забрасывая их в один файл, ведь если мы не уложимся в сроки, виноваты будем мы, а не наниматели. Гребаный договор не подразумевает неопределённость двух женщин, а те в своих радужных мечтах не упираются в сроки. Почему в договоре не прописаны все случаи несостыковок, мне так и не ответили, но, невольно подслушав разговор коллег, поняла, что наша прибыль упала в связи с открытием другого филиала. Остывший чай, до которого я так и не притронулась, уныло стоял и знал, что будет вылит в раковину, как все предыдущие чаи. Чувство невыполненности витало в воздухе, а я доделывала последний эскиз, подбирая цвета совершенно неподходящие друг к другу, лишь бы было. Пять разных вывесок магазина отправились на почту нанимателя с наидобрейшим письмом: посмотреть, вдруг им что-то понравится. Ответ пришёл довольно быстро — я только налила новый чай. Но это были не привередливые женщины, а Маша, отправившая смазанное фото. 9:44.-Что это?. 9:45.Мелкотня-Эта моя школа так то. 9:45.-Затем мне фото твой школы? 9:47.Мелкотня-Я ришила не итди на урок. У неё должен быть т9, исправно исправляющий ошибки ,но видимо ребенок был упорнее тупой машины. 9:47.-Почему? 9:50.Мелкотня-Не хочу.макар всегда прогуливает и ему ниче не делают я лудше пагуляю. Было десять утра.Уроки обычно начинаются в восемь ,но у неё могли и позже. И правда,зайдя на сейс школы и найдя её класс , я поняла что она опоздала всего на пол часа. 9:55-Иди на урок.Твой Макар не показатель. Тебе попадет и от учителя и от мамы , а она точно узнает ,что ты прогуливаешь. 9:56.Мелкотня-Она не узнает родители макара никогда не приходили сюда пачему ему можно к мне нет?????!??? Я точно знала ,что классный руководитель Маши обязательно позвонит Софьи ,такие уж правила у них ,и пока время позволяло ей вернутся в класс и наплести всякую ахинею по поводу поноса , надо было уговорить ее идти в школу. Зачем мне это? Наверное ,потому что Маша доверяет мне ,раз сказала, что не пошла в школу. Да и я не хотела чтобы Софья волновалась. 10:06.Мелкотня-Мне мама позвонила чё делать. 10:07-Ответить ей 10:10.Мелкотня-Она будит ругатся 10:11.-Чем быстрее ответишь ей ,тем меньше она будет ругатЬся. Н заметила как пролетело время на пол часа вперёд за общением с ребенком. Ответа от нанимателя так и не было. 10:12.Мелкотня-Небуду.! Зная её упертость так и будет. Не завидую Софье с её паникой насчёт Маши. Может написать ей ,что ребенок прогуливает школу? Хотя она итак это уже знает. 10:13.-Иди тогда домой. 10:15.Мелкотня-Ты чё забыла я ключи потеряла их нет. Точнее пять пар ключей, после которых ей больше их не доверяют. 10:15.-Где ты? 10:16.Мелкотня-На качели ем шоколадку. 10:16.-И что бы собираешься делать все оставшееся время? 10:17.Мелкотня-играть. Уже через десять минут я говорила таксисту адрес школы. Надо было что-то с ней сделать. Я бы придушила или выпорола её, но минус пятнадцать градусов на улице и злая Софья сделают с ней куда более интересные вещи. Правда, Софья пока не знала, где Маша, и оповещать её о местонахождении дочери я не собиралась. Как-никак, я ведь удалила её номер из телефонной книжки. Но помнила его наизусть. Я быстро её нашла, заметив на одной из горок. Портфель был отброшен в сугроб, а сама она была по шапку в снегу. Маша обрадовалась мне, даже кинулась в объятия, заставив мои ноги подкоситься. Мы не виделись с ней больше года, и такая реакция… Забрав у неё телефон, я увидела семнадцать пропущенных звонков от Софьи и ещё больше сообщений в WhatsApp. Она заметила, что ребёнок был в сети, но ей не отвечал. Там было всё — от угроз до сладостей за ответ. План созрел быстро. Я написала со своего телефона сообщение Наташе, чтобы та подтвердила, что Маша с ней, а с телефона ребёнка отправила сообщение, что она у Наташи. В этой истории я не хотела быть замеченной Софьей. Надо просто это пережить. Пока я отряхивала ребёнка и вела её на работу к Наташе, запах духов Софьи плотно засел в голове. Мне они так не нравятся, но ощущала бы я их вечно. И именно поэтому мне не надо встречаться с Софьей, видеть её или даже её сообщение, ведь я непременно сорвусь. *** — Зачем мне надо было говорить Соне, что Маша со мной?! Вместо приветствия с порога на меня накинулась злая Наташа. — Потому что это правда, — мило улыбнувшись, я протянула зажатую в руке руку ребёнка женщине. — Она не пошла в школу. Скажи, что забрала её сама. — А почему это не сделаешь ты? — Не могу. Маша с разбегу накинулась на ошарашенную Наташу в деловом стиле, особо не интересуясь нашим диалогом. И её костюмом. — Почему она мокрая? — В снегу валялась. Одежду надо высушить. Всё, я на работу пошла. Мне звонил начальник. А это плохо. Я ни у кого не отпросилась, уходя. А ведь прошло-то минут двадцать. Как быстро они заметили, что меня нет, и как в упор не замечают, какую работу я делаю. — Я знаю, что делать. Но почему ты привела её ко мне-то? — Софья работает, а Маша не сможет сидеть целый день в школе у неё. В свою она не вернётся. А ты ведь шишка большая здесь. Тебе ничего не стоит побыть с ребёнком. — У меня дедлайн в обед будет! — А я в Detroit играла. Зацени тоже. Не дожидаясь ответа, я быстро попрощалась с ребёнком, что уже хозяйничал в телефоне у Наташи, и убежала, пока сама Наташа что-то верещала. Я сделала всё правильно. Точно правильно. На работе мне сделали выговор, отчитывая целый час, хотя по факту меня не было всего сорок минут. Но начальника задобрил утвердительный ответ от нанимателя на один из моих эскизов вывески. Это значит, мы могли успеть до Нового года и уложиться в сроки. *** Работа кипела. Глаза устали от монитора, рука — от вечных правок, а ноги — от постоянного спускания в подвал, внося корректировки. То брус не тот, то размер непонятен. Ещё мне пришлось задержаться на два часа и задержать рабочих, пока хотя бы двадцать процентов не будет выполнено. Как они причитали, напоминая о своих семьях, что их ждут, а из-за одной пигалицы они опоздают. Начальник технично грязную работу перевалил на меня, всё припоминая, что я ушла в рабочее время. Его не интересовало, что ответ на эскиз пришёл совсем незадолго до того, как я появилась на работе. Я была голодная. Злая, уставшая и сонная, плелась домой после того, как опоздала на автобус, по тёмной улице, где лишь лавочки да сломанный фонарный столб были ориентиром моего двора. Не дойдя до подъезда всего несколько шагов, меня окликнули, заставив сердито повернуться. В мыслях я уже была в ванне после плотного ужина, а кто-то нарушил этот великолепный вечер. Сначала я не поняла, откуда доносился звук, рядом со мной никого не было, но, присмотревшись в темноту двора, увидела силуэт. Доля секунды и почти минута непонимания, что происходит. В голове рой противоречивых мыслей, но я продолжаю стоять, всматриваясь в неё. Так долго я не могла видеть её, что сейчас готова просто лицезреть, ничего не говоря. Соскучившись по её заострённым плечам, скрывшимся в пуховике, беспорядочным волосам под пушистой шапкой и такому родному лицу, к которому хотелось бежать. Она — как дом, по которому я очень скучала. Она — как кислород, которого мне очень не хватало. — Привет. Поговорим? Видимо, Софья устала просто стоять в тишине, раз проговорила слова с толикой наезда и недержания. — О чём? Надо отдать мне должное. С тем вязким ощущением её отсутствия в моей жизни я не кинулась к ней, а спокойно проговорила слова. Ограничение мыслей о ней к чему-то ведь должно привести. Не видеть и не слышать. И почти не знать её. У меня же ещё есть впереди жизнь, но я застряла возле неё. Так не пойдёт. — Как будто нам ни о чём разговаривать. Садись в машину, на улице дубак, — недовольно проворчала Софья, скривившись и скрылась в автомобиле, мимо которого я легко пронеслась с мыслями о тепле. Бежать домой или к ней? Что она скажет? Что-то о Маше? И ведь она не глупая, поняла мои намерения перестать видеться только для удовлетворения. Вопреки здравому смыслу и своему спокойному будущему я сажусь к ней в машину и понимаю, насколько я замёрзла. Видя, как я трясусь, Софья прибавила градусы, включила фары и тронулась с места. Наверное, и мой непонятный взгляд она очень хорошо рассмотрела. — Я просто встала в неположенном месте, проезд немного загородила. Выезжать с двора она не стала, а припарковала нас в пустом кармане. Я чувствовала, как колотится моё сердце. Оно хотело выпрыгнуть из груди, как и я — из машины. Нереально волновалась, сидя рядом с ней так близко. Но я рассматривала её. И пусть выглядела со стороны как полоумная, но было плевать. Кажется, она совсем не изменилась, а кажется, что стала совсем другой. Непонятными мыслями и действиями, укладом жизни и просто человеком, которого я больше не знаю. Раньше я легко могла предвидеть, когда она начнёт возмущаться или ей что-то не понравится, даже знала, чем это могло закончиться. Она была колючей, но открытой книгой. А сейчас я сижу рядом с незнакомым мне человеком. — Спасибо за Машу. — Она тебе сказала, что я её нашла? Наконец Софья посмотрела мне в глаза. Это было настолько притягательно и бессильно, что отвернуться я не могла. На её губах дрогнула улыбка, а после она достала из кармана телефон. — Забрала у неё и прочитала переписки. — Она тебе его так просто отдала? — Она была в углу и кричала, что я плохая мать, а вот Лера хорошая и понимает её. Софья говорила это без злобы, с широкой улыбкой и смешинкой в глазах, так по-доброму глядя на меня, словно не видела долгие годы. Наверное, и у меня был такой же взгляд. — Ты смогла затащить её в угол? Сколько она там простояла? — Думаю, после того как я ушла, сердобольная Наташа позволила ей выйти. Мы тихо рассмеялись над ситуацией, пока в моей голове мелькали многочисленные воспоминания, когда Наташа не могла видеть детских слёз и шла на все уступки ребёнку с манипуляциями. Маша сразу поняла, что тётя и конфет даст больше, и телевизор разрешит смотреть дольше. Главное — сделать жалостливый вид. Повисла длинная тишина, но она не была тягучей и неприятной. Напротив — сидя рядом с Софьей и глядя на её близкое лицо, мне было более чем комфортно. Она открытая и добрая. От неё веяло теплом зимнего вечера. — Я заходила к вам домой, — вдруг сказала Софья, и атмосфера спокойствия сразу испарилась. Я напряглась, неосознанно выпрямив спину, пытаясь выловить правильную мысль в беспорядке. Что она делает? Это неправильно, она ведь знает… — У тебя был отключён телефон, а Наташа сказала, что ты работаешь до пяти... — неожиданно начала оправдываться Софья, чем озадачила меня. А потом даже развеселила. Это было забавно — наблюдать за ней, слегка смущающейся и пытающейся оправдать свои действия. Заметив мою улыбку, Софья нахмурилась. — Почему ты улыбаешься? — Ты милая, — пожав плечами, ответила я, рассматривая её лицо. Женщина хмыкнула, закатила глаза и вновь заговорила: — Ты рассказала маме, что мы не вместе. — Ну да, когда-то надо было сказать. — Она очень удивилась, увидев меня на пороге. Кстати, тебя дома ждут пирожки. Да, пирожки с ливером. Его я не ем, но маме это знать необязательно. Она старается, считая, что я его обожаю. Когда-то давно я сделала очень правдоподобный вид удовольствия и восхищения её ужином, заметив, с каким волнительным взглядом она ждала вердикт. А дальше моё враньё, как снежный ком, разрасталось, и признаться уже не получалось. — Да, я знаю. Отчим днём звонил, хвастался, — надеюсь, он, как и обещал, всё их съел. А иначе пиздабольством страдаю не только я. Окоченевшие руки нехотя приходили в движение. Я окончательно согрелась, так и не поняв, где могла так замёрзнуть. Между тем сидеть в её машине и обсуждать пирожки было неловко, но это не мешало мне смотреть на неё, а ей — чувствовать себя спокойно и расслабленно. Я не сторонник морали и до правильности мне далеко, но всё же — она сидит со мной, той, с кем изменяла своему парню, и улыбается. Та желчь, с которой я возвращалась к Лизе, казалось, не лилась только из ушей — настолько я чувствовала себя последним человеком. Какие мы всё-таки разные. — Ты приехала поговорить о Маше или о чём? — осторожно спросила я то, что сама Софья не решалась произнести. Мне хотелось сидеть и разглядывать её, а ещё очень сильно кричать. Обвинять, ругаться и махать руками. Но я сидела смирно: моё раздражение легко могло бы прервать Софью, и тогда причина её приезда испарилась бы. — Ты всегда отличалась нетерпеливостью. — А ты всегда не говорила прямо, — резко ответила я и закрыла глаза, успокаивая внутренний шторм. — Ты куда-то торопишься? Тон её голоса мгновенно заставил меня повернуть голову и посмотреть на выражение её лица. Опасное и настороженное. Её синие глаза почти скрылись под длинными чёрными ресницами — настолько сильно она сощурилась. Не сдержавшись, я тихо рассмеялась, чем ввела женщину в ступор. — Ещё раз скажешь, что я милая? — фыркнула Софья и покачала головой. — С этим трудно поспорить. — Я приехала, чтобы сказать спасибо за Машу. Ты сорвалась с работы и позаботилась о ней. Я бы написала, но твой телефон выключен, так что пришлось узнать у Наташи, когда ты возвращаешься домой. Я подождала, но тебя всё не было, и я поднялась к вам в квартиру. — Мне было несложно, — тихо ответила я, понимая, что её сообщение могла бы прочитать и позже. Но указывать на это не стала. — Хорошо, — кивнула Софья и отвернулась к окну. Судя по всему, её что-то гложило. Она сидела, задумавшись, и всё же не отпускала меня из своей машины. Что-то связывало нас — невидимые нити тревожности и нетерпения. Наконец Софья вновь повернулась ко мне и внимательно посмотрела в глаза. Она уже так делала, тогда в квартире, словно пытаясь отыскать то, чего там не было. И продолжала это делать сейчас. Её взгляд скользнул на мои губы, затем — по всему телу. Я нахмурилась. — Если ты чего-то не можешь для себя решить или в чём-то сомневаешься, то... поделись. — Нет, просто задумалась. Прости. Тяжёлый день... неделя. — Ученики? — я склонила голову и улыбнулась. Возможно, так она выйдет на контакт. — И они тоже. Её губы растянулись в маленькой улыбке, она расслабилась, опустив плечи, устроилась поудобнее. Но в следующее мгновение наклонилась ко мне и, не дав времени опомниться, поцеловала. Быстро, но нежно — от чего мой мозг коротнуло, и я на автомате стала отвечать. Поцелуй углубился, а мои руки уже обхватили её лицо, чтобы придвинуть ближе. В миг стало жарко, не хватало кислорода, а мне хотелось ещё теснее прижаться к женщине с совершенно пустой головой. Всё такое знакомое и любимое, идеально подходящее мне. Нежные губы, острые зубы, по которым я провела языком. В чувство меня привели её холодные ладони, оказавшиеся на моей горячей шее, будто ледяная вода. Я перестала отвечать на поцелуй и попыталась отстраниться, обнаружив себя склонённой к ней в дико неудобной позе. Совсем скоро Софья заметила моё бездействие, остановилась и посмотрела в глаза, всё так же не шевелясь. — Зачем ты это делаешь? — тихо шепчу в её открытые губы, медленно поглаживая большими пальцами её розовые щёки. — Не могу по-другому. Как тебя разлюбить? — её дыхание обжигало мою кожу, а я тонула в синеве её глаз, совершенно не желая прекращать этот момент. — Это неправильно, — мой взгляд скользнул на её полные влажные губы, невероятно притягательные. Я провела по ним пальцем, сражаясь с собственным телом, чтобы не поцеловать снова. — Я знаю, — хриплый голос Софьи отозвался в моём теле мягкой судорогой. Её отстранение стало для меня невысказанным стоном. На миг я закрыла глаза, привыкая к тому, что больше её не касаюсь. А потом вернулась на своё сиденье, глубоко вдохнув и уставившись в двор. — Тебе пора домой. Я тебя сильно задержала, — сказала Софья и, не дав мне возразить, добавила: — Встретимся завтра? В голове пронеслись десятки слов: «Зачем? Для чего? Ты издеваешься?» Но я ответила совсем другое: — Конечно. Я пошла? — Да, иди. Уже совсем поздно. — Лицо женщины украсила широкая улыбка, а её губы до сих пор были опухшими от поцелуя. Уходить совсем не хотелось, но, избегая неловкости, я вышла из машины и помахала ей рукой. Софья не уезжала до тех пор, пока я не открыла подъезд. После я ещё стояла несколько минут, прислонившись к двери, и смотрела на потолок с совершенно глупой улыбкой. Софья — как вирус. От неё не избавиться, пока она сама этого не решит, а моей силы не хватит её оттолкнуть. Предчувствия были неблагоприятные, и совершенно плохие исходы — наши незаметные встречи могут продолжиться, а ложь будет разрастаться, подобно плесени на тарелке. Это ненормально и неправильно. И пока я поднималась в квартиру, как мантру повторяла: я не буду с ней спать. Должна быть опора внутри и хоть какие-то принципы. Но перед её синими глазами я забываю обо всём. То время, проведённое порознь, оказалось совершенно бессмысленным, раз я вновь хочу с ней встретиться. Когда я переступила порог квартиры, мама, словно по будильнику, закричала: «Где тебя носили черти?!» И казалось, в её непрерывном потоке моей бестолковости и безалаберности не найдётся места для моих оправданий. И не показалось. Её задел мой выключенный телефон и приход в десять вечера. А мои замечания, что делает она то же самое, просто не замечая за собой такого, не внушили ей ровным счётом ничего. Отчим попытался встать на мою сторону, когда я приводила железобетонные аргументы вроде её выключенного телефона целый день или странного сообщения: «Езжай быстрее домой». Как будто я могу ускорить автобус! Хотя в тот момент я готова была бежать, а не стоять и пытаться дозвониться до матери. Я думала, ей плохо, а она просто приготовила ужин и переживала, чтобы я успела к горячему. С того времени в моей телефонной книжке появился номер отчима — на всякий случай. В общем, все доводы разбились о: «Ты ещё ребёнок, а я твоя мать, я всегда буду переживать». А через несколько минут — новое: «Вы вообще меня не жалеете». И уже я с отчимом уверяла её, что всё не так. Этот балаган под названием семья продлился до часу ночи. И когда я вышла из ванны и наконец легла в постель, увидела сообщение от Наташи. Неудивительно было его получить — всё-таки Софья узнаёт обо мне у неё. У той, что против нас. 1:33. НатаХа — Ты виделась с Соней? 1:58. — Да. 1:59. НатаХа — Планируешь продолжать ваши украденные встречи? 1:59. — Нет. С закрытыми глазами я ещё слышала звук сообщений, но уже со сладкой улыбкой уходила в мир Морфея. И непонятным образом я чувствовала на своих губах губы Софьи. На следующий день я проснулась раньше обычного, ещё раз приняла душ, приготовила завтрак и пришла на работу тоже раньше. Я всем нутром ждала и подгоняла время, ожидая, когда же напишет или позвонит Софья. А может, она приедет? Но ни до двенадцати, ни после обеда вестей от неё я так и не получила. А написать самой — означало бы поражение. Так я могла показать и попытаться убедить её не играть в отношения с двумя людьми, что у меня тоже есть чувство достоинства, и быть запасным аэродромом не входило в мои планы. И вместе со всей этой кашей я всё равно хотела её увидеть. К концу рабочего дня моей следующей точкой был бар недалеко от дома. Дождавшись, пока весь основной поток спустится в душном и узком лифте, я в гордом одиночестве и в спокойствии покидала работу. Весь день я уверяла себя, что игнорирование Софьи — лучший исход. Мол, она плохая, сказала: «встретимся», а сама соврала, пуская баллы себе в колонку с жирным минусом, где среди прочего на вырванном и расписанном листе значилось: нежелание совместного будущего, отрицание и непринятие меня как равной, использование в своих целях и прочее. В правом столбце в значительно меньшем объёме лишь одно: я её люблю. И в этом коротком, но огромном слове — все человеческие прихоти: теплота, дом, поддержка. Встав утром не с той ноги, она умела поиграть на нервах, добавляя остринки, а вечером, устав от тяжёлого дня, лечь рядом и прижаться к тебе, словно к спасательному кругу, даря нежность. И вот вроде бы я уверила себя в правильности своих действий, желая подкрепиться алкоголем и попытаться забыть вечерний приезд женщины в мой двор, как неожиданно раздаётся короткий звук клаксона автомобиля. Для других он затерялся среди прочих шумов машин, гула людей и лая собак, но мой слух выцепил его из всех звуковых волн. Чёрный Subaru стоял на парковке и терпеливо ждал, пока меня одолевали сомнения. Развернуться и просто уйти, тем самым перекрыв всё, что есть с Софьей? Ведь я её знаю — она больше никогда не сделает ни единого шага ко мне. Или идти к ней? Наша проблема была очевидна, и мы её знали. Я хотела с ней будущего, а она — лишь этого дня. И мне бы прибежать и рассказать, что я не игрушка, ещё раз сказать, что на украденные у него встречи я не готова. Вот только когда она рядом, я не могу делать то, что нас разделит. Медленно падал декабрьский снег, превращая улицы города в труднопроезжаемые. Проходящие мимо люди даже не знали, какой конфликт идёт внутри меня: они лишь бросали свои недоверчивые и осуждающие взгляды на девушку, что стояла посреди дороги и мешала им идти дальше. Дискуссия не продлилась долго — спустя несколько минут я уже сидела в машине у женщины. И не успев сказать и слова, меня заставили слушать и молчать. — Я уже думала, ты не подойдёшь, — очень недовольно проворчала Софья, выглядя рассерженной. Она резко выкрутила руль, сдавая назад, а потом так же быстро выехала с парковки на оживлённую улицу, продолжая говорить: — Машину не узнала? Или почему ты там так долго стояла? Бросая на меня мимолётные взгляды, она то и дело обгоняла другие автомобили, заставив меня вцепиться в дверную ручку. — Нет! Узнала... — Ну тогда зачем продолжала стоять на морозе? Я не успела договорить — Софья прервала, выглядя при этом реально ничего не понимающей. В возмущении пару раз открыла рот, но так и не собрала предложение, чтобы ей сказать. И только тогда я увидела, как она была одета. Наспех: в лёгкой куртке, домашнем спортивном костюме и зимних кроссовках. В повседневной жизни, выходя на улицу для прогулки, она так не одевалась. — Ты опаздываешь куда-то? — А ты догадливая! Как поняла? — рявкнула Софья, при этом посигналив белой «Ладе», что перестроилась без поворотников на нашу полосу. Следом женщина почти неразборчиво пробормотала: — Прости. Я была в шоке. Ведь ещё десять минут назад в моей голове крутились такие замысловатые теории, из которых можно снимать мыльные мелодрамы на пять сезонов: как я одиноко стою под холодным снегом, а её машина ждёт меня. Но реальность была другой. Софья была раздражённой. — Я дома ужин поставила в духовку запекаться, предупредила соседку, чтобы выключила. Она согласилась. Но когда я уже ждала тебя кстати, ты опоздала на пятнадцать минут, — укоризненно выплюнула женщина,— соседка решила вдруг съездить на другой конец города и совсем забыла о моей просьбе. И я бы уехала, но, блять, это пятнадцать минут! И я уверена, что именно в эти минуты ты бы вышла с работы, увидела, что меня нет, и сто процентов включила обиженную девочку. А потом ещё пришлось бы за тобой таскаться... — Ещё?! — возмущённо произнесла я. — Когда это ты... — Ты полчаса стояла и тупо смотрела на меня. Опоздала. А если бы всё было вовремя, то я бы не неслась как полоумная домой, гадая, не валит ли из моей квартиры дым. Ну да, кто мне договорить-то даст. — Ты могла выйти из машины и подозвать меня! — Я уже собиралась! — Но не вышла! Я как дура стояла на морозе! И вообще — попроси своего Глеба выключить духовку. Я не хочу к тебе ехать! Меня одарили таким суровым и непреклонным взглядом, давая понять, что моё желание не ехать к ней домой никого здесь не волнует. Пришлось успокоиться. Ехать оставалось не так много, но мы встали на светофоре, и женщина нервно постукивала ногой, тем самым давая понять — она на взводе. Я решила попробовать перевести её внимание. — Соседку? Ты вроде с той женатой парой не особо общалась. Или это не тётя Люда? — Нет, это не они. Съехали уже давно. Сейчас вместо них недавно заехали молодые девчонки лет двадцати пяти с котом. Периодически просят посмотреть за ним. — Пять девчонок? Уезжают? Они вебкам-модели, что ли? Не заходила к ним — есть там компы, неоновые вывески, огромная кровать? А они красивые? Весело ухмылялась, представив квартиру с пятью людьми. Одного пола да ещё и молодых. Софья на несколько секунд задумалась, но, словно очнувшись, несильно ударила меня по руке. — В смысле красивые? Тебе для чего это? И что такое вебкам? Кровати, вывески? Ты о чём? Я поняла. Софья явно не знала, кто такие вебкамщицы. А если узнает, то как шизоидная мамаша припишет туда свою дочь. Хотя та просто глупые видео снимала, над которыми я то и дело угорала от нечего делать. — Забей, шутка неудачная. Вот видишь — из квартиры не валит дым, всё норм. Мы въехали в её двор, и женщина нетерпеливо припарковалась, перекрыв выезд другой машины. — Тебе надо, чтобы валил? — укоризненно произнесла Софья, вылезая из машины. Она её заглушила, а мне что делать? Ждать её? Хотя она должна скоро вернуться, ведь зажала машину. — Ты чего сидишь? Вылезай, замёрзнешь. — Да я тебя здесь подожду. — Почему ты решила, что я вернусь? — Ну ты машину же поджала. Ей выехать надо будет. — Её хозяин уже давно на Мальдивах, а машину ещё надо от снега и льда избавить. Посмотри на неё. И впрямь: приглядевшись, я увидела лёд под машиной, огромные сосульки с фар и запорошенное снегом стекло. Явно не от одного вечера она стала такой. Время препираться не было, да и говорить женщине, что не пойду с ней, выглядело бы совсем как-то по-детски. Я пошла за ней, осматривая двор, словно не была здесь десятилетиями. Я даже по вечным лужам зимой и отсутствию нормального асфальта соскучилась. Весь путь был в молчании. Софья пропускала ступеньки, перепрыгивая сразу через две, а я еле поспевала за ней. Наконец мы достигли её квартиры, где она сразу в неё залетела и испарилась на кухне, а я, прикрыв дверь, тихо зашла. Я так давно здесь не была... По телу прошла взбудораженная дрожь, пока я медленно осматривала этот коридор. Он был всё таким же, как я его помнила, и вместе с тем казался незнакомым. Когда-то я могла разбросать здесь обувь, скинуть наспех куртку, потому что дико хотела в туалет. А сейчас, словно иностранец в чужой квартире, стою и не знаю, что делать. В квартире приятно пахло, и мой желудок заурчал, давая понять, что я очень голодна. Во рту образовались слюни, которые я поспешно сглотнула, и, переминаясь с ноги на ногу, ожидала Софью. — Ты чего здесь стоишь? Проходи! Она резко появляется в конце коридора с лопаткой в руке и так же быстро исчезает, а с кухни вновь доносятся звуки посуды. — Зачем? — с отвращением осматриваю обувницу. Вдруг там найду галоши сорок пятого размера или куртку её Глеба. — Я думала, мы погуляем на улице. — Я ужин приготовила, а ты голодная. Софья вновь появляется и говорит так невозмутимо, что я опешила. Мы не подруги, чтобы приглашать меня в гости, да и нынешние обстоятельства не предполагают ужин. — Я не голодна. — Да ну, — ухмыляясь, отвечает женщина, скрещивая руки на груди. — Разувайся! Рыба с рисом стынет. — Я же говорю, что не буду есть. Это ты пошли на улицу! — от её взгляда и саркастической ухмылки во мне нарастает злость. — Я никуда не пойду. — А зачем меня тогда сюда притащила? — Чтобы поужинать, Лера. Терпению женщины приходит конец. Она шипит моё имя и начинает идти на меня. Особо уходить мне некуда, разве что обратно на лестничную площадку, но Софья опережает, хватается за мою куртку, начиная её стаскивать. — Тебя как ребёнка надо раздевать? Я быстро оторвалась от её рук, хоть и осталась без элемента одежды, всё ещё находясь в шоке. Откуда у неё такая уверенность в своих действиях? — Я не ребёнок! — громко произношу, смотря в злые и недовольные глаза Софьи. — Тогда почему припераешься? — прошипела в ответ женщина, вешая мою куртку. Она что ли правда не понимает, что творит? — Я не хочу... Не хочу... здесь... там... он. Было сложно составить предложение и не обвинить при этом её. Моё нутро жаждало справедливости, но язык за ним не поспевал. — Ты зачем меня притащила, он же здесь... живёт. Наконец я смогла сказать то, что кипело во мне всё время пребывания здесь. Стало лучше. Словно груз с плеч упал, но ненадолго. Взгляд Софьи сначала был непонимающим, лицо искривилось, когда я начала запинаться, следом бровь выгнулась, когда смогла договорить. — Я тебя не притащила, а привезла. И ничего я не говорила, что здесь кто-то будет, — её невозмутимость поражает. — Ну щас нету, а вообще... — растопырив глаза и помахав руками, я медленно, но уверенно теряла всё своё право на обладание. — И вообще не будет. Если ты ждёшь Глеба, то он не придёт. И не высматривай его вещи, их здесь нет. Теперь настала моя очередь впасть в ступор, пока голова переваривала информацию. Софья закатила глаза. Её всегда выводили из себя мои промедления, и сейчас ничего не изменилось. — Мы расстались с Глебом. Теперь мы можем поужинать? Я для тебя рыбу готовила, а ты знаешь, как я не люблю её разделывать.